ЛКСС

      День выдался неприлично солнечным, нестерпимо ярким, будто горячечный сон. Лазурное небо, ленивые, густые облака — молочная пена, разбрызганная каким-нибудь неумелым новичком-кофеделом. Город раскалён: мерцает слепыми стёклами, вывесками, редкими зелёными аллеями и клумбами. Этакое опиумное марево, разливающееся по узким улочкам, проулкам, дорогам и площадям.       Он вывернул руль, вошёл в поворот, тихонько намурлыкивая себе под нос, подпевая Синатре в динамике авто. Мистер Мур — человек очень нужный. Эта мысль всякий раз приятно почёсывала непомерное эго. Единственный минус в бытности крайне нужным — ха-ха — ни минуты покоя. Аластор не планировал сегодня выходить из дому, более того, надеялся отдохнуть, повести день в праздной лености, быть может, выбраться на иной уютный летничек: цедить вино под навесом и читать какого-нибудь По, злорадно наблюдая за суетливыми болванками-человечками, спешащими по их псевдо-важным делам. Ал получал извращённое удовольствие, ставя свой собственный мир на паузу, созерцая хаотичную наружность.       Увы! Планам не суждено было сбыться. Не сегодня. С одной стороны в пору бы расстроиться, но с другой же, всегда приятно иметь в должниках босса, который в довесок, предварительно лебезил, клянчил и унижался, упрашивая своего лучшего ремесленника подсобить с тяжёлым клиентом. Приятно, не так ли? А ведь за это ещё и заплатят! Перспективы чудные.       Снова поворот, короткий переезд по мосту, родная парковка, его место. Мистер Мур лениво выбрался в солнечное нутро улицы, поправил солнцезащитные очки и лацканы пиджака, вгляделся в зданьице места своей службы и с лёгкой улыбкой вошёл с неприметного заднего входа.       Бледная администраторша аж привстала, чуть завидев мужчину. Мягкая коричневая пелена сползает с глаз вместе с линзами очков. Мистер Мур приветливо, ласково заулыбался, приблизился к стойке в пустом холле и опёрся о краешек локтем.       — Ай-яй-яй, миссис Лидс, — пропел мужчина негромко и повернул голову в сторону. — Что с лицом, душечка?       — Мистер Мур, тут такой кошмар, — зашептала милая Дафна, выпучив свои водянистые глазёнки. Она сжала губы и закусила нижнюю. — Чёртовы итальяшки! В жизни не встречала таких стервозных истеричек, — прошипела на ухо Муру тихо-тихо, так, будто вышеуказанные стоят рядом и могут услышать, будь она чуть-чуть громче.       — Знаю. Всё знаю, дорогуша, — довольно тянет Аластор. — Однако, мисс Лидс, как не стыдно! Желание гостя — закон, при любом уровне стресса! Вам ли не знать. Вы же у нас такая бойкая и сильная барышня! Что за непрофессионализм? — Аластор щурится, немножко журит, но только для того, чтобы насладиться растерянным и пристыжённым личиком коллеги — совсем чуточку. Мур не затягивает, не захлопывает крышку ловушки, он смеётся и качает головой. — Шучу. Шучу, разумеется, мисс милочка! — девица в ответ растерянно хлопает глазами, тупится в пол и дёргает уголками губ, явно не понимая, какую эмоцию ей следует использовать. — Ну-с, и где эта катастрофа?       — В приёмной.       — Как зовут?       — Арьель Леоне. И, мистер Мур, — запнулась, закусила губу. — Аккуратно, пожалуйста.       Мистер Мур не сдержал снисходительной, отеческой улыбки. Милая девочка! Знала бы ты, скольких таких этот нужный человек повидал за свою долгую карьеру, не открывала бы рта и вовсе! Аластор удержал поток желчи, благодарно кивнул, отсалютовал ладонью от виска и развернулся на пятках лицом в коридор. Мягким котом он заскользил по пространству до нужной двери. Остановившись, чуть помедлил, нацепил на лицо самую сдержанную, вежливую улыбку, вошёл в небольшую полу-пустую комнату, взглядом нашарил изящный тонкий силуэт около окна. То была красивая молодая женщина, облачённая строгой чёрной двойкой: фактурное смуглое лицо, на котором ярко выделялся горбатый нос, красные губы и зелёные глаза. Занимательной деталью Аластору показались неправильно белокурые волны волос, собранные в низкий хвост. Мистер Мур присмотрелся, пытаясь понять: родной цвет или нет?       — Вы — мистер Аластор Мур? — выплюнула, словно коп на допросе.       — Виновен, мисс Леоне. Каюсь, — заложив ладони за спину, он приблизился и замер в паре шагов. — Полагаю, дела наши не слишком хороши, коль вы были так настойчивы в желании работать именно со мной?       — Буду откровенна, мистер Мур, — хмыкнула женщина и сверкнула-порезала зеленью глаз. — Моё время уже потратили изрядно. Я знаю, что вы — мастер своего дела. Через три часа нам нужно быть на другом конце города. Запрос один: он должен выглядеть потрясающе. Если управитесь, моя семья заплатит двойную цену за срочность и издержки, — сухо отчеканила гостья. Аластор чуть приподнял бровь, почти восхитился: женщина-цербер. Об их семейке в городке всегда ходило много слухов. Мистера Мура они стороной не обошли. До сего дня Ал имел удовольствие лишь по касательной знаться с низшими слоями клана Леоне. И вот вам! Нате! Венценосная особа собственной персоной. Думается, кто-то знатно влип. Это значит, что и папаша объявится с благодарностями, если будет доволен работой. Хорошее знакомство. Правильное.       — Мисс Леоне, крайне польщён оказанным доверием, — тихо, почти нараспев обронил Мур, чуть склонив голову. — И всё же должен спросить: есть ли у «него» имя и могу ли я получить фото? Простите, дражайшая, ещё по опыту с театра знаю, что любого рода срочности подразумевают под собой травмы, а следовательно — искажения внешности, — уклончиво, очень деликатно продолжил Аластор и застыл в моменте, увидев, как дрогнули брови женщины.       — Мне казалось, вас уже ввели в курс дела, — хмыкнула Арьель Леоне и засуетилась, обернулась к софе, где оставила сумку. — Вот же… Чёртов придурок! Вечно мне приходится за него отдуваться!..       — Не рискнули, — скрывая веселье в голосе, поддел Мур и через пару минут получил маленькую фотокарточку, отпечатанную на хорошей глянцевой бумаге. Уголки губ мужчины нервно дрогнули, глаза сошлись в едкий такой прищур.       — Энтони — мой брат, — пояснила мисс Леоне. — Подробности вам не нужны, но в общем, дел он наворотил. Уж простите за настойчивость, но постарайтесь это исправить. Договорились? — женщина щелкнула пальцами, отвела взгляд в сторону, закусила губу, опустилась на софу и взялась вновь копаться в сумке. И брат и сестра в один день! Какая честь, однако! Какая прелесть!       Аластор покорно замер в ожидании, с интересом вглядываясь в зелень глаз на фотографии. Оказывается, у старого льва хорошо выходило не только разворовывать город, но и делать детей. Вот только если в мисс Арьель булатность и отцовский хват видны невооружённым взглядом, то в этом мальчике… Утверждать мистер Мур не станет, но есть у него ощущение, что Энтони Леоне и лицо, и характер достались от матери, что мужчину красит в редких, если не в исключительных случаях.       — И вот ещё, мистер Мур, — неловкость в девичьем голоске ощутилась инородно, почти неправильно. А это что, крошка Арьель? — Знаю, что он пользуется этим. Собрала, что успела, но… — женщина нервно пихнула в свободную руку мистера Мура хорошенькую бархатную косметичку. — Может быть что-то сгодится?       — Будем посмотреть, — кивнул Мур и сделал шаг назад. — Полагаю, мы друг друга поняли, мисс Леоне. Не беспокойтесь. Энтони в хороших руках.       — Надеюсь на это, — итальянка нервно вздёрнула рукав пиджака и посмотрела в циферблат часов. — И поспешите. Тото уже и без того долго ждёт.

