Быть полезным

      Разноцветные сухие пряди проходили сквозь пальцы и позволяли себе давно уничтоженной структурой рассеиваться в чужих руках. Последнее, о чём думаешь в такие моменты, — что-либо, кроме этих рук. Бледных, временами так отчаянно дрожащих, не то от хронического холода, в котором жил их обладатель, не то от страха навредить, сделать лишний оборот и потянуть за локон слишком сильно, заставив зажмуриться. Инк ценил такие моменты. Ценил моменты, в которых не он разрешал прикасаться к собственным волосам, а Кросс позволял улечься на его коленях и раствориться в немой ласке, которой никогда не нужны были лишние слова.       — Как думаешь, за всё это время я успел сделать хоть что-то значимое? — художник вздохнул, разрушив длительную тишину, и сделал акцент на одном из последних слов.       Его глаза были закрыты, реакцию Кросса можно было только предугадывать. Вплоть до первого ироничного смешка, сорвавшегося с чужих уст.       Они сидели в слабо освещённой комнате. Вернее, сидел только Кросс — на краю кровати художника, пока тот улёгся вдоль матраса и мостил свою голову на родных коленях. Закрывал глаза, вздыхая, когда чувствовал, как простой перебор сожжённых краской волос переходил в осторожный, едва ощутимый массаж кожи скальпа. Так происходило временами и казалось нормой для их без того бешеных отношений. Просто Инку, как и всем, временами нужна была эмоциональная разрядка, и он находил её в прикосновениях Кросса.       — Что за вопросы? — Крест издал смешок, наблюдая за тем, как расслабляется лицо парня под его руками, и уже мысленно сказал себе, что не остановится в ближайший десяток минут. Видеть Инка таким спокойным, совсем не полным энергии, вечно мечущимся из угла в угол, было не просто редкостью, а настоящим сокровищем. — Ты крутишься у мольбертов всё время, сколько я к тебе ни приду, — он вскинул брови, и даже с закрытыми глазами художник мог слышать в этом тоне искреннее изумление. — И сколько бы мы ни говорили, я только и слышу эти странные разговоры про твои «цветовые теории», композицию и перспективу, — едва заметно съязвил, но точно не со зла, потому что знал, что Инк поймёт его неуклюжий поток мыслей.       Действительно. Кросс любил слушать этот не стихающий ни на секунду лепет и сотни ментизмов возбуждённого художника. Особенно, когда он ловил очередную гиперфиксацию, погружался в недра собственной студии и мог не есть днями, желая закончить новый шедевр, который, по его особенному мнению, точно должен был сотворить фурор в реалиях современной художественной эпохи.       Инк обожал творить шедевры. Такими, какими он их и видел. Такими, какими он их и называл. Шедевром могло стать всё: невероятной красоты закат на вычурном холсте и милая, кривая улыбка, намётанная на краю собственного рукава в порыве мысли.       Кросс помнил, как в импульсе одного из таких наитий Инк принёс на их прогулку аэрограф с таким гордым лицом, словно уже купил весь мир вместе с этой вовсе непонятной взору Монохрома штукой. И это было лучше всего, что можно было найти в любом другом человеке. Его искра, его вовлечённость и эта до ужаса глупая ухмылка, полная радости за то, чего иногда можешь даже не понимать. Но именно эта ухмылка заполняет твою собственную пустоту. Она становится чем-то, что хочется видеть до конца собственных дней, и это вдохновляло Кросса ровно так же, как Инка вдохновляли чужие картины.       — Это другое! — юноша с радужными волосами возразил, открывая глаза и в негодовании поднимая над собой руки, едва не задев этим голову Кросса, за что быстро извинился, но продолжил свой поток мыслей. — То, что я часами могу сидеть с красками, ещё ничего не значит, — он вздохнул, сводя брови к переносице, и продолжил разглядывать собственные кисти. Тонкие, худые пальцы, такие, чтобы любой другой обзавидовался видеть на собственных референсах, и он в какой-то степени гордился ими. — В мире столько всего. Людей, картин, песен, стихов, книг… — на секунду затаил дыхание, возвращая руки к груди и снова закрывая глаза. — Что, если я просто капля в море всего этого безумия?       