поздно уходить

Джисон снова опаздывал. Шестой раз за месяц. Минхо сидел за своим столом, абсолютно безэмоционально прокручивая ручку между пальцами. Его взгляд был устремлён на дверь, будто он мог силой воли заставить подчинённого явиться вовремя. Но двери оставались закрытыми. Тридцать минут спустя Хан Джисон вошёл в офис, будто ничего не произошло. Мятый воротник, спешно застёгнутые пуговицы, волосы взлохмачены, на губе — след от зубов. Нервы? Или кто-то другой? — Закрой за собой, — спокойно сказал Минхо. Тот вздрогнул, но подчинился. Комната утонула в тишине. — Я… — начал было Джисон, но Минхо поднял руку. — Садись. Он послушался, опустившись в кресло напротив. Глаза бегали, руки дрожали. Было видно — не выспался, не ел, переживает. Но и это не спасёт его от выговора. — Что происходит? — тихо, почти устало спросил Минхо. Джисон замер. Словно не ожидал, что начальник будет говорить не о делах, а о нём. — Ничего… Просто… задержался. — Это ложь, — жёстко отрезал тот. — Ты нервный. Тебя нет в офисе до обеда. Ты не отвечаешь на сообщения. И ты избегаешь меня. Тишина. — Мы договаривались, — продолжил Минхо. — Работа остаётся работой. То, что между нами… я не требую, чтобы ты признавал это. Но я требую уважения. И ответственности. Джисон сжал губы. Глаза предательски заблестели. — Ты не понимаешь, Минхо. Я… я запутался. — В чём? — В тебе, — сорвалось с губ. — В нас. В том, как ты смотришь на меня в офисе, как трогаешь меня, когда все уходят. Я не знаю, кто я для тебя — сотрудник? Игрушка? Любовник? Ты молчишь. Минхо встал. Обошёл стол. Подошёл вплотную. — А ты хочешь, чтобы я говорил? Джисон медленно поднял на него взгляд. Он дрожал. Но не от страха. Минхо опустился на корточки, взял его за подбородок. — Я не говорил, потому что боялся. Потому что знал, что если скажу… то уже не смогу остановиться. Не смогу держать дистанцию. А ты — хрупкий, не готовый к этому миру. Я не хотел тебя сломать. — Уже поздно, — прошептал Джисон. — Я уже сломался. Без тебя. Минхо тихо выдохнул и потянул его к себе. Поцелуй был грубым, почти отчаянным — смесь боли, страха и желания, накопленного за недели молчания. Он поднял его с кресла, развернул, прижав к столу. — Ещё не поздно, — прошептал в ухо. — Позволь мне показать, что ты значишь. Он стянул с Джисона пиджак, расстегнул рубашку. Каждый сантиметр кожи он покрывал поцелуями, оставляя следы — метки. Присвоение. — Минхо, — выдохнул Джисон, когда чувствовал, как губы касаются его шеи, как ладони уверенно скользят по телу, как брюки опускаются вместе с нижним бельём. — Шшш. Я здесь. Минхо не спешил. Он хотел, чтобы тот чувствовал. Чтобы запомнил — каждый толчок, каждый стон, каждый поцелуй между лопатками. Он был нежен, но настойчив. Глубокий, контролирующий. Он не просто трахал — он утверждал: ты мой. ты нужен мне. А Джисон не сдерживал ни криков, ни слёз. Он больше не мог. Это была кульминация всех сдержанных эмоций. Позже, когда они лежали на полу, задыхающиеся и сбившиеся с ритма, Минхо гладил пальцами его спину. — Если хочешь — я прекращу всё. Служебные отношения, личные… Просто скажи. Джисон прижался щекой к его груди. — Не смей. Я не опоздаю завтра. Минхо усмехнулся. — Даже если придёшь ночью — я подожду. И Джисон, впервые за долгое время, улыбнулся.

***

Три месяца. Три месяца он приходил вовремя. Делал отчёты в срок. Поднимал глаза на Минхо — не как на начальника. Как на мужчину. Как на своего мужчину. Иногда всё казалось абсурдным. Встречаться с собственным боссом. Прятаться от коллег. Делать вид, что он обычный ассистент, когда каждый вечер его тело забывало границы и правила. Но Минхо держал слово: никакого давления. Никаких приказов в спальне, если Джисон не просит. Никаких публичных намёков. Только забота. Только жесты, которые видел он один: пальцы на спине, взгляд в отражении стеклянной стены, голос в телефоне, тихий, тёплый. И всё бы было хорошо, если бы не ревность. Это была новая секретарша. Старше Джисона, уверенная в себе, с яркой помадой и наглым смехом. Она легко касалась плеча Минхо, задерживала руку на его запястье, называла его оппа, хотя никакого позволения он ей не давал. Джисон знал — у них ничего нет. Но сжирало изнутри. Он пытался молчать. До вечера. До момента, когда Минхо подошёл к нему сзади в пустом кабинете, обнял, прижался губами к уху и сказал: — Ты думаешь, я не замечаю? Джисон вздрогнул. — Что? — Как ты смотришь. Как сжимаешь кулаки. Как отводишь взгляд, когда она рядом. Ты ревнуешь. — А ты — позволяешь, — прошептал Джисон. — Ты позволил ей говорить с тобой так, как будто она важнее. Минхо развернул его. Глаза у него были тёмные, тяжёлые. — Я не позволял ей. Я позволял тебе поверить в это. Чтобы услышать это сейчас. Он прижал его к столу, медленно, почти жестоко целуя. Захват был полным. Джисон стонал в его губы, пока тот не разорвал поцелуй: — Скажи мне, что ты хочешь. Прямо. Не ревностью. Не молчанием. Голосом. — Хочу тебя, — дрожащий шёпот. — Только тебя. Всегда. — Тогда докажи. Встань на колени. Минхо никогда не был нежен, когда ревновал. Его движения были грубыми, требовательными, почти болезненно-страстными. Он держал Джисона за волосы, заставлял смотреть в глаза, когда тот брал его глубоко, с жадностью. Он вёл его на грани — римминг, пальцы, игрушка, всё это — лишь прелюдия к тому, как Минхо забирал его полностью, с силой, с правом, с любовью, от которой хотелось плакать. А после — тишина. Долгая, безопасная. Минхо поднял его на руки, перенёс на диван и укутал в плед, поглаживая по голове, пока Джисон дышал неровно, с красными глазами. — Ты не должен доказывать, что ты мой. Ты уже мой. Просто не убегай. Говори со мной. Я не идеален, Джисон. Но я учусь быть мягким, когда ты рядом. — А я… учусь быть смелым, когда рядом ты, — тихо ответил Джисон. И это было правдой. Позже, ночью, в его квартире, Джисон лежал у него на груди, слушая биение сердца. — Ты ведь не бросишь меня, да? — прошептал он, как ребёнок. Минхо поцеловал его в висок. — Не могу. Я слишком влюбился в своего подчинённого. Джисон усмехнулся. — Значит, я могу требовать надбавку за переработки? — Только если будешь продолжать перерабатывать в моей постели. Смех. Лёгкий, настоящий. И впервые за долгое время — тишина, в которой нет боли. Только два сердца, которые наконец нашли свой ритм.