Имя, сказанное в тишине

Густой туман покрывал большую часть местности, не давая глазам ни малейшего шанса рассмотреть хоть что-нибудь. Всё казалось одинаковым — деревья, почва, небо. Белёсая пелена ложилась на веки тяжёлым покрывалом, и не было ни верха, ни низа, ни чёткой линии горизонта. Только серый. Только влажный. Только липкий, обволакивающий и тяжелый как забытое воспоминание. Ветки деревьев, чьи очертания проступали из тумана внезапно и агрессивно, словно тени, царапали нежную кожу рук. Они тянулись, как будто хотели остановить, схватить, не отпустить. Зазубренные, острые, они оставляли тонкие полоски — не раны, но следы. Как напоминание. Как предупреждение. Как метка. Ноги словно приклеились к земле. Сырой, холодной, предательски дрожащей под тяжестью тела. Они не двигались. Ни на шаг. Ни на миллиметр. Словно утопали в чём-то вязком, липком. Или может, просто сама реальность застыла. Подавилась. Сломалась. Вздох застрял где-то глубоко в груди. Он не вырывался наружу, только вибрацией отдавался в рёбрах. Там болело. Там сжалось со всех сторон. Словно кто-то положил камень. Огромный, гладкий, чёрный. Он лежал прямо на сердце, не давая ему ни биться, ни замереть. Только давить. Только сжимать. Где-то заорали птицы. Резко. Пронзительно. Как будто предупреждали. Как будто рвали воздух своими криками. Как будто сами испугались. И тут — вода. Под ногами. Мутная. Холодная. Грязная. Не видно дна. Она обволакивает ступни, поднимается выше, намочив брюки, добирается до колен. И всё тело вдруг обнажено. Не в буквальном смысле. Просто слишком открыто. Слишком уязвимо. Кажется, даже воздух царапает. Кажется, даже дыхание жжёт. Кожа покрывается мурашками. Дрожь пробегает по позвоночнику, будто чей-то палец медленно ведёт от затылка до поясницы. Холодный, чужой, но пугающе знакомый. Нил тяжело дышит. Грудь сжимается с каждым вдохом. Он закрывает глаза. Не из-за страха. Скорее — чтобы исчезнуть. Тук. Тук. Тук. Тук. Сердце то стучит, как бешеное, словно вырывается наружу, то вдруг замирает, как неживое. Беззвучное. Пустое. И от этой тишины внутри становится страшнее, чем от любых криков снаружи. Вода всё глубже. Птицы всё громче. Пелена перед глазами всё ужаснее. Она как дым, как тьма, как смерть. И кто-то что-то шепчет. Мужской голос. Хриплый. Словно из самой глубины. Словно пробивается через сто слоёв тумана. Он не говорит — он мычит, стонет. Но смысл проникает сквозь кости: — Ты снова меня забыл. И дышать становится ещё труднее. Воздуха нет. Его как будто выкачали. Тело сковано. Словно не из плоти. Словно из камня. Оно не шевелится. Не двигается. Не слушается. И вдруг — рука. На плече. Ложится неожиданно. И она — костлявая. Сухая. Как сама смерть. Как пепел. Как что-то, что сгорит в секунду. И всё в ней — неживое. И всё в ней — чужое. И дыхание сбивается. Один ритм. Тяжёлый. Бесконечный. Прожигающий изнутри. Словно. Словно. Словно. Словно. — Нил, — шепчет голос. Нил резко моргает. Много раз. Часто. Словно хочет отогнать что-то. Отпихнуть. Вспомнить, где он. Кто он. Что происходит. Перед ним — девушка. Нахмуренная. Она смотрит так, будто заглядывает в самую душу. Её губы не двигаются. Но голос — звучит. Шепчет. Мягко, настойчиво. …Он отдёргивается. Резко, почти с отвращением. Как будто её прикосновение обожгло. И правда — кожа на том месте пульсирует. Горит. Словно кто-то прижёг к ней раскалённый металл. Метка. След. Не физический — хуже. Он внутри. Он глубже. Нил качает головой. Не в знак согласия. Просто чтобы избавиться от остатка сна. От остатка видения. От остатка ужаса. Он пятится. Отходит дальше. Прочь от её пальцев, от её взгляда. Прочь от этого шепота, который будто продолжает звучать в черепе — эхом, тенью, отголоском. Коридор тянется перед ним. Длинный, холодный. Стены цвета серой кости. Пол — скользкий. Потолок — высокий, и кажется, будто с каждой секундой становится выше. Пространство дышит. Оно живое. Оно смотрит. Картины вдоль стен — тяжёлые, мрачные, будто впитали в себя слишком много боли. Они не просто висят. Они следят. Глаз нет, но взгляд есть. Застывший, холодный, липкий как ил. Они будто бы шепчут. Но не словами — ощущениями. Нелогичными, тягучими. Страх. Брезгливость. Угроза. Всё это оседает на коже, впитывается в поры. Рене — так она себя назвала — всё ещё стоит рядом. И в этом взгляде у неё читается нечто странное. Сочувствие? Нет. Скорее — понимание. И страх. Маленький, почти незаметный. Она отводит глаза. И руку прячет в перчатке. Медленно, как будто боясь, что снова причинит боль. Или разбудит ещё одно воспоминание. Её лицо немного разглаживается, когда она видит, что Нил приходит в себя. Хоть немного. Хоть как-то. — Тебе стало плохо? — шепчет она. Её губы не шевелятся. Только голос, словно просачивается сквозь трещины в воздухе. Нил не отвечает. Только качает головой. В сторону. Упрямо, будто отмахивается от самого вопроса. Его взгляд цепляется за одну из картин. Она показывает лес. Озеро. Мрак. Ветви, тянущиеся вверх, как руки утопающих. И это притягивает. Манит. Завораживает. Как падение с высоты. Как соблазн. Как смерть. Нил делает шаг назад. Резко. Будто очнулся. Сталкивается с чьим-то плечом. Слышит смешок. Первокурсники. Группка, сбившаяся у стены. Они шепчутся. Кто-то прищуривается, ухмыляется. Его взгляд пронзает, как иголка в бок. Джек. Похож на потрошителя из старой сказки. Из той, что рассказывают шёпотом у костра. Лицо вытянутое, резкое. Шрам тянется по щеке, будто кто-то пытался вырезать из него человека, да не закончил. С ним, говорят, случилась схватка с вампиром. Говорят, чудом выжил. Сам любит рассказывать, как вгрызался в глотку чудовищу. Но Нил бы хохотнул, если бы мог. Джек — не монстр. Джек — собачонка. Мелкая, злая, кусачая. Та, что крутится у ног и визжит, лишь бы на неё обратили внимание. Вся академия полна такими. Смешными. Злыми. Надменными. И за каждым — тень. Шаги отдаются в пустом коридоре гулко, будто кто-то третий ступает следом. Или четвёртый. Или пятый. Больше, чем их здесь есть. Больше, чем нужно. Нил знает этот звук. Он всегда приходит после. После кошмара. После сна. После напоминания. Он не оборачивается. Нельзя. В этих стенах — особенно — нельзя смотреть назад. Что-то может ответить. Что-то может улыбнуться в ответ. И тогда уже не отвяжется. Рене идёт рядом. Её шаги тише, легче. Как будто она весит меньше, чем её тень. — Не пугайся, — снова её голос. Шепот такой же, как и тогда — не открывает рта, а слова будто сами пролезают в уши. Холодные, но не злые. Нил не смотрит. Только ощущает, как она обходит его, идёт вперёд. Указывает путь. Пальцы её скользят по стене, как будто проверяя, не