Инк, вероятно, хотел добавить ещё что-то. Закончить мысль, наконец излить душу, но замолчал, больше не подбирая слов. Рука Монохрома продолжала в успокаивающей манере массировать кожу, и это помогало не так сильно погружаться в странные мысли, временами возникающие в его голове.       — Ты поэтому меня позвал? — Кросс спросил с нежной улыбкой, совсем не похожей на насмешку или лёгкое разочарование, словно его присутствие было важно только в самые тяжёлые моменты. Он знал, что это не так.       — Не знаю, — Инк пожал плечами, выдыхая. — Просто хотел отдохнуть от всего этого.       С эмоциями было трудно. Так было всегда. Инк был таким всегда. Неуклюжим, весёлым и жизнерадостным. Он любил быть таким и ненавидел встречать периоды, которые неизбежно следовали за всей той страстью, которой он жил, когда творил. Но у каждого творца, будь он художником или поэтом, были собственные чёрные полосы, и, честно говоря, чем дольше Инк во всём этом жил, тем сильнее боялся впадать в эти периоды. Он оттягивал их столько, сколько себя помнил. Не давал себе думать, оттого и закрывался наедине с красками, не позволяя ничему другому пробираться в его мысли. Даже самому Кроссу.       А потом на стенах появлялись стихи. Сложная лирика, которой живут все. Не всегда разборчивые, иногда без рифмы как таковой, но всё равно отголоски чувств, с которыми Инку было сложнее всех других. Ему, как художнику, казалось бы, было доступно всё. Он жил красотой того мира, который его окружал, жил песнями, которые не выпускал из ушей, и дышал текстом, который временами писал краткими заметками на первом попавшемся под руку листочке, что совсем скоро окажется закреплён канцелярской кнопкой на доске, заполненной другими, точно такими же набросками, полными собственных сомнений, зарисовками и по-настоящему греющими душу фотографиями. С Кроссом, с Дримом, со всеми, кто однажды приложил руку к тому, чтобы сделать его счастливым.       Тишина между ними продолжалась всего несколько минут. Художник тихо отдыхал, а Крест не мог отпустить тот вопрос, что был задан ему в самом начале. С каких пор Инк сомневался в собственном творчестве? Он горел, как солнце, горел столько, сколько Кросс его знал, иногда, как феникс, сгорал насовсем, обращался в пыль и утопал в печали, но всегда вставал на ноги. Неужели сейчас что-то могло пойти не так?       — Если уж и говорить обо всей этой теме с «каплей в море»… — Кросс вздохнул, продолжая едва заметно улыбаться, когда пытался подобрать не пустые, но и не слишком острые слова, и провёл ладонью по лбу низлежащего, снова накручивая на указательный палец один из локонов, выбивающийся из неаккуратно подстриженной чёлки. — То ты будешь целым океаном.       Он уловил смешок со стороны художника и заулыбался ещё сильнее, понимая, что говорит то, что нужно, отчего продолжил:       — Серьёзно, словами не передать, сколько всего ты уже сделал.       Инк приоткрыл глаза, сначала кидая взгляд на Кросса, а после поворачивая голову в сторону. С этого ракурса можно было увидеть часть остальной комнаты. Вокруг царил беспорядок. Чаще всего он называл его «творческим», но теперь… Уставший и измотанный, почти замыленный мыслями взгляд видел во всём этом никому не нужную кучу барахла, которое он раскидал ещё утром в попытке сделать что-то… дельное.       — В чём смысл количества, если всё это бесполезно? — спросил тише обычного, всё ещё смотря в сторону.       — Ну-ну, перестань, — Крест настойчиво надавил указательным пальцем на его лоб, заставив зажмуриться и едва слышно ойкнуть. — Это говорят твои внутренние черти, — усмехнулся, наконец поймав зрительный контакт, и продолжил более уверенно. — Ты самый невероятный из всех, кого я встречал, Инк. И твоё творчество такое же невероятное, как и ты. Картины же всегда отражают своих авторов, да? Или как ты мне говорил?       — Да, вроде того, — Инк усмехнулся, кивая, и снова поднял взгляд на парня. — Ты запомнил?       Кросс только пожал плечами, состроив невинное лицо, вроде: «Ты что, да я бы никогда», принёсшее ситуации ещё больше комичности.       — Серьёзно, я устану перечислять то, за что ты когда-либо брался, — Крест продолжил свой монолог. — Ты рисуешь, пишешь, учишься шить и… Кто-то, кроме меня, вообще знает о твоём увлечении флейтой? — он издал смешок, почти подстрекая.       — Нет-нет, — Инк рассмеялся то ли от чужого тона, то ли от лёгкого смущения. — Дрим когда-то знал. Но играю я только тебе, — он приподнял уголки губ и в какой-то момент задрал голову, словно кот, что пытается приласкаться, когда его затылка касаются любящие руки.       Кросс покачал головой, почти негодуя от этих слов. Хотелось заставить Инка поделиться с миром очередным невероятным талантом, о котором не знал фактически никто, хотя всё всегда лежало на поверхности.       — Ты вдохновляешь меня, Инк, — не сдержался и мягко прошептал, снова с усердием зарываясь в волосы под рукой и прощупывая каждый его локон. — Ты даже не представляешь, как.       Всегда хотелось сказать больше, чем мог он себе позволить. Крест боялся упасть лицом в лужу смущения и лёгкой неловкости, зная, что однажды точно расскажет о том, что пылится на подкорке его собственных мыслей. Сотни собственных стихов о спасении и свободе, которые он обрёл вместе с этим несерьёзным, временами действительно неустойчивым, но таким пылким комочком счастья. Час от часу действительно комочком, перед которым достаточно только похлопать по коленкам, и он сам подберётся ближе. Прижмётся, приласкается, и вы оба забудете обо всём, что могло гложить.       Кросс был поэтом. Самым тихим из всех возможных. Он не умел рисовать и, возможно, никогда не смог бы погрузиться в процесс создания того самого «шедевра», как это всегда делал Инк, но он всегда писал о том, что чувствовал. Вероятно, он не дошёл до той степени доверия и самоотверженности к собственному творчеству, чтобы делиться им с кем-то кроме своих серых стен. Но Инк знал, он видел, временами натыкался на эти незаконченные, но полные чувств зарисовки, а однажды, как обычно приводя свою доску в порядок, отсеивал те кучи набросков, которые клеил по временной надобности, и наткнулся на совсем чужой. Настолько же чужой, насколько родным был почерк, выписывающий буквы на тонкой бумаге. Тогда Кросс оставил несколько срифмованных строчек в его доме, в них упоминая глаза Инка и почти восхищаясь. С тех пор художник не мог сомневаться в пристрастии своего парня писать мадригалы. А что плохого в этом было? Вовсе ничего.       — В заледеневших пальцах сохранял покой… — Инк снова прикрыл глаза, кажется, расслабившись, и тихо зашептал. Рука Кросса дрогнула у его макушки и на секунду покинула голову.       — Эй, это мой стих?! — он чуть поднял голос не то в смущении, не то в испуге и словил на себе блеск приоткрытых глаз, сливающийся с гордой, ехидной ухмылкой.       — В песнях и стихов отрывках… — Инк продолжил, на ходу вспоминая те строчки, которые так старательно впечатал в свою память, не желая случайно забыть, и внезапно оказался сбит Монохромом, который завершил первую часть куплета:       — Я всегда был твой.       Инк рассмеялся, подняв на него взгляд.       — Ав! Я хотел закончить!       Кросс покачал головой, в успокоительном жесте кладя на его глаза ладонь.       — Читай мои стихи вне моих ушей, пожалуйста, это смущает, — прошептал, кажется, за рукой скрывая свой собственный румянец и кривую, но безумно счастливую улыбку.       Инк продолжил самодовольно улыбаться и потянулся к руке, что закрывала его лицо. Схватил Крестика за запястье и поднёс то к губам, оставив на внутренней части ладони едва ощутимый поцелуй. Кросс смущённо закатил глаза, очевидно, привыкший к таким жестам, что не мешало ему из раза в раз дуть щёки.       — Но они же такие красивые! — юноша снова возмутился на просьбу умалчивать о таком невероятном таланте и сжал в своей руке кисть парня.       Крест замотал головой, уже даже не пытаясь отыскать какой-то остроумный ответ, зная, что Инк найдёт против него ещё с десяток аргументов. Когда дело доходило до творчества, он действительно был неостановим.       — Значит, мы заключаем сделку? — Кросса внезапно посетила идея, и он сверкнул глазами, возвращая взгляд на лежащего у его колен парня. На лице Инка можно было прочитать искренний интерес. — Я пишу тебе стихи, а ты не перестаёшь творить. Для меня и для себя, — он с нежностью провёл по волосам художника, тихо вздыхая.       Тот лежал в тишине какое-то время, словно это предложение правда поддавалось каким-либо раздумьям. Радостно улыбнулся во все тридцать два зуба и кивнул. Лучше сделки быть и не могло.