Крылатый

      Уйдя из кабинета Джона, Райя направилась к своему мужу. Может быть, с её стороны и было не совсем логично выяснять отношения прямо на работе, но у неё попросту не оставалось другого выбора. Дома они с Кэлхуном были вечно уставшими, разговоры затихали до банального обмена фразами, и, казалось, вся близость растворялась в обыденности. А сейчас — после разговора с Джоном, каким бы неприятным он ни был, — в ней словно что-то прорвалось. Появились силы. Желание не отступать.       Райя могла казаться мягкой, хрупкой, почти прозрачной — особенно на фоне громоздких лабораторий и мужских голосов, доминирующих в научных кругах. Но она не была слабой. Никогда. Если надо — она умела быть жёсткой, упрямой, чёткой. Такой Кэлхун и полюбил её когда-то. Такой она и осталась, несмотря на все эти месяцы отчуждённости. Сейчас она решила напомнить ему об этом.       Она не могла больше игнорировать, что Кэлхун отдаляется. Стало ясно: между ними встал кто-то — или что-то. И хотя раньше она не хотела думать о Молли как о причине, теперь, после слов Джона, её разум невольно зацепился за это имя. Помощница. "Капает на нервы", — так выразился Джон. Да, может быть, Молли и правда раздражительна, порой груба и не сдержана. Но ведь умна. Очень умна. Райя помнила её научные работы ещё до того, как она пришла в их центр. Она была талантлива. Даже гениальна — по-своему. Но гений не оправдывает грубость. И не даёт права разрушать чужие жизни.       Если Молли действительно стала той самой занозой, которая вонзилась в их с Кэлхуном брак — разве это не требует разговора? Прямого, болезненного, но необходимого. Надо было всё расставить по местам. Пока ещё не стало поздно. Пока их молчание не стало вечным.       Пройдя по коридору ещё несколько шагов, Райя наконец-то добралась до нужного кабинета. Того самого, где, скорее всего, должен был быть Кэлхун. Возможно, с Молли. Она вдохнула глубже, чем нужно, как будто бы пытаясь набрать в лёгкие уверенность, и с твёрдым шагом вошла внутрь.       Как она и ожидала — Кэлхун был там. Он сидел за своим столом, сосредоточенно глядя на документы. Один. Молли не было. Наверное, к лучшему.       Но даже её отсутствие не облегчила тяжесть на душе Райи. Она не хотела превращать всё это в сцену из дешёвой драмы, не хотела обвинять третьих лиц. В конце концов, сейчас важны были только они — она и он. — Кэлхун, нам нужно срочно поговорить.       Он оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на неё. Лицо у него было уставшее, замкнутое, будто выжженное бессонными ночами. Он вздохнул и медленно покачал головой. — Не сейчас. Давай после работы. Я занят. — Нет, Кэлхун, — голос её дрогнул, но остался твёрдым. — Сейчас. Потом ты снова уйдёшь, снова замкнёшься. Потом ты просто... Не захочешь говорить. А я устала вытаскивать из тебя слова, будто ты мне ничего не должен. Я больше не могу угадывать — что происходит?       Он помолчал, будто не понял. — Ты о чём, Райя? — О том, что ты меня избегаешь. — Она шагнула ближе. — Ты постоянно уставший, как будто бы это щит, за которым ты прячешься. Ты ведёшь себя, как чужой человек. Что-то случилось? — Ничего не случилось, Райя. Не начинай... — Я не начинаю! — вспыхнула она. — Я не устраиваю истерику, Кэлхун, я пытаюсь понять, куда делся ты. Куда делись мы. Мы с тобой супруги, или ты забыл? Мы должны разговаривать. Должны понимать друг друга. А ты... Ты как будто стёрся. Растворился. Ты вообще слышишь меня?       Он резко отложил ручку и медленно поднялся. — Ну так иди к Джону.       В ней будто щёлкнуло. — Что? — К нему и иди. Вы же теперь близки. Помощница его. Всё вместе, всё рядом. Вот и поговори с ним, если хочешь понимания. — Подожди... — голос её стал глухим. — Ты сейчас серьёзно? Причём здесь Джон?       