вывернулась ли она внутрь. Иногда в этих коридорах стены дышат. Они снова проходят мимо той картины. Той, что с лесом. Лес будто чуть изменился. Ветви стали гуще. Чёрнее. Сквозь листву проглядывает фигура. Нил моргает. Дважды. Картина снова такая же, как была. Или нет. Он не спрашивает. Не хочет знать. Первокурсники остаются позади. Их шёпот — жужжание, раздражающее, как комары у уха. Кто-то сдавленно смеётся. Джек, наверное. Нил чувствует, как взгляды цепляются к его спине, как к мишени. Но он идёт. — Прости, — вдруг шепчет Рене. — Тебя не должны были трогать. Пока нет. Он приподнимает бровь, но молчит. — Оно пришло раньше. Или ты раньше увидел. В любом случае, теперь уже по-другому не будет. — Куда ты меня ведёшь? — хрипло спрашивает он. Голос рвётся наружу, как из запертой комнаты. Рене оборачивается. Её глаза — как ртуть, текучие, мутные. — К нему, — тихо отвечает она. — Он сможет понять. Он знает такие сны. И такие касания. Нил не двигается. — Он не из преподавателей. Он старше. Гораздо. Просто слушай. И не вздумай говорить его имя вслух. Он чувствует, как по коже проходят мурашки. От подбородка до пальцев. Всё, что она говорит, звучит неправильно. Но в то же время — правильно. Слишком, чтобы не пугаться. — Идём, — добавляет она почти беззвучно. Коридор изгибается. Свет тускнеет. Магия уходит, будто выдыхаясь. Стены дышат чаще. Воздух тяжелее. Нил чувствует, как сжимается грудная клетка. Снова. Но он идёт. Потому что выбор — иллюзия. Потому что если он останется, он услышит это снова. «Ты снова меня забыл.» А он не хочет помнить. Коридор всё тянется и тянется, будто не имеет конца. Порой кажется, что они идут по кругу — те же окна, та же потрескавшаяся плитка у стены, тот же потолок, где чёрной плесенью расползается нечто, что движется, когда на него не смотришь. Нил не задаёт вопросов. Просто идёт. Иногда, чтобы не сойти с ума, надо идти. Рене чуть ускоряется, словно боится, что за ними тянется что-то ещё. Что стены в любой момент могут сомкнуться, обернуться пастью, проглотить их. И, может быть, она права. — Мы почти пришли, — шепчет она, и на этот раз голос звучит чуть громче, чем прежде. Почти уверенно. Почти обнадёживающе. Поворот. Узкий проход. Дверь, что никак не выделяется среди прочих — разве что резьбой по дереву. Странные узоры, будто написанные когтями. Или пальцами того, кто давно забыл, как выглядят руки. Рене не стучит. Просто толкает дверь. Комната — тёмная, как подвал. Запах пыли, старых книг и чего-то металлического. Воздух густой, будто его не трогали годами. И всё же он здесь. Сидит в кресле, спиной к ним. Силуэт напряжён, но не угрожающий. Просто… неподвижный. Как статуя. Свет от камина отбрасывает на стены странные тени. Они шевелятся. Живут своей жизнью. — Нил, — тихо произносит мужчина, и голос его глубокий, ровный, чуть хриплый. Словно он знал, что Нил придёт. Парень вздрагивает. — Подойди ближе. Не бойся. Здесь ты в безопасности. Рене, не говоря ни слова, закрывает за ним дверь и остаётся снаружи. Нил медленно подходит. Внутри всё ноет — инстинкты кричат «беги», тело дрожит, а сердце будто снова забывает, как быть живым. Но он идёт. Мужчина разворачивается. Ваймак. Седые волосы чуть растрёпаны, но лицо — спокойное, внимательное. Глаза... слишком проницательные, чтобы быть человеческими. Словно он видит не только Нила — но и того, кто шепчет в его снах. Того, кто касался его плеча. Того, кто каждый раз ждёт, пока он заснёт. — Ты начал видеть, — говорит Ваймак. — Слишком рано. Но это уже неважно. Теперь нужно вспомнить. — Вспомнить?.. — сдавленно произносит Нил. — Я не… я не знаю, о чём вы… — Нет. Но ты знал. И ты знал меня. В другой жизни. В другой форме. Ты носишь в себе остатки чужой памяти. Печати. Метки. Тот сжимается. — Это всё сон, да? Голос дрожит, словно сорвался с чужих губ, не его. Словно дитя, потерявшееся в толпе лиц. Он сам себе чужой. Ваймак встаёт. Его движения неторопливы, почти торжественные, как будто каждое слово уже предрешено. Он подходит — шаг за шагом, каждый удар по полу гулкий, тяжёлый, как звук колокола на похоронах. Отдаёт в груди глухо, гудит в ушах, как предвестие беды. — Это — пробуждение, Нил. Всё остальное было сном. Он говорит спокойно, почти мягко, но в голосе — что-то такое, что нельзя ослушаться. Истина, вырезанная ножом по воздуху. Слишком острая, чтобы не оставить след. Нил стоит на месте. Ноги приросли к полу, будто вросли в камень. Хочется бежать, бежать как можно дальше, разорвать реальность, проснуться, проснуться... но веки не поднимаются, потому что он уже не спит. Это здесь — настоящее. Это оно. Соглашаться страшно. — Я... — он сглатывает. Воздух тяжёлый. Горло сухое. — Я не понимаю. — Ты помнишь. Просто не хочешь помнить, — тихо, но с нажимом говорит Ваймак. Он подходит ближе. Рука сжимается за спиной — скрытая угроза или просто привычка? Коридор вокруг кажется чужим. Потолки слишком высоки, стены слишком давящие. Картины наблюдают, шепчут безголосо. В одной из рам — что-то движется. Тень, может быть. Может, взгляд. — У тебя нет фамильяра, — продолжает Ваймак. — Потому что он уже есть. Он с тобой. Был всегда. Нил поднимает взгляд. Впервые за всё время по-настоящему смотрит на директора. И видит: глаза старика смотрят куда-то мимо него. За его спину. — Он ждёт. — Ваймак кивает, чуть в сторону. — Уже устал ждать. И тогда — холод. Лёгкий ветер. Будто двери где-то распахнулись. И голос. Хриплый, знакомый до боли в груди. «Ты снова меня забыл». Нил оборачивается. Там — никого. Только зеркало, мутное, покрытое трещинами. Он видит своё отражение. И — ещё одно. Позади. Слишком чёткое. Слишком живое. Парень с глазами, как ночь. Губы приоткрыты, будто хочет что-то сказать. Но не говорит. Не здесь. Нил пятится. — Это невозможно. Это... это всё... — Это ты. — Ваймак говорит, и больше ничего. Он не приближается. Не уговаривает. Просто оставляет Нила наедине с зеркалом. Из трещины тянется дым. И в этом дыме — очертания пальцев. Касаются зеркальной поверхности изнутри. Зовут. Их разделяет тонкая грань. Пока ещё. Он тянется пальцем к зеркалу — будто во сне, медленно, неуверенно. Стекло кажется прохладным, даже скользким от влажного тумана, но стоит подушечке пальца коснуться трещины — из неё вырывается дым. Он не просто обвивает запястье — он проникает под кожу, словно ищет жилы, вытягивает магию изнутри. Холодный. Живой. Умный. Он знает, кого держит. — Эй... — шепчет Нил, но в ответ — лишь стон стекла. Дым дёргает его руку — мягко, но с напором. Как будто хочет затянуть за собой. Ноги подгибаются под весом силы, неведомой, древней. Мир вокруг меркнет. Стены теряют контуры. Звук исчезает, осталась