медовые глаза

      Окно, распахнутое настежь, впускало в просторную комнату прохладу и тайны весенней ночи. В бархатной черноте неба блестела серебристая полная луна, которая служила заменой любому освещению. Её холодный и мягкий свет расстилался на подоконнике, чертил на полу неровные узоры, серебрил пыль на дубовом столе с давно забытыми документами.       Лёгкий ветер, словно блуждающий ночной странник, едва заметно колыхал тонкий, почти прозрачный тюль, принося с собой еле уловимый аромат цветущей где-то рядом сирени и влажной после недавнего дождя земли.       И сквозь это умиротворенное лунное сияние и тихое дыхание ветра, едва уловимо лились ноты из-под клавиш фортепиано. Нежная, несколько печальная мелодия, казалось, рождалась под уверенными пальцами уставшего музыканта, и стремительно сплеталась из ночных шорохов и тихих вздохов засыпающего сада за окном. Она обволакивала комнату, наполняя её меланхоличным очарованием и чувством тихого, задумчивого ожидания.       Чонсон играл осторожно, неторопливо, словно наполнял мелодию своими переживаниями и тоской. Чуть округлая спина и лениво, но не выглядящие от этого менее умело, плывущие пальцы заставляли приковать к себе внимание. Только изредка взгляд перебегал на профиль Пака, озаренный холодным светом, чтобы сердце в очередной раз пропустило череду ударов.       Чонвон сидел рядом, наблюдая за всей, будто написанной художником, картиной, не решаясь прикоснуться к ней, войти в неё, чтобы тоже стать её частью.       Они не могут быть вместе, несмотря на необъяснимо манящую тягу к человеку, который так умело и любовно обращался с инструментом.       В руках Чонвона помятые и скомканные черновики очередных стихотворений, которые огнём обжигали нежную кожу ладоней и не давали забыть, о ком рекой лились строки на пожелтевшем пергаменте.       О нём.       Чонсон.       Чонвон стоял на перепутье. Ему нельзя находиться здесь. Ему нельзя отказываться от мечты стать вольной птицей и идти собственной дорогой. Ему нельзя ощущать то, что, к сожалению, трепещет теплой надеждой глубоко внутри, глядя на Пака.       Чонвону нельзя влюбляться в того, чье семейство выкупило невинное омежье сердце.       Везде фальшь. А между Чонвоном и Чонсоном нет ни грамма симпатии.       Звуки успокаивающей мелодии внезапно замолкли. Ветер за окном затих, больше не задевая игриво полупрозрачный занавес. Луна замирает на темном небосводе и приглушает своё свечение. Всё кругом исчезает, кроме пронзительного до мурашек взгляда, направленный прямо в потерянные глаза Яна.

Ты заставляешь меня утопать

В твоих больших кофейных чашах.

Ты заставляешь меня тихо умолять,

Чтоб те Моменты были только наши.

      — Вы слишком громко думаете. Что вас беспокоит, carino?       Итальянский Чонсона таял как мед в фарфоровой чашке с горячим чаем. Эта нежность в обращении никогда не давала покоя сердцу Яна. Ни в детстве, когда он украдкой слышал чужое общение Пака со своими приятелями на балах, ни сейчас, когда все ласковые речи обращены лишь ему одному.       Чонвон молчал, пытаясь подобрать хоть слово, в то время как Чонсон терпеливо и покорно ожидал любого ответа.       Ян бесшумно встал и несколько медлительно направился к окну, оперся бедром о подоконник и под ночным освещением пытался разобрать свой почерк на измятой бумаге. Чонвон в тонком ночном одеянии, под которое, как назло, нагло пробирался свежий ветер, посылая по коже спины табун мурашек.       Ян вновь и вновь перечитывал свои записи, кое-где зачеркнутые, а где-то жирно выделенные. Однако взгляд как назло неотрывно прикован к одной фразе.

О чём поёт синица под окном?

Мне утром показалось, что о жизни.

О чём цветёт душистый персик в непримечательном саду моём?

О чём молчит рассвет в моём окне?

О чём горит закат на сумеречном дне?

Возможно, они грезят о тебе.