Он пожал плечами, но взгляд у него стал тяжёлым, обиженным. — Ну ты же с ним всё время. Я тебя здесь почти не вижу. А когда вижу — только когда тебе от меня что-то нужно. А он тебя, видимо, понимает лучше. — Это... Это бред! — Рая растерянно мотнула головой. — Да, мы работаем. Да, мы много времени проводим вместе — но ты же знаешь, почему! Из-за Ло. Из-за работы. И всё, что я говорила ему... Всё, что я пыталась до него донести — это были мои чувства к тебе, Кэлхун! Ты вообще слушаешь меня? — Может, тебе стоит устроиться в «интернет-взаимоотношения»... — бросил он язвительно, отворачиваясь.       Она замолчала. На секунду. На две. Она не знала, что больнее — его слова или выражение на лице, которое даже не пыталось скрыть, что ему всё равно. Или нет. Не всё равно. Просто он не хочет чувствовать. — Ты правда так думаешь? — выдавила она. — Что я променяла тебя на Джона?       Он не ответил. В комнате повисло тяжёлое, влажное молчание. — Кэлхун, прекрати, — голос Райи становился всё более жёстким. — Я не хочу ругаться. Я хочу поговорить о нас. А ты снова уходишь в язвительность. Это не разговор.       Она уже не злилась — она выгорала. Говорить становилось всё тяжелее, потому что каждый ответ Кэлхуна не лечил, а только глубже вбивал клин между ними. — Ну так иди к Джону, раз он у тебя такой понимающий, — бросил он. — Поговори с ним.       Райя с силой выдохнула. — Да что с тобой, а? Почему ты опять о Джоне?       Он скрестил руки на груди и отвернулся. — А почему нет? Ты с ним теперь больше времени проводишь, чем со мной. Вам есть о чём поговорить, вы на одной волне. Всё как надо. — Кэлхун, — Райя сжала пальцы, едва сдерживая раздражение, — да ты его с первого дня ненавидел. Ещё до того, как он вообще вошёл в лабораторию, ты уже говорил, что он отвратительный. Потом он пришёл — и ты только сильнее за него взялся. А сейчас ты тоже с пеной у рта его ненавидишь. Объясни мне, наконец: что он тебе сделал? — Он... — Кэлхун запнулся, — Он просто из тех, кто... Я таких вижу насквозь, понимаешь? Он смотрит на всех сверху вниз, считает нас с тобой идиотами. Думает, что пришёл сюда спасать науку. А ты ведёшь себя так, будто он на самом деле лучше. — Я так не веду себя, — спокойно сказала она. — Он просто нормально со мной общается. Никакого давления. Никакой злости. У нас рабочие отношения, Кэлхун. Только и всего. Мне всё равно, нравится он тебе или нет, но я не понимаю, почему ты превращаешь его в причину наших проблем.       Он метнул в неё уставший взгляд: — Потому что он есть причина. Ты с ним работаешь. С ним обсуждаешь. С ним смеёшься. А ко мне... Ко мне ты приходишь только выяснять, почему я опять холоден. Может, потому что ты сама холодная уже давно, Райя. — Ты это серьёзно?.. — Она шагнула ближе, в голосе мелькнула боль. — Ты правда считаешь, что я виновата в том, что мы отдалились? Что мне ближе чужой человек, чем ты? — А тебе не ближе? — Нет! — взорвалась она. — Я каждый день пытаюсь пробиться к тебе! Я ищу момент, тянусь, предлагаю... А ты всё гасишь. Молчишь. Уходишь. Прячешься за усталостью. Я пришла поговорить, а ты... А ты бросаешь мне в лицо "иди к Джону". — Потому что я больше не могу! — Кэлхун ударил по столу. — Я устал. Устал чувствовать себя лишним в твоей жизни. И если тебе так удобно с ним — может, мы просто... Всё прекратим? — Что?.. — она не сразу поняла. — Может, развестись?       Воздух в кабинете стал вязким и тяжёлым, как густой дым. Райя стояла в ступоре. Эти слова отняли у неё дыхание. Сердце застучало в ушах. — Ты… — еле выговорила она. — Ты хочешь развода?       Он молчал. И не смотрел на неё. Она чувствовала, как горло сжимается. Глаза застелила влага. Не от обиды. От боли. От невозможности поверить. С шумом открыв дверь, она замерла в проёме с папкой в руках. Секунда — и она поняла, что попала не туда и не вовремя.       Для Райи её появление стало ударом под дых. Всё, что Джон говорил об этой женщине — её резкости, непокорности, раздражающем характере — теперь звучало правдой. Потому что именно в её присутствии муж предложил развод.       И Райя больше не могла сдерживаться.