только дрожь в костях и... тень за стеклом. Эндрю. Он смотрит на него. Не говорит. Но губы чуть дрожат — то ли от ярости, то ли от мольбы. Нил бы остался. Может, сделал бы шаг вперёд. Но что-то в нём кричит. Не время. Он резко отдёргивает руку. Дым исчезает, зеркало гаснет, будто всё показанное было иллюзией. Сердце колотится так, что грудь болит. Лоб в холодном поту. И тут — голос. — Мистер Джостен? Вы в порядке? Он оборачивается. Одна из преподавательниц — молодая, с вьющимися рыжими волосами и глазами, будто светящимися от доброты. Она говорит мягко, заботливо, как к больному: — Я должна была проводить вас по Академии, но вы пропали с общего сбора. Пошли, пока завтрак не закончился. Не бойтесь, здесь легко потеряться в первый день. И вдруг — всё меняется. Воздух становится тёплее, почти уютным. Из окон струится свет. Вдалеке слышны голоса студентов, смех, звон чашек и шум шагов. Академия — всё ещё древняя, всё ещё загадочная, но уже не враждебная. Она как будто дышит — принимает, наблюдает, но не нападает. Нил идёт за преподавательницей, всё ещё держа руку у груди. От пальцев до локтя — лёгкое покалывание. Он молчит, но греется. Не только от солнечных лучей. — Это библиотека. Не пугайтесь внешнего вида — внутри она гораздо больше, чем снаружи. — Там правда есть книги, которые сами себя пишут? — слышит чей-то голос сбоку. — Есть. Некоторые даже спорят с читателем, если тот делает ошибки, — улыбается преподавательница. Она ведёт их дальше — через галерею с ожившими фресками, которые меняют сюжет в зависимости от настроения зрителя; через оранжерею, где светятся цветы, и даже через лестницу, которая поворачивается в воздухе с лёгким звонким смехом, будто сама радуется. — А здесь — главное место встречи фамильяров. Как только пробудится ваш спутник, вы почувствуете, куда идти. Место само вас позовёт, — говорит она, ведя к круглому залу с мозаичным полом и большим окном, залитым светом. Нил стоит, смотрит. В солнечном отражении пола — его силуэт. Только... не совсем его. Там — ещё один рядом. Или кажется? Он вздыхает. Сейчас — утро. Сейчас — светло. Но ночь ещё придёт. И кто-то будет ждать.

---- ≪ °☆° ≫ ----

Через неделю стало ясно: Академия дышала фамильярами. Все — от преподавателей до младших учеников — говорили о них, спорили, хвастались, волновались. Тема фамильяров витала в воздухе, как аромат шалфея после вечернего обряда. Кто-то уже чувствовал, как внутри шевелится отклик. Кто-то — лихорадочно готовился, заучивал древние формулы, читал о символике. В мире магии вызов фамильяра был событием почти священным. Магия не просто соединяла мага и существо — она выбирала, она судила. Успешный ритуал означал союз на всю жизнь, без возможности отказаться или передумать. Но если фамильяр не отзывался — магия могла отвернуться вовсе. А это… было хуже смерти. Так говорили. Так писали в книгах. Так шептались по углам. Нил слушал — и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он не хотел. Не собирался. Магия — это было единственное, что у него осталось. Она укрывала его, словно кокон. Грела, когда всё остальное рушилось. Давала ощущение контроля, когда прошлое угрожало сожрать его живьём. Потерять её — означало стать ничем. Пустотой. Беспомощным телом, которого боятся, а потом забывают. А отец… Даже мёртвый, он продолжал бы следить. Его голос — как клинок, вырезавший правила прямо под кожу. Отец бы сорвал с него кожу, и глазом бы не повёл. И не ради наказания. Ради урока. Магия — была пледом в холодный зимний вечер, руками, что когда-то — может быть — обнимали. А фамильяр?.. Существо, что должно быть рядом всегда, что должно чувствовать его боль, слышать мысли, видеть настоящего Нила? Нет, спасибо. Он не хотел спутника. Он хотел остаться один. Он хотел, чтобы никто не знал, кем он был. Пробуждение фамильяра было актом доверия. А Нил не доверял никому. Даже себе. Поэтому пока Робин щебетала о важности столь продуманного и мудрого создания, а мисс Эбби произносила напыщенные речи о том, как фамильяр укрепляет душу и магию, как это помогает раскрыть своё истинное «я», Нил размышлял над планом побега. Он изначально не собирался соглашаться. Ни на Академию, ни на вызов фамильяра, ни на этот проклятый второй шанс, о котором все твердили, будто он подарок. Он знал, какой ценой дают «подарки». И это была не просто Академия. Это была та самая. Первая. Старая школа, что построена на фундаменте крови и желания контролировать. Та, что породила Систему Деления — магов и фамильяров. Господ и слуг. Та, что с радостью проглатывала нестабильных, ранимых и чуждых, перемалывая их в ничто. Он не хотел туда возвращаться. Когда к нему в дом ввалился кот — массивный, чёрный, с глазами цвета расплавленного золота, — он не стал слушать. Кот заговорил, конечно. Все эти твари умели говорить, когда нужно. И уговаривать тоже. Голос у него был с хрипотцой, ленивый, но тянущийся. Убедительный. Нил захлопнул дверь прямо перед его мордой. — Пошёл вон, — бросил он, игнорируя жалобное мяуканье и когти по двери. Он сидел за столом и не шевелился, пока тот, в конце концов, не ушёл. Через два дня появилось письмо. Оно буквально преследовало его по квартире: скользило по полу, пряталось между книг, ложилось на подушку, будто дышало рядом. Он не хотел прикасаться. Не хотел открывать. Имя, написанное сдержанно, аккуратным почерком, как всегда безупречным: Кевин Дэй. Нил читал его уже в третий раз. Он знал его наизусть. Нил. Если ты читаешь это — значит, всё ещё умеешь злиться. Упрямство у тебя в крови, но я знаю, что ты не идиот. Приди. Я не прошу — я зову. Академия изменилась. Или делает вид. Всё равно нам нужно знать, что с тобой. Я помню, как всё было. Как ты исчез. Как он заставил тебя уйти. Я больше не твой друг, и, думаю, ты этого не хочешь. Но в этом месте нет никого, кто бы понимал, что значит потерять контроль и всё, что было после. Мы оба его потеряли. Твоя магия — всё ещё настоящая. Не прячься. Приходи. — К. Кевин. Они вместе учились в той самой Академии, в Первой, когда ещё были детьми. Когда Нил только начинал понимать, что магия — это не свобода, а кандалы. Кевин был лучшим. Всегда. Его хвалили, вызывали на демонстрации, называли «вундеркиндом». А Нил был… тенью. Несчастным наследником слишком жёсткого отца и слишком яростной школы. А потом случился инцидент. Никто не говорил об этом. Отец Нила исчез. Или — был уничтожен. Или сам разорвал связь с магией. Это была буря, которой никто не дал имени. С Нила стерли воспоминания. Он оказался в другом городе, с другим именем, с замолкшей магией. И никто — никто — из той жизни не приходил. До Кевина. И вот он здесь. Сидит в обеденном