* * *

      К профессии, к призванию, к своему ремеслу нужно подходить крайне ответственно. В конце-концов, работа — то место, где человек проводит львиную долю отведённого ему срока. Бывает, что иные с первой попытки наугад попадают прямо в цель, некоторые же всю жизнь ищут и не находят. Мистер Мур относится к касте первых. Ха-ха, ему словно на роду было написано служить там, где он есть. Аластор своё дело любит, и оно отвечает ему взаимностью вот уже два десятилетия как.       Мистер Мур вымыл руки, накинул на шею фартук, улыбнулся отражению и неспешной поступью скользнул в свою святая святых, опять разглядывая фото. Интересно, как всё плохо в самом деле?.. Прохлада мастерской привычно пустила мурашки по загривку. Единственное, что славно было бы изменить: температура. Хотелось бы пожарче, но профессиональная косметика — вещь тонкая. Всё должно быть идеально. Ал усмехнулся сам себе: лишь бы гость не слишком озяб и не стал бы капризничать. Губ коснулась кривая улыбочка.       Глаза соскальзывают с фото, поднимаются выше, замирают на покоцанном кукольном личике итальянского мальчика. Они молчат. Молчат оба. Мистера Мура мгновенно прошибает дрожью: красота. Какая же красота. Изувеченный ангел. Аластор поджимает губы, взгляда не отводит, прикидывает: работы много. Нужно поторопиться с базовой подготовкой. Мисс Леоне не солгала. Кажется, её брат дел, и впрямь, наворотил знатно. Пространство рвёт тихим треском нейлоновых перчаток, туго обтянувших ладони. Аластор привычно проходит к рабочему столу, вскрывает свои волшебные чемоданчики.       Нет ничего страшного, верно? В конце-концов, Мистер Мур привычен к сотворению чудес.       Вот только, тишина напрягает. Отчего-то казалось, что этот мальчик не окажется столь стеснительным и обязательно с Аластором поболтает, но увы — молчит. И долго: всё то время, что мистер Мур готовит холст хорошенького лица к работе, пока помогает перебраться в строгую чёрную тройку, укладывает волосы. Лишь когда с основными туалетами покончено, руки доходят и до волшебных чемоданчиков — косметика.       Порывшись в косметичке мистера Леоне, кое-что Мур прихватил-таки, затем выбрал необходимые продукты из своих закромов. Уже было взявшись за дело, на краткий миг Аластор застыл возле юноши с кистью в руках и тональным кремом наперевес. Он позволил себе залюбоваться: белокурый, с диким разрезом глаз, этим его фактурным римским носом, слабым налётом веснушек на щеках. Такой молоденький, совсем ещё зелёный. У него все впереди. С его-то происхождением, связями, внешностью: весь мир у ног людей, ему подобных, разве нет? Аластор оскалился. Должно быть, с таких, как мистер Энтони Леоне писали своих мальчиков Караваджо, Ботичелли и Каприоло.       Должно признать, мистер Мур всегда был слаб ко всяческим, любым проявлениям красоты. Не будь этой его слабости, он бы не выбрал своё ремесло, верно? В какой-то мере то был исключительно вопрос эстетики, ха-ха! И, быть может, болезненного перфекционизма, но мистер Мур предпочитает думать, что он просто талантливый созидатель и художник. За свою-то карьеру, сколько страшных рож он спас от позора — не счесть. А ведь порой такие чудища попадаются: хоть стой, хоть падай! Оттого случаи, когда холст сам по себе прекрасен — приятная редкость.       — Слышь, папаша, ты чё вылупился?       — Ох, голубчик! Ну, слава богу! Я-то думал, мы так и будем играть в молчанку!       Юный гость, наконец, подал голос, и настроение мгновенно поползло вверх. Всегда приятно скоротать работу за непринуждённой беседой, верно?       — Так и планировалось. Но знаешь, дядь, очень сложно игнорировать кого-то, когда он таращится на тебя, как на стейк. Маньяк сраный.       Аластор тихо рассмеялся и набрал на кисть тонального.       — Дружочек, бросьте эти ваши дешёвые мансы. Я лишь делаю свою работу.       — Да-да. Пизди больше. Чё, думаешь, я не знаю, как пялятся старые извращенцы?       — Ох, мистер Леоне, вы себе льстите.       — Ты охренел?! В каком это смысле?!       — Забираю свои слова обратно. Уж лучше б вы молчали. Я отказываюсь отвечать на вопросы без адвоката, мистер Леоне.       Ал всё хохочеи, замечая откровенное бешенство в фисташковых глазах.       — Ха-ха. Ха. Типа, шутник? Ты ж знаешь, кто мой папаша, да? Не боишься, что за базар потом пояснить придётся?       — Ой-ёй-ёй, мистер Леоне, будь я на вашем месте, не стал угрожать тому, от кого зависит репутация не только ваша, но и вашей славной семьи. Я ведь могу и обидеться. И, не знаю, ну, например, уйти? Прямо сейчас. Как вам такой расклад?       Энтони уставился на Аластора до того злобно, что Мур не сумел сдержать самой омерзительно-сладкой улыбочки из своего арсенала. Ал ждал, нетерпеливо ждал продолжения, но… Его не последовало. Мальчишка вновь смолк, и это расстроило. Мистер Мур почти фыркнул от обиды, но не нашёл причины беседу продолжить. Что ж он? Пустозвон, разбрасывающийся глупыми угрозами? Конечно, нет.       — Так и… Давно ты этой всей фигнёй занимаешься?       — Достаточно, чтобы делать её великолепно.       — У-у-у, чувствую, что с самооценкой у тебя всё нормально. Как там? Корона не давит?       — Озвучиваю лишь факты, Энтони. Знаете, будь они недостоверны, вы с вашей очаровательной сестрой здесь бы не оказались, верно?       — Арьель — просто паникёрша. Всё итак было нормально. И вообще, я бы и сам справился со всем этим, просто…       — Просто?..       — Событие важное, нужно было сделать всё быстро и качественно. И отец бы не понял. Сыну босса не пристало играться в салон красоты. Каждый должен быть на своём месте и заниматься своим делом.       — Хо-хо! Мистер Леоне, вы так смешно смущаетесь, ей богу.       — Пошёл ты в жопу. Будь другом, прекрати таращиться, замолчи и делай, что надо, окей?       — Ну и молодёжь нынче пошла! Никаких манер и чувства такта. Никакого уважения к старшим. Есть ощущение, что мы всё дальше и дальше от бога.       — Пф! Не упоминай господа в суе.       Аластор откровенно взорвался. Отстранился, зажал пальцами переносицу и смеялся-смеялся-смеялся под тихое, раздражённое пыхтение рядом. В уголках глаз выступили слёзы, которые мистер Мур поспешил утереть и вернулся к лицу Энтони.       — Очаровательно! Разве ж я суечусь, дружочек?       — Может и нет, но ты издеваешься.       — Господи-господи-господи! Посмотри, я в суе!       — Ублюдок.       Тишина вновь растеклась по комнате, но гнетущей уже не ощущалась. Аластора это всё страшно веселило. До чего ж занятный мальчик! Дивное лицо и совершенно дрянной язык — ужасное сочетание. Мур сменил кисть, порылся в своих баночках, вернулся к работе.       — Как же вы так вляпались, деточка?       Вопрос повис в пространстве, разрубив его пополам. Юноша отвёл взгляд в сторону, поджал губы. Аластор уловил это краткое изменение в мимике и ехидно приподнял уголки губ.       — А как оно бывает обычно? Дурость и эмоции. Я этим не горжусь.       — Никто не гордится глупостью, Энтони. И всё же? Потрепало вас изрядно.       — Главное, что лицо задело не слишком сильно. Знаешь, папаша говорит, что им можно выторговать даже президентское кресло.       — Ха-ха-ха! Не имел удовольствия знаться с вашим папенькой лично, но его репутация бежит впереди него. Опасный человек.       — Ты даже не представляешь, насколько. А ещё упёртый, эгоистичный и закостенелый. Но он — хороший босс. Был бы хорошим отцом в довесок — цены б не было.       — Никто не учит людей быть родителями, Энтони. Также, как никто не учит нас жить. Согласитесь, порой было бы неплохо иметь инструкцию, а?       — Было бы славно. Правда… Чёрт, я же просил тебя заткнуться, нет?       — Да, но я питаю ужасную слабость к душевным беседам. Не сердитесь на старика!       — Так уж и старик? Тебе сколько? Лет тридцать пять?       — Вы меня балуете, Энтони. Сорок семь.       — Ого! А сохранился — дай бог каждому!       — Не поминайте господа в суе, дружочек.       Мур не сдержался, уколол, поймал очередной дикий прищур в свою сторону и тихо прыснул.       — В любом случае, благодарю, мой юный друг. Знаете, раз уж мы дошли до комплиментов, примите и мои: вы бесподобно красивы, Энтони. Вам говорили, что вы похожи на иного падшего ангела?       — Ты даже не представляешь, как часто. А толку-то?       Мальчишка закатил глаза, цокнул языком и прикусил щёку. То ли смутился, то ли чем-то сильно раздосадовался.       — Красота — страшная сила, деточка. Что не так?       — За всё надо платить так или иначе. Да, симпатичным моськам много вещей достаётся, якобы, легче. Но зачастую все: от семьи до любовников видят в тебе кусок мяса. Разменную монетку. Можно швырнуть её в переговорах на стол или запустить на ребром по крышке стола — пускай вертится. Ха-ха, ты представить себе не можешь, дядь, как трудно найти нормальных друзей или, ну типа, парня с моими данными. Ой. Ам… Не говорю, что ты уродливый или бедный, просто я молодой, богатый и хорошенький. И это не выебон, это трагедия.       — Да-да, душечка, да-да. Ужасное стечение обстоятельств! Вам в руки попали прямо-таки поганые карты!       — Ой, иди в задницу. Я говорю о том, что…       И снова осёкся, тяжело вздохнул. Мистер Мур чуть прищурился, работы своей не остановил. В конце-концов, времени у них всё меньше. Но честно признать, есть что-то в этом их разговоре. Будто Аластор метр за метром разматывает большой клубок шерстяной пряжи. «Эффект попутчика» — так оно, кажется, называется, когда разговор с незнакомцем оказывается откровеннее и важнее нежели любой диалог, который только люди способны доверить даже самым близким.       — О чём вы говорите, Энтони?       — Об одиночестве. Это золотая клетка. Да, в ней полно всего, чем теоретически можно забить дыру внутри, но рано или поздно приходит осознание, что за кучей бабла, домов, тачек, шмоток, дорогого алкоголя и всего-всего-всего прочего, у тебя нет ничего. У тебя нет никого, кому было бы интересно, что ты такое. Твои потребности, интересы, желания. Отцу ты нужен, как козырь, друзьям, как визитница с нужными контактами, партнёрам, как кошелёк с парой дырок. И всё. Вот, что ты из себя представляешь.       — Богатые тоже плачут. Каждый человек несчастен по-своему. Это жизнь, мой юный друг. Мы рождаемся, растём, школа-университет-работа. Годы проносятся мимо, оставляя нас с мешком сожалений за плечами, с трауром по упущенным возможностям. А потом — конец. Смерть ни к кому не бывает милосердна, хоть она и нежна. Знаете, говорят, что взглянув в глаза человека в последние мгновения его жизни, можно узнать его историю от и до.       — Пиздёж.       — Отнюдь. Как-то мне пришлось лицезреть кончину моего ближайшего соседа. Он так вцепился в мой локоть, ха-ха, так стремился поймать мой взгляд, будто хотел поделиться всем нажитым. Возможно, я знал этого человека даже лучше его собственной супруги, прожившей с ним двадцать лет бок о бок. Вот ведь ирония, не находите?       — Её не было рядом в тот момент?       — Увы. Эта новость застала бедняжку на другой стороне океана.       — Кошмар. Очень жаль этого бедолагу.       — Отчего же?       — Люди не должны умирать в одиночестве.       — И всё же делают это. С'est la vie, mon cher, человек рождается один и уходит один. Это неизбежно.       — Ужасно. Ужасно звучит. И страшно.       — Страшно?       — По-любому. Страшно уходить, не зная наверняка, будет ли кто-нибудь по тебе плакать. Будут ли по тебе убиваться, скучать, как скоро тебя найдут и всё такое. А тебе не страшно?       — Ох, деточка, вы человечны до омерзения. Единственное, чего стоит бояться: жалеть в последний миг о прожитом. В конце-концов, стоит телу испустить последний вздох — оно сразу же становится далеко не проблемой души. Что с ним будет, как его найдут, кто будет плакать: есть ли разница? Главное, чтобы переступая черту, человек знал наверняка о том, что всё сделал верно.       — А ты, кажется, эгоистичный циник. Ещё и сказочник. Так не бывает. Каждый всегда о чём-то да жалеет. Вот ты, да? Неужели за сорок семь лет у тебя нет в чём разочароваться?       — Разумеется, есть, Энтони. Но жалею ли я об этом? Отнюдь. Каждая ступень, каждое наше действие — это лишь шаг на пути к тому, кем мы становимся.       — И нравится тебе там, где ты есть, дядь?       — Вполне. Знаете, дружочек, я чувствую себя крайне уместно в своей-собственной шкуре.       — То есть, если бы тебе предложили перепройти всё с начала, ты бы прошёл так же? Никуда бы не свернул?       Аластор задумался. Чуть поджав губы, он отстранился, отложил свой инструмент и палетку для контурирования в сторону, взял бутылку воды, что всегда стояла где-то поблизости, и сделал пару глотков.       — Ну и?       — В детстве я мечтал стать музыкантом. Знаете, в баре, где работала моя матушка, я частенько видел джаз-мэнов и их оркестры. Они вызывали во мне настоящую бурю! Мне страшно хотелось играть на саксофоне. К сожалению или к счастью, у матери не было денег, чтобы приобрести для меня мало-мальски сносный сакс. Зато дома всегда были карандаши, и я мог изливать музыку на бумагу. Тоже своего рода мелодия.       — Но ты хотел играть на саксофоне. Как-то не сходится.       — Верно, дружочек. Наши сиюминутные желания не всегда то, что сулит нам благо.       — Ха-ха! Возможно, мир лишился ещё одного Моцарта в твоём лице!       — О, деточка, вполне-вполне. Зато приобрёл в ремесле другом. Базовые правила экономики.       — Ты мне мозги не делай. Скажи, конкретно сейчас, ты бы хотел изменить судьбу или нет?       — Ох, ну что ж вы? Не выходите из себя! Я намекаю, как могу, вы просто не хотите меня услышать. Прошлого не изменить, мой юный друг. Что сделано, то сделано. Полагаю, имей я достаточно сильное желание музицировать — нашёл бы средства, верно? Гораздо интереснее, что на этот счёт думаете вы? Хотя, я предполагаю, что вы бы воспользовались машиной времени непременно, а? Энтони?       — Ха-ха! Я бы прыгнул в неё с разбегу, дядь. Я бы всё исправил. Всё, что можно было бы изменить — изменил бы, но, как ты удачно подметил: прошлого не воротишь. Даже самого ближайшего. Вот знаешь…       — Жалеете о нашем знакомстве? Так скоро? Ох, детка, я почти обижен! Чем уж старый добрый Аластор Мур так сильно вам не угодил?       Аластор чуть-чуть манерничает, замечает смущение на лице юного Леоне, смеётся. До чего же прелестный мальчик. Мур ловит себя на мысли о том, что тянет время, как может, лишь бы чуть подольше поболтать с этой молоденькой язвой. Непорядок. Взгляд быстро скользнул по циферблату часов. Он всё успеет, если перестанет валять дурака прямо сейчас.       — Ты тут при чём? Я имею ввиду, что не хотел бы, чтобы сегодняшнее утро прошло вот так. Выпить бы чуть меньше, засунуть в жопу язык, вовремя поехать домой и… Всё сложилось бы лучше.       — Я шучу, Энтони. Ваше беспокойство вполне понятно. Многие мои гости желали бы со мной не знаться. Знаете, дружочек, иные находят меня чрезмерно…       — Болтливым? Да, этого у тебя не отнять, мистер Мур.       — Дотошным. Я хотел сказать — дотошным. Видите ли, я работаю дольше своих коллег, но лишь потому, что даю гарант качества. Вам придётся потерпеть ещё немного. Но зато, Энтони, выглядеть будете на все сто!       — Да пофиг. Не торопись. Нормально же болтаем, не? Если честно, мне особо никуда и ехать-то не хочется.       — С вами приятно иметь дело, деточка.       — Знаешь что? Курить хочу.       — О нет, дружочек, для этого нам придётся прерваться, а время не играет нам на руку… И не нужно на меня так смотреть.       — Ну ладно тебе, мистер красавчик, чё ты жмёшься? Душу отдам за перекур. Ну, что тебе стоит? Я разве многого прошу? Одну сигаретку. Одну сижку. Ну пожалуйста!       — Не канючьте, mon cher, вы уже услышали мой ответ.       — Ты просто невероятно душный дед.       — Ох, Энтони, вы мне потом ещё спасибо скажете!       Аластор оборвал скромную баталию. Как бы ни хотелось поупражняться в словесном фехтовании, закончить следует точно в срок. Взяв себя в руки вопреки своим же желаниям и словам красивого итальянского юнца, Мур ускорился. Уж что-что, а воровать время у сестрицы своего гостя Ал не рискнёт.       — А вообще, в целом, хороший ты мужик, Мур. Твоей жене, очевидно сильно свезло. Смешной, руки у тебя приятные, мордашка симпатичная да и этот рыжий кошмар на голове смотрится даже очень неплохо.       — Весьма польщён, дружочек! Но благо, к своим годам я не нажил лишней головной боли и умудрился никого не осчастливить.       — Хочешь сказать, что ты свободен?       — Могу сказать это с гордостью!       — Как это тебя такого ладного никто не охомутал, дедуля?       — Я весьма избирателен в людях.       — Настолько, что на старости лет норовишь помереть в один?       — Не самый плохой исход, Энтони. А у вас прямо-таки какой-то бзик, деточка? Неужели вы настолько сильно боитесь одиночества?       — Слушай, профессионалом становишься в том деле, которым занимаешься больше десяти тысяч часов. Я, можно сказать, профессиональный одиночка. Не знаю, чего ты там зубоскалишь, это абсолютно отвратно. Неужели у тебя никогда не возникало ощущения того, что ты так сильно, тотально один, что оно тебя не отпускает даже в кругу близких, знакомых, среди огромного количества людей? Не угнетало?       — К счастью, мне своей собственной компании всегда было достаточно. Разумеется, приятно иметь зрителей, но истинная проблема кроется там, где компания себя самого тебе невыносима.       — Ладно, хорошо. А в целом-то? Кто тебе нравится?       — Никогда не задумывался. Но знаете, друг мой, белокурые бестии, кажется, мне по душе.       Мур ухмыльнулся уголком рта, поймал лисий взгляд Энтони, подметил любопытные искорки в его глазах и чуть накренил голову набок.       — Хочешь сходить на свидание?       — Мистер Леоне? Вот так сразу с корабля на бал? Я даже не знаю, деточка! Это так внезапно, через час после знакомства! Я — приличный мужчина, Энтони.       — Так хочешь?       — Разумеется.       Обменявшись краткими лезвиями взглядов, они замолчали. Осталось чуть-чуть. Последние штрихи. На сей раз густую пелену тишины первым разорвал Энтони:       — Я точно буду нормально выглядеть?       — Не просто нормально — великолепно. Я ведь сказал, что вы попали в правильные руки. А что? Нервничаете?       — Да как-то… Да? Мероприятие-то важное.       — Всё будет хорошо, мой юный друг. Со своей стороны могу гарантировать: никто ничего не заметит.       — Мне страшно, Ал.       Мистер Мур улыбнулся. Готово. Мужчина отстранился и придирчиво оглядел своё творение: идеально. Мистер Леоне — идеален. Аластор неспешно стащил с правой руки перчатку и накрыл прохладные пальцы Энтони ладонью, крепко сжал: поддержать и успокоить. Большой палец мягко заскользил по сбитым костяшкам. Мистер Мур беззастенчиво залюбовался проделанной работой, вгляделся в чуть влажные зелёные глаза напротив.       — Вы зря переживаете, Энтони. Вы прекрасны.       — Ал?       — Энтони?       — Приличные мужчины не целуются на первом свидании, да?       — Да. Но мы ведь и не на свидании, правильно?       — Вот же придурок. Ну так целуй давай, приличный.