***

      Они были знакомы почти всю жизнь. Ну, как всю — с седьмого класса. Сначала школа, потом университет. Два замкнутых, странных для остальных, но до жути умных человека. Их свела не дружба — их свела молчаливая схожесть, почти магнетическое притяжение двух одиночек. Райя всегда любила Кэлхуна. Кэлхун всегда любил её. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Да, у них случались ссоры, но не настоящие. Не разрушающие. И уж точно никогда — такие.       Он только что предложил ей развод.       Развод.       Слово, которого она даже мысленно не произносила. Никогда. Они строили планы. Мечтали о доме — не о красивом фасаде, а о тёплом, живом доме, полном книг и детских голосов. Она представляла, как он читает вслух их детям. Как она сидит рядом, держит за руку. Как они стареют, не теряя этого доверия, этой близости.       А теперь... Всё рушилось. Не из-за катастрофы. Не из-за измены. А из-за молчания, усталости. И Молли.       Райя услышала, как отворилась дверь, и увидела именно её — Молли, со своей вечно прямой спиной и лицом, на котором застыла пустая деловитость. Как будто она пришла сюда просто взять документы, а не вошла в момент, когда один брак треснул, как стекло под каблуком. — О, Молли. Прямо вовремя, — голос Райи дрожал, но слова были ядовито чёткими. — Скажи мне, моя милая… — она шагнула ближе, слёзы текли, но голос становился только злее, — что ты сказала моему мужу, что теперь он предлагает мне развод? — Я?.. — Молли застыла на пороге. — Я… Ничего такого не говорила… — Серьёзно? — голос Райи дрогнул от боли. — А кто, как не ты, шепчет за спиной, кто строит из себя всезнайку, кто всё время суёт свой нос в чужие отношения? — Я просто… — Молли замялась. — Я говорила правду. У тебя роман с Джоном. Все это видят.       Райя вытаращила глаза, а потом… Рассмеялась. Через слёзы. Через стиснутые зубы. Этот смех был горьким, сломанным. — Ты с ума сошла? Роман? С Джоном? Боже, если ты думаешь, что весь мир крутится вокруг твоей одержимости им — ты ошибаешься. Мне всё равно на Джона.       Она вытерла слёзы с подбородка, глубоко вдохнула. — Слушай, Молли, может, ты приехала сюда из-за своей бесславной любви к нему. Это грустно, трагично, романтично, но не моё дело. Только вот... Возьми себя в руки. Начни, наконец, работать. Мы учёные. А ты ведёшь себя как сплетница из школьной драмы.       Молли напряглась. — Я работаю. — Нет, ты носишься за чужими тенями. Ты следишь, шепчешь, выдумываешь. Ты лезешь в то, чего не понимаешь. Работаешь ты? Нет. Устроила себе любовную мелодраму и теперь страдаешь. А Джон? Он тебя не замечает, и это, прости, не моя вина. То, что я работаю с ним — ничего не значит. Он мой начальник. Мы делаем одно дело, и это всё. — Ты несправедлива… — прошептала Молли. — А ты — глупа. Ты не учёная, ты шаблон. Блондинка, вечно недовольная, вечно мечтающая. Надень розовое — и станешь идеальной героиней дешёвого американского фильма. Только вот это не кино. Это настоящая жизнь. Люди здесь страдают по-настоящему.       Её голос гремел в кабинете, а последние слова прозвучали как пощёчина. Молли стояла, побелев, прижав к груди папку. Её глаза начали блестеть — и не от злости. От обиды. От боли. Она впервые услышала от Райи не просто холодность — отвержение. Слёзы тоже подступили к ней, но она молчала. В комнате снова стало тихо, будто перед грозой.