зале, за длинными деревянными столами, окружённый юными магами и слишком громкими разговорами. Перед ним — тарелка с безвкусной капустой и брусничной подливой, сладкой до приторности. Есть не хотелось. Но за этим следили, как и за тем, чтобы никто не использовал магию без разрешения, пока не обзаведётся фамильяром. Фамильяром. Существом, которое должно было знать тебя лучше всех. Которое ты не выбирал, но которое выбирало тебя. Которое будет рядом — всегда. Будет чувствовать твою боль, твою слабость, твои воспоминания. Нил невольно сжал вилку. Рука дрожала. Он не хотел никого. Он не мог позволить никому быть настолько близко. Фамильяр — это не союзник. Это цепь. Он видел, как они смотрят на своих магов. С любовью, да, с привязанностью — но и с безусловным подчинением. Они жили только для них. Дышали ими. Это было невыносимо. Это было... страшно. Он не хотел. Но был здесь. А впереди — был день призыва. — Воу, воу, а стаканчик-то за что? — раздался сверху насмешливый голос, тёплый, как утреннее солнце, с лёгким оттенком удивления. Нил вздрогнул. Голос принадлежал Мэтту, сидевшему напротив, чуть выше по ступеням амфитеатра. Он с прищуром разглядывал его, кивая на Нилов кулак. Тот сжимал пластиковый стакан с соком так сильно, что тонкие стенки прогнулись, и сладкая жидкость начала протекать между пальцами. — Волнуешься, — тихо добавила Ден, сидящая справа от Мэтта. Она выглядела почти безмятежно, её голос был мягким, как мех фамильяра, и при этом — почти колдовским. Невозмутимая уверенность тех, кто уже прошёл самое страшное. Её фамильяр — серебристая птица с развевающимися хвостовыми перьями — в этот момент пикировала с потолка, ловко выхватывая хлеб у одного из младших учеников. Тот лишь отмахнулся и пробормотал что-то раздражённое, но не слишком злое. Над головами кружили ещё трое фамильяров: чёрная летучая мышь с мраморными крыльями, полупрозрачная лиса, и нечто, напоминающее миниатюрного дракона, сверкающего между светильниками. Нил отвёл взгляд. Их фамильяры вели себя как дома. Словно это было нормально. Словно они действительно хотели быть рядом. Не из-за магии. Не потому, что были вынуждены. А потому что... любили? Он не верил в это. Рука ныла. Пальцы залипали в липком соке. Размягчённый пластик прогнулся окончательно, и стакан с шорохом смялся, выдавив остатки алой жидкости ему на ладонь. — Вот чёрт, — прошептал он. Мэтт, кажется, колебался между тем, чтобы рассмеяться или предложить салфетку. Выбрал второе. Нил принял её неохотно, но благодарно, не поднимая глаз. — Это нормально, — снова заговорила Ден, её взгляд стал серьёзнее. — Мы все боялись. Даже я. Хотя моя Грета выбрала меня ещё до Призыва. Она просто... появилась. Нил кивнул, но ничего не ответил. Как можно не бояться? Ты вызываешь существо, которое будет связано с тобой на всю жизнь. Которое увидит тебя насквозь. И если ты пустой — оно не придёт. Или хуже — придёт что-то совсем не то. Он не был уверен, что в нём осталась хоть капля того, что может быть достойно Призыва. — Не переживай, — Мэтт легонько подтолкнул его кулаком. — У тебя получится. У тебя... внутри много всего. Я не знаю, что именно, но это чувствуется. Такое не может остаться без отклика. Нил впервые за всё утро посмотрел на него. Мэтт улыбался, немного по-дурацки, но искренне. И в этом было что-то опасное — потому что тепло всегда тянет, даже если знаешь, что сгорит. Он снова взглянул на потолок, где фамильяры парили, как живые отражения душ своих магов. Он всё ещё не был уверен, хочет ли, чтобы его душу кто-то увидел. Но луна уже вступала в нужную фазу. И до Призыва оставались считаные дни.

---- ≪ °☆° ≫ ----

Аудитория дрожала в магической тишине. На доске — не меловой, а парящей в воздухе, как плёнка — всплывали руны, искривляясь при каждом движении руки преподавателя. Он водил пальцами в воздухе, словно дирижировал хором невидимых голосов, и каждый знак отзывался в воздухе шорохом — как если бы стены слушали. Нил сидел почти на краю, в полумраке — дневной свет сюда почти не добирался. Рядом с ним — Элисон. Она никогда не шепталась на занятиях, но сегодня сделала исключение. — Ты опять проваливался, — произнесла она почти беззвучно, глядя на него краем глаза. Её локоть чуть задевал его, и от прикосновения будто пошёл ток. — Неважно, — отозвался он. — Я всё равно не понимаю, зачем мы это повторяем. Мы уже читали теорию. — Потому что, — она чуть наклонилась вперёд, — сейчас это не теория. Это предчувствие. На мгновение он подумал, что она дразнится. Но её профиль был сосредоточен. Глаза слегка прищурены, губы поджаты. Вся Элисон выглядела как струна, натянутая на грани звука. — Тебе снятся они? — спросила она вдруг, не отрывая взгляда от проецируемой схемы соединения магических кругов. Нил помолчал. — Иногда, — признался он. — Или... не они. Что-то. Чувства. Как будто кто-то стоит рядом, но не говорит. Только дышит мне в затылок. Иногда я просыпаюсь с ощущением, что имя уже было на языке. Почти. Элисон кивнула, будто ждала этого ответа. — У меня — ветер. В комнатах, где нет окон. Или голос. Очень тихий. Как будто говорит, но сквозь воду. Я думаю, они… начинают звать. Или чувствовать нас. — Она немного усмехнулась. — Или просто магия дурит голову. Всё возможно. Нил взглянул на преподавателя. Тот всё ещё чертил в воздухе руну за руной, и одна из них — изломанная, как молния — вдруг мигнула. По классу прошёл почти незаметный гул. Чьи-то фамильяры всколыхнулись. Чёрная летучая мышь издала визг и бросилась прочь, исчезая в тени под потолком. Элисон снова заговорила, уже шёпотом: — Я думаю, чем ближе к дню, тем сильнее мы открыты. Не потому, что хотим. А потому что ритуал уже начинается. Он не в один день. Он медленно растекается, как чернила. И мы в центре пятна. Нил кивнул. Он чувствовал то же самое. — Ты думаешь… — начал он, но не закончил. Вопрос не имел формы. Ни «что если не придёт», ни «что если придёт не то», ни даже «что если я вообще не…». Элисон понимала. — Я думаю, если нас что-то ищет, — сказала она тихо, — значит, мы уже дали ему зов. Просто не услышали это сами. И в этот момент вся доска вспыхнула, словно внутри неё зажгли солнце. Руна в центре — спираль, завитая внутрь, — задрожала, будто что-то её тянуло. Один из младших учеников резко вскочил, зажав рот рукой — и фамильяр в его тени взвился, впервые показав себя: змея с прозрачной чешуёй и глазами, как у кошки. На мгновение в классе не было ни дыхания, ни движения. Только свет и дрожь магии. И в этом — в этом пульсирующем, живом ожидании — Нил почувствовал: что-то тоже приближается к нему. Медленно. Неумолимо. Как луна, заходящая в последнюю четвёртую фазу.