Касание — мягкое, тёплое, эфемерное. Мистер Мур запечатлел себя на мягких юношеских губах, прикрыв глаза, ощутил, как по загривку прошлась волна мурашек, почувствовал тёплое дыхание на щеке и отстранился.

      — Тогда, до встречи?       Они чуть крепче сдавили ладони друг друга в красноречивом долгом жесте.       — Тогда, до встречи.

ð

      Нерасторопность флористки даже не раздражает. Мистер Мур тихонько постукивает по стойке пальцами, выбивает бодрую мелодию из какой-то дурацкой рекламы. Погода за окном шепчет: тяжёлые свинцовые облака гремят увесистыми раскатами грома, низвергают из себя на землю килотонны дождя, тарабанящего в окна, по крышам домов и машин. Мур вздёргивает уголок губ. Не самая лучшая погода для свидания, однако и в этом есть своя романтика.       — С вас девяносто три пятьдесят, — скучно оповестила девочка, передав в руки Аластора пышный букет белых лилий, что мгновенно обдал удушающе-сладким ароматом. Мур пиликнул картой по терминалу и внюхался в густой запах. Для него нет цветов более подходящих. Аластору надеялся, что Энтони понравится.       Громкий звяк над дверью магазинчика, короткая перебежка до машины, тёплый салон, запотевшие окна. Дворники: туда-сюда по лобовому. Мотор заурчал, авто лениво покатилось вперёд по дороге.       Аластор улыбался. Томление и нетерпение — вот, что он ощущал в преддверии встречи.       Благо, дорога не заняла много времени, и уже скоро мистер Мур добрался до места назначения. Он чуть посидел в тёплом салоне, рассматривая пелену капель, пещрящую лобовое. Заглушив радио, мужчина собрался с силами, вынырнул из машины, распахнул зонт и бережно забрал букет с заднего, прижимал к груди. Запах лилий окутал, утопил в себе вновь. Несколько десятков метров шустро пронеслись под ногами, скрипнула калитка.       Влажная трава забила по щиколоткам, беспощадно вымочила носки и края брюк. Мур огляделся по сторонам в поисках юного ангела.

      Нашёл.

      — Здравствуй, Энтони.       По зонту колотит, в ушах воет ветер, пространство разрывает колокольным звоном, знаменующим полдень. Аластор сжимает в ладони рукоять зонта, подходит вплотную и медленно наклоняется. Букет лилий покорно ложится к подножию мраморной плиты:

Антонио-Франческо Леоне

1992-2015

Душа его в мире

      Горячие веки смыкаются, под ними простирается фантасмагорический ад, полотна Босха, центром которых — его лицо. Умиротворённое, безупречно-красивое, застывшее в своей безмятежности навсегда. То был лик спящего ангела — так Аластор запомнил Энтони Леоне. Тогда, в трогательный момент их встречи Энтони не выглядел мёртвым — Ал был, как будто мертвей.       Случайный мальчик на столе мистера Мура. Очередной среди тех, кого Аластор подготавливал к последнему, самому важному и торжественному празднику в жизни. Очередной среди тех, кого Аластор хоронил.       Мистер Мур сдавил пальцами переносицу, тихо прыснул, горько рассмеялся и утёр слёзы, почти больно жгущие щёки.       Очередной, но поразивший в самое сердце. Что он видел, этот мальчишка, за свою короткую жизнь? Что успел сделать? Что имел? Благо, семейка подсуетилась, позаботилась о своём имидже, укрыла пикантный факт: отпели, погребли по-человечески. Самоубийц обычно-то не отмаливают — не положено и даже более того — грешно.       А ведь у него бы всё ещё было, Аластор в этом уверен. У этого молоденького итальянского мальчика с ангельским лицом — у него была бы вся жизнь впереди.       Мистер Мур восхищён и разбит кульбитом судьбы: сколько лет всяческая человечная дрянь обходила его стороной? Сколько лет он уворачивался от амуровых стрел? И для чего? Чтобы на старости лет встретить любовь в похоронном доме, на собственном столе? Чтобы безбожно влюбиться в того, кто холоден, бледен и никогда уже не откроет глаз, не сделает вдоха?       Почему они не встретились раньше?       Замёрзшие пальцы скользнули в карман пальто, выпростали пачку сигарет, вынули две. Аластор сунул в губы первую, раскурил — на кончике затлело красным. Укрыв плиту от дождя куполом зонта, уложил на её ребро носовой платок и поверх него — одинокую, тлеющую чёрным-чёрным дымом сигарету. Одну сижку. Второй же, мистер Мур затянулся сам:       — Земля к земле, пепел к пеплу, Энтони.

      Он подаст в отставку. Завтра. Обязательно.

      Он запомнит Энтони, как своего последнего гостя.

      Он запомнит любовь, как случайную смерть.

Всё случится после, если случится — после. Ал вдыхает его обстоятельства, чтобы выдохнуть и оказаться возле.