Исповедь

— Будешь, Мичикатсу-доно? — пронёсся в тиши негромкий, спокойный голос беловолосого юноши, протягивавшего самураю чашу саке. — Да, спасибо, — кивнул Тсугикуни, взяв в руки фарфоровую чашу и опустошил её в один глоток. В воздухе витал приятный запах свежести после дождя, на прекрасной мантии Цукиёми сияла растущая луна, а шлейф был усыпан стразами-звёздами. Между мужчинами вновь повисла тишина, но она не была гнетущей, от неё веяло легкой задумчивостью и меланхолией бренного бытия. Каждый наливал себе саке из кувшина и молчаливо смаковал приятный алкоголь. — Хотэру, — негромко обратился к товарищу бывший самурай, — расскажи что-нибудь. — Например? — с прежним безразличным спокойствием спросил Шигуючи. Его босые ноги касались мокрой травы, от чего покрылись мурашками. — Что-нибудь поучительное, — произнёс Тсугикуни, выпивая новую порцию саке. — Ох, чего так, Мичикатсу-доно? О чём думаешь? — бывший монах повернулся к другу с бесстрастным выражением лица. Его неморгающие глаза начали рассматривать задумчивый профиль Хашира Луны. — Не важно, — сухо ответил мечник, глядя на отражение луны в чаше с пойлом. — Хм, опять стоишь перед сложным выбором и думаешь какой вариант будет правильным... Не отвечай, итак знаю, что верна моя... — Я не хочу умирать, — перебил его Мичикатсу. — Я не хочу валяться мертвецом, Хотэру, но все мы знаем, что вскоре умрём, а я не хочу, понимаешь? — он крепче сжал чашу в руке. — Смерть рано или поздно настигнет каждого из нас, бояться её так же естественно, как и любого нового опыта. Никто не знает, что будет за гранью, и никто не спешит туда рано... — повисла пауза. Они оба знали, что не так давно Тсугикуни пришлось вытаскивать Шигуючи из петли, потому что он захотел убежать в небытие раньше, чем это с ним сделает метка. — Ты волен делать любой выбор, осуждать тебя или поддерживать — воля каждого, кто имеет право высказать мнение. Безвыходных ситуаций нет, и раз ты нашёл выход, почему бы им не воспользоваться? Главное, чтобы ты не жалел о нём, остальное не так важно. — Даже если это будет значить, что я стану врагом? — нахмурившись, Мичикатсу повернулся к Хотэру, что рассматривал небо над ними. — Даже если ты станешь врагом всем нам, Мичикатсу-доно, — по-прежнему спокойно говорил юноша. — Если ты уверен в верности своего решения, значит оно правильное. Ты знаешь, я не собираюсь ни переубеждать тебя, ни поощрять. Твоя жизнь — сам решай как её прожить, честен будет твой путь или нет — это твое решение. Поступай с умом и по совести, а не как говорят другие люди, чтобы, если оступишься, некого было винить в своих неудачах. Вновь повисла тишина, лишь шелест листвы и стрекотание кузнечиков разбавляли её. Мичикатсу хотел что-то сказать, но передумал. Мужчина перевёл взгляд в чашу с саке, рассматривая своё отражение, а затем вновь посмотрел на Хотэру. — Он сказал, что видел тебя, — на этих словах у Шигуючи слегка дернулись брови, и опустились глаза, он выглядел по обыкновенному задумчивым, но на этот раз что-то в этом было особое. — И? — рассматривая траву под ногами, спросил Хашира Энергии. — Сказал, что не хочет связываться с таким человеком, как ты, — на это бывший монах многозначительно промычал и выпил содержимое своей чаши. — Мне и так не долго осталось, — сказал он, поставив чашу рядом с собой. — Оно и к лучшему. — Не говори так, — неожиданно даже для самого себя произнёс Мичикатсу, а затем, замешкав слегка, выпил содержимое своей чаши. — Послушай... Ты не спеши туда, легче не будет, — заверил юноша Тсугикуни. — Там не так громко, как в моей голове, ты и сам это прекрасно понимаешь, Мичикатсу-доно, — синие, словно мертвецкие, глаза Шигуючи посмотрели на Мичикатсу. — Я хочу туда, где тишина. Здесь неплохо, я не спорю, здесь рядом любимая жена и двое любимых детей, но просто здесь не место. Тебе навряд ли понять то, что я имею ввиду, я их люблю, очень, но... Мика и сама прекрасно понимает, что либо я съем сам себя, либо умру естественно. Это не потому что я так хочу, а потому что я не в силах контролировать то, что происходит в моей голове, поэтому там мне будет лучше. Гораздо. Мичикатсу смотрел на Хотэру не в силах ему возразить. Он был прав, абсолютно и безоговорочно. Шигуючи всегда мыслил трезво, даже слишком, он был несклонен к мечтам, он был древним писанием, которое не даёт надежд, только трактует факт, каким бы жестоким он не был. Бывший монах никого не принимал и не отторгал, не осуждал и не хвалил, он был не склонен к проявлению подобных вещей, оттого его часто считали бездушным. Но в этом бездушии Тсугикуни находил свой покой, пристанище, единственное в мире место, где он мог излить душу и быть услышанным без оскорблений, укоров и нравоучений. Рядом с Хотэру Мичикатсу чувствовал себя в приятном расслаблении. Это было чувство было каким-то особым: она не было похоже на дружбу или уважение, но и любовью это язык не поворачивался назвать. Наверное, потому что они оба мужчины, у обоих есть жёны и дети. Было бы странно назвать это любовью, прослыть позорным мужеложцем было отвратительно, от того и было только "товарищ" да "друг", не описывающие полной картины их взаимоотношений. Мичикатсу посмотрел на Хотэру, налил им обоим в чаши по саке и приподнял свою. — Выпьем? — спросил он. — Выпьем, — кивнул Шигуючи приподняв свою. Это был их последний такой разговор, ведь дальше их пути невечно разойдутся.