---- ≪ °☆° ≫ —-

Высокие деревья тянутся вдоль горизонта, будто цепляются за само небо. Их кроны сомкнулись над головой, образуя тяжёлый, шепчущий купол. Ветки, как пальцы, вытягиваются в воздух, скребутся друг о друга, и каждый шорох — как вздох. Листья шелестят неестественно — не как обычные деревья, а будто дышат, будто знают. Они склоняются ближе, всё ближе, и их шёпот — не просто звук. Это слова. Но разобрать их невозможно. Только ощущения. Словно кто-то говорит прямо в ухо: мягко, интимно, страшно. От этих слов в животе всё сжимается, а вдоль позвоночника ползёт тонкая, хищная дрожь. Нил сгибается, прижимает ладони к бёдрам, словно тяжесть воздуха слишком велика. Кажется, будто мир наклоняется. Как будто лес сам медленно клонится к нему, втягивая внутрь. Ноги ватные. Колени подгибаются. Кости становятся мягкими, как сырое тесто. Ступи неудачно — и они треснут. Хрустнут. Сломаются. Его тело — хрупкий каркас, который вот-вот рухнет. Он моргает, и на секунду кажется, что деревья сменили положение. Ближе. Гораздо ближе. Нил тяжело дышит. Грудь сжимается с каждым вдохом. Он закрывает глаза. Не из-за страха. Скорее — чтобы исчезнуть. Тук. Тук. Тук. Тук. Сердце то бьётся, как бешеное — глухо, не в такт дыханию, — то вдруг замолкает, оставляя после себя глухую, вязкую тишину. Как мрак. Как глубокая вода. Как забытое имя. И в этой тишине слышен голос. Мужской. Старый. Ржавый, как металл. Он не говорит — он тянет. Мычит. Шепчет. А смысл — как холод: проникает в самое нутро, цепляется за позвонки, скребётся изнутри. Нил чувствует, как деревья дышат с ним в унисон. Они знают. Он знает, что они знают. Силуэт мелькает сквозь кромки деревьев, едва уловимый — как дым, как остаток сна, как тень чего-то слишком старого, чтобы помнить. Он появляется сбоку, на миг застывает — и исчезает, как будто растворяется в воздухе. Потом вновь: ближе, ниже, позади. И снова нет. Он движется рывками, перебегая от точки к точке, словно играет в испорченную прятки. Но это не игра. Это охота. Это зов. И он шепчет. Не переставая. Шепчет так, что звук будто растекается по коре деревьев, стекает по мху, ползёт по коже. Слова не громкие — наоборот, почти ласковые. Но от них больно. Они, как иглы, как клинья, врезаются под рёбра, прямо туда, где когда-то билось сердце. Там, где теперь — только глухой, дрожащий ком. «Ты снова меня забыл». Нил сжимает зубы, но голос прорывается сквозь любую защиту. Сквозь уши. Сквозь разум. Сразу внутрь. «Имя даёт силу, а ты его мне отнял». И с этими словами поднимается резь, как будто под кожей кто-то сдирает память ножом. Словно что-то, что было важным, что жило в нём — исчезло. И от этой пустоты начинает болеть всё. Словно рядом с сердцем открылась трещина. Словно там — кровоточит. Тихо. Постоянно. Без шанса залечить. Шёпот не прекращается. Он кругами ходит внутри, всё ближе, всё настойчивее. «Ты знал меня». «Ты звал меня». «А теперь — прячешься». Силуэт появляется прямо впереди, между стволов. Бесформенный, но глаза — два ярких огня. Как свечи в глубоком колодце. Живые. Голодные. Узнающие. И лес перестаёт дышать. Белые волосы, спутанные, как сорванный с неба туман, слиплись от сырости леса. Янтарные глаза горят сквозь полумрак, сияют, как два куска плавленого золота, оплавленного светом. Нил слишком хорошо знал этого силуэта. Своего преследователя. Повелителя своих грёз. Хозяина собственных кошмаров. Он не говорит. Он просто смотрит. Глаза прищурены — не от враждебности, нет. От боли. От усталости, которая древнее времени. Плечи напряжены так, будто вот-вот раскрошатся под грузом, который он несёт. Словно кто-то когда-то положил на его спину камень — мраморный, холодный, с высеченными на нём именами, забытыми и чужими. С каждым его шагом лес гаснет. Листья сворачиваются внутрь. Птицы — замолкают. Воздух становится плотным, как вода. Нил хочет отступить, но ноги вросли в землю. И голос вновь приходит — не снаружи, а изнутри, прямо в грудную клетку, обволакивая рёбра: «Я не забыл тебя». Пауза. Внутри — пустота. «Почему ты забыл меня?». Нил приоткрывает губы. Воздух дрожит между ними, как натянутая струна. Слова льются, медленно, будто вытекают сквозь трещину в стекле. Каждое — вязкое, тягучее, как кровь, как вода, ставшая грязью. — Я… не знаю, — он выдыхает, и голос его ломается. Правда выходит наружу, как нож — раскалённый, тонкий. Острие касается горла изнутри, оставляя ожог на коже, на голосе, на памяти. Ветви над ним затрепетали. Листья захрустели, будто вздрогнули от этих слов. Где-то внутри леса что-то зарычало — приглушённо, сердито, неразличимо. А силуэт всё смотрит. Всё молчит. И его янтарные глаза греют и жгут одновременно. Он не отвечает. Только смотрит. Словно уже слышал это. Словно знал, что так и будет — что Нил всегда скажет «не знаю», когда нужно выбрать. Когда нужно вспомнить. Когда нужно удержать. Нил чувствует, как что-то внутри скручивается. Не от боли — от утраты. Как будто потерял не память, не имя, не человека… а самого себя. Частицу, которую так долго прятал, что теперь не может найти даже по запаху. — Ты ушёл, — шепчет силуэт, и голос его будто срывается с коры деревьев. Он не звучит в воздухе, он звучит внутри. В груди, в шее, в зубах. — Я остался, — продолжает он. — Один. Там, где темно. Где ничего нет. Ни звёзд. Ни сна. Ни тебя. Ветер прорывается между деревьев, как зверь. Рвёт листья, сдирает кору. Холодный. Беспощадный. Нил вздрагивает, будто чья-то рука провела по позвоночнику. Он делает шаг вперёд. Земля под ногами мягкая, как пепел. Как прах. — Я не знал, — пытается снова. — Я не… — Не хотел? — перебивает силуэт. — Или не смог? Нил молчит. Потому что не знает. Потому что, может, правда — не хотел. Или испугался. Или был слишком уставшим. Или слишком равнодушным. Это страшнее. Он опускает глаза. А силуэт приближается. Его шаги не слышны, но каждый будто удар колокола — тук. тук. тук. — Помни, — говорит он. И в этом слове — всё. Приказ. Просьба. Угроза. — Помни меня. Или я заберу тебя с собой.