***

      Молли привыкла к оскорблениям. Ещё с самого детства. Отец обожал «пошутить» про её мозги. Говорил, что ум у неё, может, и есть, но зачем он женщине?       "Ты же девочка. Кому ты нужна с этой своей наукой?"       Она пыталась не обращать внимания. Сначала. А потом просто научилась притуплять боль. Принимала унижения, как мелкий дождь — неприятно, но не страшно. Так было и с Джоном. Когда-то он казался ей кем-то... Большим. Сильным. Значимым. Но потом стал холодным, резким, грубым. Она всё терпела. Потому что, наверное, верила, что это пройдёт. Что она ему нужна.       Но от Райи она такого не ожидала. Женщина, которая всегда была понимающей. Спокойная. Твёрдая. Добрая. А сейчас... Сейчас она разила словами, будто ножами. И ни один удар не был мимо.       Сначала Молли хотела возразить. Защититься. Поднять подбородок и ответить с тем же ядом. Но слова в горле застряли. Вместо них — только тишина и еле заметная дрожь в руках.       Всё внутри сжалось.       А может, она права?       Эта мысль возникла внезапно. Райя просто озвучила то, о чём Молли давно уже догадывалась, но не хотела признать.       Когда-то она была ученой. Настоящей. В университете, на ранних этапах карьеры — она работала днями и ночами, забывала есть и спать. Исследования, графики, лабораторные — всё это наполняло её смыслом. Она была яркой. Умной. Свободной.       А теперь? Сколько месяцев она уже не прикасалась к данным? Сколько времени уходит на шпионство, обиды, вглядывание в Джона, как будто он даст ей ответ, зачем она всё это бросила?       Ответа не было.       В комнате повисла звенящая тишина. Райя, всхлипывая, резко толкнула её плечом и вышла из кабинета, хлопнув дверью. От разговора не осталось ничего, кроме злости и боли.       Молли осталась стоять одна. Нет, не одна. Кэлхун сидел в кресле. Сгорбившийся. Потухший. Она вытерла слёзы и, глядя на него, почти шёпотом спросила: — Неужели я правда… Ничего не делаю?       Кэлхун поднял взгляд. Медленно. Он не отвечал сразу. Просто смотрел — устало, почти безучастно. В его взгляде не было презрения. Но и участия тоже не было. Он не хотел её добивать. Но и утешать — тоже не мог.       Кэлхун просто не знал, что сказать.       Слова о разводе вылетели из него раньше, чем он успел подумать. Раньше, чем осознал, что именно говорит. А потом — слёзы Райи. Её крик. Её боль.       Он почти никогда не видел её такой. Райя всегда была крепкой, собранной. Даже в сложных ситуациях она сохраняла спокойствие, не теряла достоинства. Но сейчас... Сейчас в её глазах была такая ярость, такая обида — как будто он не просто причинил боль, а предал.       И это пугало.       Он чувствовал, как в голове всё путается. Слова Райи, осколки фраз Молли — всё слилось в неразборчивую кашу. Он больше не понимал, где правда, где вымысел, где он сам в этой каше.       Сцена, которую он только что создал, была похожа на начало дешёвой мыльной оперы. Только это была не телестудия, а исследовательский центр. Его работа. Его дом. Его жена.       Он не хотел этого. Никогда не хотел мешать личное и рабочее. Но и сам стал первым, кто перепутал границы. Он начал ревновать. Он решил, что то, что Райя работает с Джоном, связано не с задачами, а с чувствами. Потому что она — его жена, а Джон — тот, кого он не выносит. Потому что Джон — слишком уверенный. Слишком холодный. Слишком… правильный. И, главное, потому что рядом с Джоном Райя продолжала быть собой. А рядом с ним — уже нет.       И Кэлхун это чувствовал.       Он посмотрел на Молли. Та всё ещё стояла у стены, тихо плача, будто стёртая, как старая фотография. Она выглядела маленькой. Беззащитной. И в то же время — виноватой.       Он хотел обвинить её. Было проще. Ведь именно она... Именно она первой бросала тени подозрений. Она первой шептала. Первой вызывала в нём сомнения. Как Ева, подталкивавшая Адама к запретному плоду. Может, виноват был и Адам. Но Ева тоже приложила руку.       Так и здесь. Может, вина лежала и на нём — за то, что перепутал работу с браком, Джона с соперником, а Райю с утратой. Но и Молли... Она не осталась в стороне.       Он снова посмотрел на неё. Сейчас — без жалости. Просто усталость. Просто понимание, что всё это — сломанная система, где уже никто не прав. — Молли, — наконец выдохнул он, — ты правда хочешь здесь остаться?       Она подняла на него глаза, полные воды, и промолчала. — Думаешь, если будешь рядом с ним — он полюбит тебя? Думаешь, что-то выросло из этой близости? Что он вообще видит тебя?       Он шагнул к двери. — Посмотри на себя, