Двадцать первая весна

Вначале были туфли. Остроносые, из белой, потертой на сгибах, кожи, без задника и ремешков. «Винтажные», — ахнули девчонки из общаги, когда Анька продемонстрировала им свою добычу с Авито. «Непрактичные, маркие, — мать приподняла выщипанные в нитку брови, провела пальцем по мыску и тут же брезгливо поставила туфли на место. — Лучше б босоножки купила». Аня только вздохнула: еще ни одну ее покупку мать не одобрила, каждую сопровождала ядовитым «лучше бы ты». «Чшшш, шшш» — шипели согласные, вылетая из ее ярко накрашенного рта. Будто не слова, а разъярённые змеи. Спасаясь, Аня развернулась к бабушке. Та ласково улыбнулась внучке: «А мне нравятся, у меня в молодости похожие были, югославские. Не придирайся, Антонина». Захотелось броситься бабушке на шею, обнять и не отпускать долго-долго. «Что хотите делайте», — фыркнула мать и сурово сверкнула глазами. Аня ограничилась сухим кивком. На туфли у нее были определенные планы. В шкафу давно ждал своего часа стеклярус, который Аня теперь торопливо разложила на столе, прикидывая, не понадобится ли ей еще. В ход пошел и заранее припасенный бисер. Каждую бусину Аня нанизала на нитку и пришила к носу туфли елочкой, формируя узор. Сверху украсила стеклярусом. Подумав еще немного, взяла катушку зеленых и красных ниток и вышила разноцветные ромбы по бокам от бисерных елочек. Получились не туфли, а загляденье. «Крутая кастомизация», — одобрили девчонки из общаги, когда Анька показала плоды свои трудов. «Испортила хорошую обувь, — сказала мать, словно не помня, как морщилась при виде туфель неделю назад, — куда в таких ходить?» Аня пожала плечами. Да хоть куда. Лично она была готова носить обновку везде и со всем, яркие туфли отлично сочетались и с любимыми Аней длинными летящими юбками и со струящимися брюками-палаццо. И не беда, что с размером она немного не угадала, и от быстрой ходьбы туфли норовили слететь с узкой ступни на нагретый питерский асфальт. «Ты прям как Золушка, жениха приманиваешь», — смеялась лучшая подруга Ленка, когда Аня, чертыхаясь, в очередной раз догоняла беглянку и натягивала на ногу. Жених и правда скоро нашелся. Ленке вздумалось поискать винтажную сумку в одном из секондов. И пока та привередливо рассматривала ридикюли, Аня сидела рядом на коробке с одеждой, болтая ногами. Выбирала Ленка долго и основательно, в советах не нуждалась, а потому Ане только и оставалось, что грызть яблоко и вертеть головой по сторонам, рассматривая причудливые вещи вокруг. Вон в том углу расшитая перьями вуалетка начала прошлого века, в этом — странная накидка, больше похожая на рыболовную сетку, позади Ленки — целая стопка курток-варенок, а слева… Очередной взмах и одна из туфель взвилась в воздух, описала полукруг и приземлилась возле кроссовок, принадлежащих светловолосому парню в джинсовке. Аня ойкнула и выронила недоеденное яблоко, Ленка рассмеялась, а парень тут же поднял туфлю и подошел к смущенной, покрасневшей Аньке. Заглянул в серо-зеленые глаза, улыбнулся. И Анька поняла, что пропала.

***

Сколько она себя помнила, ей нравилось рисовать. На листочках, на тетрадках, на партах. За последнее Аньке не раз попадало от учителей, а однажды ее даже заставили отмывать свои художества мыльной водой. Получилось плохо: нарисованный черным маркером человечек не пожелал исчезать с зеленой крышки парты, и лишь чуть потускнел под напором чистящего средства. Аньке здорово влетело от мамы, но виноватой она себя не чувствовала. Ни капельки. Знакомые посоветовали ее родителям отдать склонную к творческим порывам дочь в художественную школу, и несколько лет Анька, высунув кончик языка от напряжения, прилежно зарисовывала гипсовых истуканов и кособокие яблоки с подгнившими листками на черенках. Учителя ее старания особо не ценили, придирались. «Живости не хватает», — говорила одна. «Рефлекс не выписан, горизонт завален», — вторила ей другая. И Анька, краснея от досады и натуги, опускала голову и начинала все сначала. Перспектива, свет, пропорции. Античные статуи с пустыми глазницами хранили тайну золотого сечения, оберегали от любопытных взглядов и от нее, от Ани. «Терпение и труд все перетрут», — не уставала повторять мать и протягивала дочери платок, когда Анька в отчаянии роняла слезы на листы с картинами, и те озерами расплывались по бумаге. Тайну золотого сечения Аня все же постигла: закончила художку, но после еще два года не притрагивалась ни к кистям, ни к краскам. Поступила на филологический, о картинах и не вспоминала. Мир морфем поглотил Аньку с головой, слова, раньше такие обыденные, простые, казались теперь волшебными. Словно серые камешки под ногами вдруг превратились в драгоценные изумруды и сияли, переливались на свету. Анька бежит по мостовой, стучит каблучками, и слова отскакивают от парапета чечеткой: корабль, капитан, Кронштадт, крылья, краски… Ритм вдруг сбивается, взгляд утыкается в витрину одного из магазинов. На помятой картонке полыхают алые буквы: "Лучшая корюшка у нас!" Анька любит корюшку за солоноватый вкус и сочный хруст, а потому делает шаг к витрине. С картонки прямо в душу смотрит маленькая рыбка с огромными, похожими на человечьи, глазами. Смотрит и умоляет: "Не ешь меня, я тебе еще пригожусь!" Внутри что-то щелкает, и Аньке уже ничего не хочется: ни спорить с подружками до хрипоты о правильности ударений в словах "звонит" и "договор", ни есть корюшку. Придя домой, она стряхивает пыль с коробки с акварелью, достает лист бумаги и начинает водить кистью. Минута, другая, и на листе проступают рыбьи глаза: синие, тинные, бездонные. С тех пор она пишет без остановки почти каждый день. Рыбы на блюдах, подносах и тарелках, иногда в гордом одиночестве, иногда в компании с цветами или предметами интерьера занимают всю стену возле окна в ее комнате. Яркие мазки света и цвета на мрачном сером фоне. — Красиво, — бабушка рассматривает Анины картины сквозь стекла очков, — чуднО, но красиво. Мама, как обычно, поджимает губы. — И стоило ходить в художественную школу, чтобы рисовать вот это. — Она кивает на стену. — Похоже на наивное искусство, оно давно вышло из моды. Ты что же, забыла все, чему тебя учили? Кто это купит? Аня беззаботно пожимала плечами. Продавать свои работы она не собиралась. Объяснять вечно недовольной маме, что пишет она для души не хотелось, та все равно бы ее не поняла. Ленка, напротив, пришла в восторг от глазастых рыбин, вытащила смартфон. — Анют, ты крутая. — Подруга переходила от картины к картине, наводя на них камеру. — Тебе надо выставку организовать обязательно. Хочешь, я договорюсь, у меня есть один знакомый? — Да ну, зачем это, — пробормотала Аня смущенно. — Как зачем? Нечего корюшке тут тухнуть. — Ленка фыркнула. — Давай аккаунт в инстаграме сделаем с твоими работами, я попрошу репостнуть парочку людей, которые в искусстве шарят? Вдруг ты новая Берта Моризо? Спорить с Ленкой было бесполезно, наметив себе цель, она перла, как танк. Аня покорно кивнула: аккаунт так аккаунт, пусть. Все равно никто не подпишется, а даже если и так, Ленка с ее идеями быстро перегорит и от Ани отстанет. Она ошибалась. Лупоглазые рыбины чем-то зацепили людей, уже через пару недель количество подписчиков у новоиспеченного аккаунта перевалило за десять тысяч. В директ Ани стучались: вы продаете? А за сколько? А можно такую же, но в другом цвете? Поначалу Аня искренне пыталась всем отвечать, но потом сдалась — подключила к делу неугомонную Ленку. — Буду твоим продюсером и ассистентом в одном лице, — хохотала та. — Только давай о проценте с продаж договоримся. К тому моменту, как Аня увидела на Авито туфли, у нее было уже несколько сотен подписчиков, а к инстаграму добавился сайт, где предприимчивая Ленка разместила Анькину биографию, снабдив ее выдуманными деталями. — Непризнанный гений? — Аня сощурилась. — Да будет тебе. — Тебя мать за твоих рыбин шпыняла? — тут же вскинулась та. — Вот. Не верила в тебя. — Зато бабушка поддерживала. — А это указано. — Ленка ткнула пальцем в мерцающий экран. — В Энни неизменно верила только ее бабуля. — Почему хоть Энни? И потом, разве не ты предложила организовать выставку? — Сейчас модно все иностранное, это раз. И так жалостливей, публика любит душещипательные истории, это два. Ты, Анюта, вымирающий вид, за хлеб и воду готова работать. Прям трилобит какой-то. Или корюшка. Та вздохнула. Спорить с Ленкой было и правда бесполезно. С другой стороны, корюшка имела спрос, Ане нравилось писать, а денежное вознаграждение выступало приятным бонусом: надо же на что-то покупать кисти и краски. Приобретение туфель открыло новые перспективы: рядом с пучеглазой рыбой на красной скатерти Аня изобразила свою покупку: расшитый стеклярусом нос и бисерная елочка. — О, у тебя новый период, что ли, Пикассо? — хихикнула Ленка. — Огонь просто! «Новый период» подписчикам приглянулся, туфли нарекли счастливыми. Заказы сыпались один за другим. А потом Анька встретила Антона.

***

Главными качествами Антона были основательность и уверенность во всем, за что бы он ни брался. Формально он учился на последнем курсе юридического, но, как признался сам Антон, работать по профессии не планировал. Еще пару лет назад он вплотную заинтересовался программированием, и теперь подхалтуривал то тут, то там: писал программы, администрировал сайты. Платили неплохо. Не прошло и месяца, как Анька познакомила своего найденного благодаря туфельке принца с мамой и бабушкой. Вечно хмурая Антонина Сергеевна неожиданно заулыбалась, засуетилась, кинулась накрывать на стол. Анька не узнавала собственную мать, та почти порхала по гостиной, расставляя тарелки и наливая суп (мой фирменный. Вы пробуйте, Антоша, не стесняйтесь. Если нужно будет, я подолью, вы только скажите). Бабушка наоборот притихла, и пристально смотрела на гостя через толстые стекла очков. — Анна у нас девушка творческая, — мама произнесла это почти виновато. — Все что-то рисует, придумывает. Баловство, конечно, но раз людям нравится… Она сделала выразительную паузу. — У вас очень талантливая дочь. — согласился Антон и откусил большой кусок хлеба. Аня покраснела, опустила голову, уставившись в тарелку. Мама с Антоном говорили так, словно она была не человеком, а картиной на выставке. Вашему вниманию предоставляется лот сорок девять. Анна Савельева, двадцать лет. Волосы русые, глаза голубые, характер стойкий, нордический. Будущий филолог. Художница. Любительница остроносых туфель и хлеба с горчицей. — Анечка, помоги с иголкой, никак не получается, — подала голос бабушка. Она с готовностью вскочила из-за стола, мысленно благодаря бабушку за помощь. В какой-то момент Аньке показалось, что Антон и мама словно объединились против нее, и теперь все будет по-другому. — Фантазия разыгралась, — решила Анька. — Не стоит обращать внимания. Спустя две недели она переехала к Антону, на съёмную квартиру.

***

— Мне так удобней, — объясняла Аня нахохлившейся Ленке. — Ближе к универу, можно пешком дойти быстрым шагом за пятнадцать минут. Да и места здесь побольше, чем у меня в комнате. Ленка переезд не одобрила, проворчала что-то про совместное житье-бытье и семейную рутину. — Да какая семейная рутина, мы о свадьбе и не думали, — отмахнулась Анька. — Знакомы всего ничего. — Это ты не думала, а он наверняка уже мысленно расписал вашу жизнь на десять лет вперед, — упорствовала подруга. Ленке Антон не нравился. Слишком серьезный, без чувства юмора. Типичный домостроевец. — Вот погоди. — Она взглянула на Аньку исподлобья. — Посадит он тебя под замок в этой квартире, запретит писать. Что тогда делать будешь? Давай что ли об условном сигнале о помощи договоримся. Сможешь на стекле рыбу в туфле нарисовать, чтобы я увидела? — Ой, да ну тебя. Вещи перевезли быстро. Большую часть картин решено было оставить у мамы с бабушкой. — Ну куда их вешать, Анют. — Антон просительно заглядывал ей в глаза. — Я уже о монтаже кондиционера договорился, он полстены займет. А тут для полок нужно пространство. Балкон не к чему забивать. Если что, ты еще нарисуешь, верно? — Напишу. — Поправила его Аня. — Картины пишут. — Угу. — Антон жизнерадостно кивнул . — Вот и славно. Кстати, с годовщиной! Мы уже как два месяца встречаемся, это тебе. Он протянул Ане большую коробку, перевязанную красным бантом. Внутри оказались туфли: лаковые, с двойной перемычкой, на устойчивом квадратном каблуке. Очень стильные. И совсем не в ее вкусе. — Спасибо, — выдохнула Анька, рассматривая обновку. — Спасибо огромное. — Примерь. — Антон заискивающе улыбнулся. — Вдруг размер не подойдет. Я гарантийный чек взял, если что верну. Туфли оказались впору. — Ну вот, — Антон довольно потер руки. — Теперь хоть в театр, хоть на показ мод. А то на эти твои сандалии смотреть было страшно. — Сандалии? — наморщила лоб Аня. — Ну такие, с перьями и вышивкой. Не знаю, как они правильно называются. — А где они, кстати? Аня обвела взглядом комнату, заставленную свертками и пакетами. — Я их выкинул. — Антон пожал плечами. — Отнес на помойку. — Что? Сердце вдруг сдавило, сжало словно губку для мытья посуды, что скрутили в кулаке, а после шлепнули в раковину в кружево мыльной пены. Аня не помнила, как выбежала на лестничную клетку, как летела к мусорным бакам, ничего не видя и не слыша вокруг. Кажется, Антон что-то кричал ей вслед. Туфли она заметила сразу — они лежали на самой верхушке горы пакетов с броским слоганом: «Пятёрочка выручает!» Вот уж выручили так выручили. Компанию туфлям составлял черный кот. Он восседал на куче мусора и нюхал воздух. При виде Ани кот возмущенно мявкнул, сорвался с места и исчез в ближайшей подворотне. — Ты чего нашего Барсика пугаешь? Аня развернулась: со скамейки возле подъезда на нее смотрела незнакомая бабушка и качала головой. — Я не пугаю, — запротестовала Аня, — у меня… — Господь всемогущий! — охнула ее собеседница. — Ты никак босая выбежала, оглашенная? Аня опустила глаза — впопыхах она и правда забыла обуться и даже этого не заметила. — Поэтому они мне очень нужны! — закончила Аня, схватила туфли и нырнула в подъезд. — Аня! — Антон, весь взъерошенный и какой-то помятый ждал ее возле квартиры. — Ты меня напугала! — Не смей. — произнесла она чужим, злым голосом. — Не смей трогать мои вещи. — Хорошо. — Он осторожно тронул Аню за руку. — Я дурак. Ну прости меня. Прости, пожалуйста. Прижимая туфли к груди, она нехотя зашла в квартиру. Отпихнула лезущего обниматься Антона, закрылась в комнате и разревелась. Горько, отчаянно. Хотелось оказаться в другом месте, далеко отсюда. И чтобы рядом была Ленка. И бабушка. — Аня. — Антон тихо постучал в дверь. — Открой, пожалуйста. Давай поговорим. Нехотя она впустила Антона в комнату. — Вот. — Он протянул Ане какой-то тюбик. — Ты же босиком во двор выбежала, могла пораниться. Там вечно битое стекло валяется, дрянь разная… Это антибактериальная мазь, на всякий случай. — Спасибо. — буркнула Аня. — Я больше никогда так не поступлю. — Антон развел руками. — Не подумал совсем. Хотел порадовать, а вышло… Он протянул ей ладонь. — Мирись и больше не дерись. — Мир. — согласилась Аня, шмыгнув носом. Туфли она затолкала под кровать.

***

— И когда ты вернешься? — дышит в трубку Ленка. Аня пожимает плечами, а потом спохватывается: подруга же ее не видит. — Не знаю, — говорит она. — Может, через неделю. Я тогда тебе напишу. — Просто ты уже давно ничего не выкладывала, не отвечаешь на звонки, вот я и… — Все в порядке, — перебивает ее Аня. — Правда. — Ну ладно, — тянет Ленка. — Если что — звони. Анька жмет на отбой и вздыхает. Уезжать не хочется. Идея отправиться на каникулы в Комарово принадлежала Антону. — Подальше от загазованного города, поближе к природе, — соблазнял он Аню. — У меня там дача у друга, он сам в этом году с родителями на юга отправляется, разрешил мне погостить. Поехали! Поплаваем, по лесу погуляем. И Аня сдалась. После первой ссоры, отношения потихоньку наладились, и лишний раз спорить не хотелось. Кроме того, Аня надеялась, что на природе к ней вернется вдохновение. В последнее время с картинами не ладилось: они выходили на удивление блеклыми, скучными. Глаза ее любимых рыбин больше не смотрели прямо в душу, а словно подернулись ряской. Аня пробовала найти новые сюжеты: пыталась писать залив, чаек, даже как-то уговорила попозировать Антона, но его портрет, несмотря на определенное внешнее сходство, вышел скучным и плоским: лицо смахивало на не пропёкшийся блин, а во взгляде читалась затаенная злоба. — Ммм, — Антон долго рассматривал ее творение. — Очень необычно. Я тут какой-то комиксоидный злодей. Аня вспыхнула. — Прости, — Она торопливо провела кисточкой по портрету. — И правда неудачно получилось. — Может, это просто не твое? — Антон похлопал Аню по плечу. — Ты не портретист. — Я уже и не знаю, кто я, — призналась Аня. Хотелось позвонить Ленке и излить душу. Что она, Аня, та еще самозванка, и ее кратковременный успех в инстаграме всего лишь случайность. Нужно снести и аккаунт, и сайт, забыть все, как страшный сон. Заняться делом. Вот Ленка-то удивится, начнет отговаривать. Нет, она позвонит подруге потом, незачем ее расстраивать. Чего доброго возьмет и приедет в Комарово, спасать от Антона и хандры. В чемодане ждали взятые с собой учебники. Волшебные камешки, чье сияние потускнело под гнетом забот. Аня пролистала пару страниц. Слова, всегда такие послушные, летящие, показались ей неподъемными булыжниками. Камень, край, костер, крах. Аня захлопнула учебник. — Ты чего тут грустишь? — Антон уже, должно быть, давно стоял в дверях. — Пойдем пить чай.

***

Вода в июне на удивление теплая, ласковая. Аня каждое утро купается, подолгу загорает на пляже, объедается бутербродами и лениво читает курортные романчики в мягкой обложке. Кисти и краски, давно позабытые, пылятся в углу. Телефон поставлен на беззвучный режим. Вокруг Ани тишина и спокойствие. Никто не донимает ее звонками, никто не просит написать картину, где рыба, блестя чешуей, вспарывает хвостом синюю ткань морской глади. Никто ее не ругает. Антон лежит рядом: кожа обгорела на солнце, волосы выцвели, зато взгляд сохранил цепкость. Антон оберегает Аню от лишних тревог. Ей порой и шевелиться лень, стоит лишь повернуть голову, и в руке оказывается новый бутерброд, приготовленный заботливым Антоном. Экран телефона начинает мерцать, и Аня скашивает глаза на дисплей. Ленка. Наверняка опять будет укорять за праздность. — Тебя нет? — Антон тянется к телефону. Аня устало кивает. Какая же сегодня жара. — Привет, Лена. — говорит в трубку Антон. — Аня сейчас занята. Нет, все хорошо. Могу ее фото прислать, если не веришь. Анька закрывает глаза. Вечно Ленка тревожится по пустякам. — Позвони вечером. Ммм… Хорошо, я сейчас уточню. Антон просительно смотрит на Аню, мол, извини, но твоя подружка… — Я сама вечером ей наберу. — говорит Аня, роняя голову на песок. Возвращение в Питерскую жару дается нелегко: кажется, что воздуха не хватает, и приходится дышать часто-часто, глотками. Квартира встречает их тяжелым, спертым духом нежилого помещения. — Ну и затхлость, — морщится Антон. — Ань, ты б провела ревизию, выкинула все ненужное, а? Разбор вещей занимает целый вечер. В мусорку летят клубки наметенной домашней пыли, обрезки бумаги, пустые коробки. Аня замирает, рассматривая свои винтажные, отделанные стеклярусом туфли. Она что же, не брала их с собой на дачу? Нужны ли они ей теперь? Потрепанные, с отлетевшими бусинами, они кажутся Ане осколком старой жизни. Словно и не ее вовсе. Чуть подумав, Аня решает отправить туфли в утиль. Какой от них теперь прок. Дойдя до баков, она встречает старого знакомого: на горе пакетов в контейнере с отходами восседает черный кот и смотрит на Аню желтыми глазищами. — Посторонись, дружище. — Она водружает туфли на мусорку. Кот фыркает и спрыгивает на землю. Ветер подхватывает пакеты. Один из них взмывает над Аней и летит по воздуху бумажным фонариком. "Пятерочка" все еще выручает, если верить надписи на пакете. Аня зачарованно наблюдает за полетом, что-то вспоминая. Взгляд блуждает по синей подкладке неба и кронам деревьев, внезапно останавливаясь на фигуре в белом платье. Ленка. Ленка, которой Аня так и не перезвонила. Подруга медленно делает шаг вперед. Замечает мусорку, туфли, Аню. Поджимает тонкие губы. Затем разворачивается и уходит, ничего не сказав.

***

(Полгода спустя) — Анечка, передай хлеб, пожалуйста. Звякают чашки, стучат ложки. Аня протягивает ломоть хлеба маме, та одаривает ее улыбкой. — Спасибо. За окном щебечут птицы назло окрестным котам. Весна: еще немного, и полезут первые подснежники, растают последние наплывы снега. В мае у Ани и Антона свадьба, и все разговоры домашних крутятся вокруг предстоящего события. — Приглашения же подготовили? — Мама ерзает на стуле. — Всем отправили, никого не забыли? Аня рассеянно кивает. Всем. Кроме Ленки, рука не поднялась. После той немой сцены возле мусорных баков Аня пыталась связаться с подругой: звонила, писала. Но Ленка поначалу не отвечала, а потом и вовсе сменила номер телефона, сообщения перестали доходить до адресата. Учились они на разных факультетах. Поиск подруги в университете тоже ни к чему не привел: Ленка словно испарилась. — Да забей ты, — посоветовал Антон, наблюдая за расстроенной, мечущейся Аней. — Оно того не стоит. Подумаешь, не перезвонила. И Аня сдалась. Спорить не хотелось. В конце концов, Антон всегда знал, как правильнее поступить, с его уверенностью и основательностью. "Сделал из моей дочери человека", — смеясь, сказала как-то мать. Вроде пошутила, а вроде и нет, но теперь мама гораздо чаще улыбалась Ане и почти не придиралась. "Ваша дочь очень талантлива", — вспомнилось Ане. Лот 49, Анна Савельева, будущий филолог, продан молодому человеку в синей куртке, и возврату не подлежит. Картины, ее картины, до сих пор пылятся где-то в углу спальни маминой квартиры. — А ты больше не пишешь, Анечка? — подала вдруг голос бабушка. Та дернула плечом. — Нет. Это — пройденный этап. Да и таланта у меня никогда не было, так, баловство. Антон поймал Анин взгляд и нежно ей улыбнулся.

***

— А нам обязательно идти на эту выставку? Может, лучше дома останемся? — Ань, ну это девушка моего приятеля организует, не хочется его обижать. Мы ненадолго заглянем на полчасика и все. — Ладно. У Ани гора несделанной домашки и головная боль, и все, чего ей хочется: залезть под одеяло и уснуть под тихий гул телевизора. Ох уж эта светская жизнь. Антон вполне мог пойти один, но раз он так просит… Аня красится перед зеркалом, долго выбирает платье и обувь, останавливая выбор на давнишнем подарке Антона: лаковые туфли на каблуке с двойной перемычкой. — Какая ты красивая, — восхищенно говорит Антон, стоит ей появиться в гостиной. И добавляет с легкой насмешкой: — Моя муза. До галереи они идут пешком, шутят, подтрунивают друг над другом. Настоящая идиллия в пастельных тонах. Выставка оказывается камерной: всего пара залов с развешанными по стенам картинами. Антон, увидев приятеля в толпе, чмокает Аню в макушку: — Я сейчас вернусь, ты тут пока осмотрись. Аня лениво скользит взглядом по стенам. Надо же, она свои кисточки забросила, а кому-то хватило сил и желания довести дело до выставки. Дыхание вдруг перехватывает: с картины на нее смотрят знакомые рыбины. Синий фон, розовый перламутровый блеск чешуи, тинный взор. Как в забытьи Аня переходит от картины к картине, и везде ее встречают похожий сюжет: отогнутый угол скатерти, распластанная на блюде корюшка, остроносые туфли, расшитые бисером. Ей хочется крикнуть о плагиате. Это ее работы, ее творения. Воздуха не хватает, и Аня разевает рот, как выброшенная на берег рыба. — Тебе нехорошо? — словно из ниоткуда материализуется Антон. — Душно, да? — Нет. — Аня, забыв о приличиях, показывает пальцем на картины. — Это мое. Это я писала. Антон озадаченно морщит лоб. — Ты ж вроде туфельки какие-то рисовала, нет? — А разве это не…— начинает Аня и осекается. Рыбины исчезают, сменяясь пасторальными видами питерских улиц: аккуратные серые домики с тюлевыми занавесками, стыдливо скрывающими чужие жизни. Аня в изумлении рассматривает виды города, затем поворачивается к Антону. — Ты же тоже видишь Петербург? — спрашивает она тихо. — Ну да. Ань, может, пойдем домой? Он тянет ее за руку к выходу. На улице Аня останавливается. Мир вокруг вертится каруселью. Тихий, сонный, он вдруг взрывается фейерверком, запахом и звуков. Кот, корюшка, краски, красота. Слова отскакивают камешками от парапета и позванивая, пытаются куда-то лететь. Аня переводит взгляд на Антона: невыразительное лицо с испуганными бусинами глаз, мятое, как скомканный блин. Если добавить капельку охры… Рука хватает невидимую кисть. Да, определенно добавить охры и немного белил. — Аня? — Антон уже почти кричит. — Да что с тобой такое, объясни? Она словно не слышит. Ане кажется, что впервые за долгое время с глаз упала невидимая пелена, и теперь у нее все будет иначе. Можно писать картины, можно помириться, наконец, с Ленкой, восстановить аккаунт в инстаграме и зажить уже полной жизнью. Она с жалостью смотрит на Антона, вот не повезло ему связаться с сумасшедшей. По тротуару добрым вестником летит знакомый пакет. "Пятерочка" выручает, как и всегда. — Со мной все хорошо. — Аня улыбается. — И я от тебя ухожу. Мгновение, и сумерки скрывают ее Антона. Аня бежит по мостовой, и туфли отстукивают знакомую чечетку: крыши, краски, крылья, красота. В свои права вступает ее двадцать первая весна.