---- ≪ °☆° ≫ —-

Заходя в зал, Нил сразу почувствовал: воздух колышется от слов. Не магия — слухи. Они ползли по стенам, скапливались в углах, цеплялись к чужим спинам. Шепот был везде. Щепочки — так в Академии называли эти обрывки разговоров, будто щепки с костра: горячие, лёгкие, летучие. У камина, ближе к центру, в голос рассказывал Джек. Дружки обступили полукольцом, впитывали каждое слово. Сам Джек жестикулировал широко, будто на сцене. Его фамильяр — хищный ворон с белой полосой на крыле — сидел у него на плече, щурил красный глаз. Нил остановился, вгляделся. Шепот стал громче — как прилив, нарастающий и липкий. Рене уже сидела за их обычным столом. Она поймала его взгляд и чуть кивнула — жестом, почти незаметным. Нил двинулся к ней, скользнул на лавку рядом. — Что происходит? — тихо спросил он, чуть поворачивая голову, будто боялся услышать ответ. Рене не обернулась. Лишь слегка повернула подбородок. Сказала, не раскрывая рта, будто продолжая пить: — Они опять повспоминали старые легенды. — Каждый год, — буркнул Мэтт, зачерпывая ложкой пунш. — Стоит кому-то шепнуть «мертвый фамильяр» — и всё, понеслось. Он откусил, жуя сосредоточенно. Но глаза скользнули к Джека. — Только в этом году что-то не так, — добавил он уже тише. — Они не выдумывают. Просто пересказывают то, что слышали. От других. А те — от тех, кто видел. Нил ощутил, как напряжение натягивается в воздухе, как леска. Лопнет — и всё, не склеишь. — С чего началось? — спросил он. Рене чуть двинула пальцами по краю бокала. Бесшумный жест. Осторожный. — Джек говорит, что видел в окно мёртвого фамильяра. Не своего. Ни чьего. Он просто стоял. Смотрел. А потом исчез. Это было позавчера. А вчера кто-то нашёл зеркало в седьмой аудитории, в нём отражался человек без фамильяра. Хотя у него он есть. Спит с ним в комнате. Мэтт кивнул. — А сегодня... — он понизил голос, — кто-то оставил послание у двери Заклинательной башни. Из крови. Фраза: «Имя даёт силу». Нил резко вскинул голову. Слова ударили, как по лицу. Холодом, воспоминанием, чужим голосом из сна. «Ты снова меня забыл». «Имя даёт силу, а ты его мне отнял». Шепот в зале продолжал жить своей жизнью. Но теперь, казалось, он знал, о чём именно шепчет. Он будто ожил. Обрёл цель. Направление. И Нил чувствовал, как слова вокруг зала начинают ползти к нему. Через столы. Через разговоры. Как пиявки к тёплой коже. Холодные и прилипчивые. Рене посмотрела на него сквозь ресницы. Чуть кивнула. Почти незаметно. Почти нежно. Но в этом взгляде было слишком многое. Больше, чем он хотел бы знать. Она знала. Он это чувствовал, каждой клеткой, каждым дыханием. Знал, что это не был сон. Не фантазия. Не след ночного ужаса. Это было реальностью. Грязной. Сырой. Настоящей. — У кого-то волк в зеркалах мерещится, — провозгласила Элисон, закатывая глаза. Голос — громче, чем нужно. Презрение — как сахар на стекле: звонкое, резкое. Несколько студентов обернулись. Кто-то хихикнул. Кто-то — наоборот — замолчал. Кевин, сидевший ближе всех, чуть подался вперёд. Его глаза — острые, без тени насмешки — вцепились в Нила. Прямо. Почти через. — А ты? — спросил он шёпотом. — Видишь кого-то? Воздух словно сжался. Нил чуть качнул головой. Не мог. Не хотел. Слова застряли где-то в горле, осыпались пеплом. Он бы соврал, даже если б хотел сказать правду. — Это хорошо, — пробормотал Кевин, отводя взгляд и засовывая в рот кусочек рыбы, как будто между прочим. Но пальцы у него дрожали. Рене потянулась к бокалу. Не спеша. Усмехнулась — уголком губ, будто не к месту, будто по своей причине. Нил знал: она поняла всё. Она смотрела не в его сторону, но знала. Тонкий, странный смех раздался со стороны Джека — его рассказ, похоже, добрался до кульминации. Люди столпились, головы склонились ближе. Кто-то шептал уже вслух, кто-то — себе под нос, будто повторял заклинание, чтобы не забыть. И в этом звуке, в этом жужжании голосов, в этом уютном тепле общей столовой Нил вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Как будто между ним и всем остальным миром стояло зеркало. С трещиной посередине.

---- ≪ °☆° ≫ —-

Книга пролетела мимо него с угрожающим свистом, оставив в воздухе тонкий след пыли. Едва не задев плечо, она резко замерла в сантиметре от полки, как будто передумала ударить, развернулась и вернулась в руки невысокой девушки в тёмной мантии. Ведьмочка стояла на лестнице, криво улыбаясь, и прижимала к себе виновницу происшествия — тяжёлый том в обтрепанном переплёте, украшенном серебряными рунами. — Извините! — пискнула она, пряча лицо за страницами. — Он у меня… вырвался. Нил поднял взгляд. Над ним кружились ещё десятки книг. Некоторые — рвались сквозь воздух, шурша страницами, как крыльями. Другие — двигались медленно, неторопливо, будто плавали в воде. Весь купол библиотеки — огромный, стеклянный, с металлическими переплётами — был заполнен этим безмолвным хороводом знаний. Книги жили своей жизнью. Порой сталкивались. Порой менялись местами. Порой просто зависали в воздухе, будто что-то обдумывали. — Всё нормально, — буркнул Нил, отмахиваясь, хотя сердце ещё билось громко. — Это живая зона? — Да, с третьего уровня, — ведьмочка смущённо поправила волосы. — Я ещё не привыкла к реакциям. Они чувствуют, если ты не уверен в себе. Или если нервничаешь. Он кивнул, будто понял, и пошёл дальше. Библиотека была огромной. Разные колонны окружали всё вокруг — каждая из разного материала. Одна — из белого мрамора, с тонкими прожилками золота. Другая — будто выточенная из чёрного обсидиана, гладкая, зеркальная. Третья — как будто вся из корней: живая, пульсирующая, покрытая мхом и влажной листвой. Они уходили вверх, теряясь в куполе. И чем ближе к ним подходил, тем сильнее чувствовалась разница в энергетике. Некоторые — звенели, как струны. Другие — гудели, как колокола. Одна — даже пела. Едва слышно. На неизвестном языке. На полу — мозаика из символов и карт. Каждый квадрат — как портал в другой мир, другой век, другой стиль магии. Слева — готический раздел, в глубине — алхимический, ближе к центру — этерические практики. Там, в самом сердце, был огромный стол, за которым спали или работали несколько старших студентов. Один храпел в подушку, другой водил пальцем по строчкам, словно читал с закрытыми глазами. Странный запах — пыль, пергамент, ладан, железо — витал повсюду. Застревал в горле, в волосах, в складках плаща. Нил не знал, что именно его сюда привело. Просто ноги сами шли. Он не искал книгу. Он не искал ответ. Он просто… искал. Сон не уходил из головы. Шепот не отпускал. И чем дольше он находился среди этих древних стен, тем отчётливее чувствовал: что-то в нём изменилось. Как будто внутри открылся новый отсек. Тихий. Слепой. Но живой. Он прошёл мимо зала некромантии. Мимо витрины с оживлёнными перьями. Мимо шкафа с заклятыми зеркалами — каждое отражало не того, кто стоял перед ним, а кого-то из прошлого. И вдруг — вздрогнул. Сквозняк прошелестел