      Они грезят о тебе.       О тебе.       — Вы чувствуете себя свободным, aimable?       Чонвон не знал итальянского, а Чонсон — французского. Но это ничуть не мешало им понимать смысл слов, обращенных друг к другу. Они научились понимать друг друга на бессознательном уровне.       Пак осторожно накрыл белоснежные и чернильные клавиши еловым древесным клапом и собрал в кучу ноты, на которые за вечер он так и не взглянул. Чонсон всегда играл композиции наизусть или же умело импровизировал.       — Как думаете, можно ли чувствовать себя свободным, когда необходимо следовать желаниям родителей? Быть идеальным во всем, соответствовать всем выдуманным стандартам, где нет места для твоего выбора. Где нет ни малейшего места для частички настоящего тебя.       В голосе Пака не было злобы. На его лице, обрамленное наполовину мраком, виднелись лишь полуприкрытые блестящие от грусти глаза и легкая обреченная улыбка. Всё это было знакомо Чонвону. Чонсон всегда выглядел так, когда речь касалась родителей. Что уж там, Ян сам выглядел точно так же, когда оказывался вблизи своих родственников.       — Вас это обременяет?       Они знали ответ на этот вопрос.       Чонвон смял ещё сильнее пергамент в руках и отложил его в сторону, совершенно не боясь, если бы ветер внезапно захотел разнести рукописи по ночному цветущему саду сирени. Взгляды парней вновь пересеклись, и никто не в силах отвести их в сторону.       — Чонсон, — мелодичное по звучанию имя нежно слетело с губ внезапно как для самого Чонвона, который допустил эту слабость, так и для Чонсона, к которому Ян ещё ни разу подобно не обращался. Замешательство длилось недолго, так как Чонвон взял себя в руки и высказал то, чем так необходимо было поделиться, — я боюсь брака не по любви.       Пак вмиг замер, поражено глядя на Яна, а тот взирал в ответ. С сожалением, со смятением и       с невероятной глубины привязанностью.       — С ранних лет я всегда мечтал быть свободным. Свободным от этих устоев элиты. Быть простым человеком, который не побоится высказать свои мысли и быть за них осужденным. Моя писательская часть души требует воли. Хочется вершить революции, ломать цензуру, делиться своей душой в конце концов, однако… — Чонвон не выдержал и перевел взгляд на слегка пылящуюся крышку фортепиано. В глазах плескался опасный блеск горечи. — Ваши родители посчитали, что я буду достойным и необычным, за счет своего вторичного пола, супругом, поэтому решили выкупить меня. А с моей же стороны согласились на такое заманчивое предложение. Я… чувствую себя породистым зверьком, чья жизнь оценивается в определенную сумму денег. Во мне не ценят мои знания, мои умения, мои таланты. Для всех я лишь диковинка, и это так ранит…       Чонсон встал со своего места, и Чонвон внезапно замолк. Ему есть, чем ещё поделиться, но не смог вымолвить ни одного слова. Не от страха, нет. Чонсон никогда не причинит вреда.       Чонвон прервался от ожидания томимого ответа.       Пак подошёл ближе, снял с себя сюртук и накинул на плечи Яна, заботливо поправляя взъерошенные ветром волосы парня. Внезапно легкие Чонвона обволок любимый запах корицы, который успокаивал израненное переживаниями сердце.       — Ты дрожишь, sole, — шепотом объяснил Чонсон, незаметно переходя на более неформальное общение, которое оба ни разу себе не позволяли в присутствии друг друга.

Вместо слов поцелуй мои руки —

Я пишу ими лишь для тебя.

Если ты занеможешь от скуки,

То прошу: просто вспомни меня.

      Пак бережно взял ладонь Чонвона в свою и оставил еле ощутимый поцелуй на тыльной стороне, после чего Ян ещё долго ощущал призрачное прикосновение мягких губ. Только тогда Чонвон понимает. Он дрожал не только от прохлады весенней ночи, но и от трепетных чувств, которые отзывались приятной негой рядом с Чонсоном. От его осторожных действий, которые не переходили черту дозволенного, но которые (пусть это будет так, пожалуйста) говорили о многом. От его аромата, который невольно заставлял успокоиться, как только тот становился слышим.       — Для меня ты не зверек, и нет никакой у тебя цены, — Чонсон всё так же держал ладонь Чонвона в своей, с нежностью заглядывая в задумчивый взгляд юноши. — Ты бесценен, Чонвон.       Ян внезапно сократил между ними расстояние и врезался макушкой в широкое плечо для того, чтобы Чонсон не увидел навернувшиеся на глаза предательские слёзы.       Чонвону нельзя верить его словам,       но он верил.       Пак крепко обнял подрагивающие от переизбытка чувств плечи и посмотрел на ночное небо, в попытках отыскать самую яркую звезду. Вот только знает же, что самая яркая и драгоценная находилась в его объятиях.       — Я не хочу, чтобы наш брак состоялся только потому, что так хочет кто-то другой, — ещё тише, возле самого уха Яна были оставлены терзания Чонсона.       Чонвон задрожал ещё сильнее, хватаясь за коричневый жилет парня.       — Хочу сбежать, — недолгая пауза и Чонвон поднял голову, подставляя свое лицо под лунный свет, который четко очерчивал мокрые соленные дорожки. — Хочу простой жизни, где за меня не принимают решения третьи лица, где я свободен, где я счастлив…       …где любим всем сердцем.       Чонсон пальцами мягко вытер щеки от влаги, смотря прямиком в медовые глаза.       У них нет «я люблю тебя», но есть:       — Я сбегу с тобой.       Чонвон разрушил все выстроенные «нельзя», заменяя на «можно». Он выпустил свои переживания из заточения, показывая всего себя настоящего, в ответ получив точно такую же откровенность. Они слишком долго ждали, они слишком долго скрывали. Благо, им есть, с кем ответно поделиться бушующим штормом чувств.       Ветер больше не игрался возле окна, внезапным потоком врываясь в комнату и дотрагиваясь до всего кругом; серебристый свет луны стал приглушенным, будто боясь подглядеть за чем-то личным; запах сирени потерялся и больше не имел никакого значения, ведь в комнате наравне с нежным танцем губ сливались по истине дурманящие ароматы корицы и какао, которые вряд ли будет возможно представить порознь.

На языке твоей нежной улыбки,

Буквами очередной моей ошибки,

Словами твоих песен

Я напишу книгу о том, как мир с тобой чудесен.

На языке нотного стана,

Буквами ещё не прочитанного романа,

Словами твоих мыслей

Я напишу книгу, полную прогулок под звёздами и прочих бессмыслий.