между полками, как дыхание чужой памяти. Пыль закружилась в воздухе, заколдовав пространство между светом и тенью, между настоящим и тем, что прячется в трещинах времени. Нил шел, не чувствуя ног, будто кто-то вел его за руку — холодную, невидимую. Он не смотрел по сторонам. Не оборачивался. Он знал: за ним наблюдают. Он знал, кто. Зеркало у колонны — больше не просто стекло. Там был силуэт. Белые волосы. Янтарные глаза. Мгновение — и нет. Только собственное отражение. Только искажённый профиль, будто зеркало больше не хотело отражать его правду. — Вы в порядке? — голос ведьмочки звучал приглушённо, словно сквозь воду. Нил не ответил. Он не мог. Горло сжало, дыхание стало ломким, грудь — тяжёлой. Это не случайность. Это не сон. Это зов. Он миновал стеллажи. Лампы позади становились тусклее. Здесь, в глубине, номера книг выглядели как год смерти, а не как каталог. Пыль лежала, как пепел, на корешках. Его пальцы коснулись одного из томов — тонкий, в мятой обложке, с еле различимой подписью: Abraham M. Kells — «О границах и обратных переходах». Он открыл книгу. Чернила вели себя странно: словно только что написаны, тёмные, живые. Почерк был размашистый, резкий, как у человека, спорящего сам с собой. 10 мая Я знал, что не стоило звать его. Но я звал. Мой фамильяр умер вместе с ритуалом — и всё же остался. Ни здесь, ни там. В зазоре между снами и тенью. Я слышу его голос. Не всегда. Только ночью. Только в зеркалах. Только когда забываю, что я ещё жив. Он не винит меня. Он ждёт. Нил пролистал дальше. Рисунки. Фигуры, составленные из линий и символов. Треугольники, вычерченные с одержимой аккуратностью. Метка: «Печать удержания». 14 мая Он зовёт меня по имени. Иногда — нежно. Иногда — с болью. Иногда — с яростью. Но зовёт. Сила имени — вот что держит его. Если бы я дал ему новое имя — он мог бы уйти. Если бы я назвал его вновь — он мог бы вернуться. Я боюсь выбрать неправильно. Дрожь прошла по пальцам. Нил выдохнул, будто только сейчас вспомнил, что может дышать. Словно в ответ — голос. — Моё имя. Ты его знаешь. Холод прошелся по позвоночнику, как лезвие. Нил стиснул книгу так крепко, что она заскрипела в пальцах. Сердце стучало в висках, словно кто-то бил изнутри, пытаясь вырваться. Он не оборачивался. Он не мог. Он зажмурился. Глубокий вдох. Второй. Воздух был плотный, пыльный, вязкий — будто он вдыхал вековую тишину. Когда глаза снова открылись, всё изменилось. Зал исчез. На его месте — полуразрушенное подобие библиотеки. Колонны треснули, часть потолка обрушилась. Сквозь пробоины струился лунный свет, холодный и мертвенно-голубой. Книги были разбросаны, их страницы — словно крылья дохлых птиц — шуршали при каждом движении воздуха. Здесь не было других голосов. Только собственное дыхание и… шаги. Чужие. Медленные. Нил резко обернулся. Никого. Но он знал — кто-то рядом. — Ты же помнишь? — голос эхом отразился в разбитых сводах. Он был тихий, почти ласковый. Слишком личный. Слишком близкий. — Мы были связаны. Когда-то. Нил пошёл вперёд. Не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Всё внутри тянуло его за нитку. За что-то, что он давно потерял. Или — украл у самого себя. Коридоры академии выглядели знакомо и искажённо одновременно. Словно он оказался в воспоминании, которому сотни лет. Стены покрыты трещинами, витражи разбиты, а за окнами — только лунный свет и клубы чёрного тумана. Он не слышал своих шагов. Только голос. — Ты умер, — сказал он снова, будто с упрёком. — А я остался. Зря. Эхо этих слов заполнило зал. Слова легли на пол, на стены, просочились в трещины. Они были везде. — Я помню, — прошептал Нил. Хотя не знал — что именно. Тот смеётся, хрипло, будто через сломанное горло: — Ложь. Ты забыл. Ты отказался. Я ждал. Он идёт рядом. Нил чувствует движение воздуха, холод у щеки. Но в отражении окна — никого. — Я звал тебя, — продолжает голос. — Ночами. Сквозь тени. Сквозь кровь и огонь. Я звал. Ты был моим. Я — твоим. Так было. До смерти. До разрыва. До того, как ты забыл меня — и себя. Нил не отвечает. Он не может. Он не знает, что правда. Но каждое слово будто вспарывает изнутри старую рану. — Почему ты тогда не пришёл? Молчание. Они проходят мимо зала с мозаикой на полу — изображение двух фигур, сплетённых кругом. Один — с крыльями. Второй — с рогами. Под ними надпись, стёртая почти полностью. Осталась только одна строка: «Вместе даже после». — А теперь ты снова здесь, — почти шепчет он. — Но ты не помнишь меня. Не называешь. Не даёшь мне формы. Не даёшь себе покоя. Нил сжимает книгу сильнее. Они доходят до конца зала. Там зеркало — покрытое пылью и трещинами. Его отражение искажено. Но рядом, в нём — он. Белые волосы. Янтарные глаза. Холодный взгляд. Лицо чужое и своё одновременно. — Назови меня, — просит он. — И я скажу, кто ты. Нил качает головой — медленно, словно отказ сам причиняет боль. Он хочет, но не может. Слово крутится на языке, знакомое до рези в груди, до слёз, которые не идут. Но он молчит. И тот, будто не удивившись, разворачивается на пятках. Его движения плавны, лишены звука, будто он сам — не более чем отражение или сон. Он выходит сквозь трещину в стене, шагает в ночь, не оборачиваясь. Нил тянется за ним взглядом, а потом, не раздумывая, идёт следом. Через разрушенный порог, через осколки стекла, в весеннюю ночь, полную запахов и предчувствий. Небо тёмное, но не чёрное. Луна — полная, серебряная, сияет с какой-то почти дикой, живой силой. А рядом — звезда. Сириус. Яркая, сверкающая, она будто пульсирует в такт сердцу. Луна, как озорной спутник, словно играет с ней, пряча свой свет, подмигивая. Это не просто небо — оно дышит. Воздух наполнен влажностью и сиренью. Белой и фиолетовой. Она растёт стеной вдоль старых дорожек, её лепестки трепещут в лёгком ветре, касаясь щеки, как напоминание. Запах — острый, сладкий, почти режущий. Словно память. Он — тот, кто зовёт — идёт впереди. По дороге, которую Нил никогда не видел, но знает наизусть. Она ведёт вдоль старых фонарей, покрытых мхом, мимо статуй, у которых нет лиц. Мимо часовни, чья крыша заросла травой. Мимо теней, что не отбрасывают тел. Нил бежит. Сначала шаг ускоряется, потом превращается в бег. Он не думает — просто несётся, сердце грохочет, дыхание сбивается. Камни под ногами, шелест травы, всё сливается в единый ритм: вперёд, вперёд, вперёд. Он не знает, зачем. Только чувствует — если он сейчас остановится, он потеряет его навсегда. — Подожди! — выкрикивает он, голос срывается. Но тот не оборачивается. Только шаг его становится чуть тише, чуть спокойнее. Будто знает, что Нил все равно догонит. — Кто ты?.. — почти шёпотом. Ответ — ветер. Шорох травы. Песня сверчков. И потом, очень тихо — почти мысль: — Ты знал меня раньше, чем себя. Нил спотыкается, почти падает, но вновь встаёт. Рядом начинает расцветать сирень — прямо у него под ногами, словно время здесь не имеет значения. Он бежит. За ним. За собой. За тем, что давно потерял.

---- ≪ °☆° ≫ —-

Нил не боится Эндрю. Больше нет. Страх был — в самом начале, когда голос звучал из ниоткуда, когда отражение появлялось в стекле, когда глаза горели, как звёзды, что горят в том мире, которого не существует. Тогда он дрожал, просыпался в холодном поту, сжимал зубы, не веря. А теперь — нет. Больше нет. Потому что страх отступает, когда приходит знание. Даже если оно рвёт изнутри. Сидя на занятии, Нил смотрит в окно, сквозь солнечные блики, сквозь отражение собственной тени. Преподаватель что-то говорит о тонких линиях арканического следа, о разделении между заклинателем и сущностью. О том, что не всё можно вернуть. Нил слушает и не слушает одновременно. Он думает. Он много думает. Он чувствует на себе взгляды. Рене, Мэтта, Кевина. Даже Элисон бросает короткий, оценивающий взгляд, прежде чем демонстративно вернуться к своим записям. Они не спрашивают. Они — не глупы. А может, просто боятся слов, которые могут прозвучать. Нил же молчит. Он не отвечает — потому что не знает, что сказать. Потому что всё, что может быть сказано, уже звучало во снах, в голосе, что звал его ночью. В словах, что прилипают к памяти, как засохшая кровь: Ты знал меня раньше, чем себя. Ты был моим. Я — твоим. Но ты умер, а я остался. Зря. Он вспоминает, как во сне — или не во сне — стоял рядом с ним на мосту, где под ногами не было ни земли, ни звёзд, только пустота. Как Эндрю говорил, не глядя, как будто это уже было: — Ты всегда боялся себя. А не меня. И, может быть, он прав. Может быть, всё дело не в Эндрю. А в том, что он с собой утащил. Сквозь стекло окна снова что-то шевелится. Тень в изгибе рамы. Всполох янтарного. На секунду — и исчезает. Нил моргает. Сердце не вздрагивает. Он просто берёт ручку и продолжает писать, словно всё в порядке. Словно это — его обычный день. Словно он уже принял. — Всё хорошо? — тихо спрашивает Рене. Он кивает, не глядя. Но в голове звучит голос: — Всё только начинается. Нил всё ещё чувствует под ладонью гладкую поверхность стола, но он исчезает — растворяется в мягком, старом дереве. Чернила на бумаге больше не пахнут чернилами, а воздух становится плотнее, суше, с оттенком пыли и дыма, как будто где-то рядом тлеет свеча. Он не открывает глаз, но уже знает: он в другом месте. Комната, в которой он оказывается, будто вырезана из времени. Высокий сводчатый потолок, стены, увешанные картинами, которые будто смотрят. Скрип кресла, и тень от фигуры, сидящей напротив — всё это складывается в нечто слишком чёткое, чтобы быть сном. Ваймак не изменился — но его взгляд другой. Тяжёлый. Мягкий. Пронизывающий. Он не улыбается, но его голос, когда он говорит, словно шелестит по воздуху, как шепот листьев под ветром. — Здравствуй, Нил, — произносит он, и в этих словах нет ни укоризны, ни ожидания. Только приглашение. Нил садится, едва касаясь сиденья, словно боится потревожить этот хрупкий покой. Руки складываются на коленях, плечи напряжены, но он не бежит. Он остаётся. — Я расскажу тебе одну историю, — говорит Ваймак, и в кабинете становится так тихо, что слышно, как тикают старинные часы где-то под потолком. Тик. Так. Тик. Так. Нил не отвечает. Он не может. Всё внутри него сжато — и распахнуто одновременно. Будто он стоит на краю чего-то большого. Непонятного. Воздух вокруг дрожит, и в этом дрожании — не магия. Память. Или что-то глубже. Слово, ещё не сказанное. Имя, которое он ещё не назвал. И история уже начинается, хотя слов ещё не было. Ваймак вздыхает, словно собирается с мыслями. Его голос глубокий, ровный, но в нём есть тень — старое эхо, память о чём-то тяжёлом. Он смотрит на Нила не как учитель на ученика, а как человек, что сам когда-то сидел на его месте. — Давным-давно, — начинает он, — в Академии учился маг. Упрямый. Молчаливый. Он не ладил с другими, не верил ни в кого, кроме себя. До тех пор, пока не связался с фамильяром. Связь вышла... необычной. Глубокой. Они не просто делили магию. Они делили душу. Нил замирает. Он не дышит. Не шевелится. Голос Ваймака будто вплетается в воздух, в мысли, в саму суть. — Его звали Абрам, — говорит Ваймак, и в первый раз имя звучит как удар. — И тот, с кем он заключил связь… он был не просто фамильяр. Он был отражением. Эхо его силы. Эхо его боли. Его звали Эндрю. Нил моргает. Мир внутри будто сдвигается на миллиметр — достаточно, чтобы всё стало не так, как раньше. — Они были слишком близки. Слишком. Академия предупреждала. Старые тексты запрещали. Потому что когда душа делится — не пополам, нет, — но врастает в другую, отделить их уже невозможно. Не без последствий. Ваймак делает паузу. Взгляд его становится странно мягким, будто он сам когда-то держал это имя в руках, бережно. — Они были счастливы, — говорит он. — По-своему. Пока не началась война. Не в мире — в нём самом. Сила росла, и связь становилась опасной. Эндрю начал... таять. Он был фамильяром, рожденным из магии, но магия уходила, вытягивалась Абрамом. Или наоборот — слишком глубоко входила в него. Они теряли границу. Нил чувствует, как по спине пробегает холод. — И тогда Абрам испугался. Он не хотел терять. Ни Эндрю, ни себя. Он пошёл в архивы. Глубоко. Дальше, чем позволено. Нашёл ритуал. Запретный. Не чтобы воскресить — чтобы удержать. Привязать. Навечно. Ваймак закрывает глаза. Его голос теперь тихий: — И он провёл его. Один. Под старой башней. В самую длинную ночь. Он вложил туда всё: имя, кровь, душу. И это сработало. Только не так, как он думал. Нил едва дышит. — Эндрю не умер. Но не жил. Он остался. Между мирами. В каждом зеркале. В каждом сне. Его не видели, но он был. И всё, что он ждал — это чтобы кто-то назвал его имя. Чтобы Абрам вернулся. Тишина обрушивается снова. Только тиканье часов. Тик. Так. — Ты не первый, кто его слышит, — шепчет Ваймак. — Но, возможно, ты — последний, кто может закончить то, что он начал. Эти слова будто открывают внутри что-то древнее. Дверь, за которой бурлит нечто давно забытое. Не ужас — зов. Нил закрывает глаза. Он дрожит, но не от страха. Он — проводник. Связь. Память, воплощённая в теле. Его пальцы сжимаются на подлокотниках, но потом отпускают — он позволяет себе упасть в это чувство. А потом — всё исчезает. Кабинет тает, как сон, оставляя только свет. Полная луна висит в небесах — нереально большая, почти синяя. Она отбрасывает отражение в гладь озера, и Нил стоит на берегу, босыми ступнями в траве, мягкой, влажной от росы. Всё здесь знакомо — и совершенно другое. Те же деревья, но их ветви теперь не тянутся, как когти, а обвивают, обнимают, качаются в такт дыханию. Они узнают его. Как будто лес сам помнит. Перед ним — Он. Не призрак. Не тень. Эндрю. Он стоит, как всегда: тихий, крепкий, будто сделанный из напряжения и терпения. Его глаза светятся, но не светом — ожиданием. Его губы чуть приоткрыты, будто он готов говорить, но ждёт. Нил делает шаг. Потом второй. Он не дышит. Не потому что боится, а потому что бояться больше незачем. Всё, что было разорвано — вот оно, перед ним. Всё, что он когда-то отпустил — стоит и ждёт. Он наклоняется. Губы сухие, дыхание тяжёлое. Но поцелуй — лёгкий. Осторожный, как первое слово. Как первый шаг. И когда их губы соприкасаются, мир сгорает. Магия поднимается вихрем, проносится сквозь пространство, и в этом вихре — воспоминания. Они не лезут в голову, они возвращаются домой. Смех. Голос. Шрамы на пальцах. Солнце на полу библиотеки. Руки, обвивающие в ночи. Ссоры. Прощения. Любовь. Всё, что было украдено временем, возвращается к ним. Нил не сдерживает слёз. Они текут, но не как боль. Как очищение. — Эндрю, — шепчет он. Голос дрожит. Но звучит. — Наконец-то, — отвечает Эндрю. Не голосом. Всем собой. И в тот миг всё вокруг вспыхивает мягким светом. Никакого взрыва. Никакого чуда. Только тишина, в которой впервые за долгое время больше нет пустоты. Впервые — полнота. Завершённость. Начало.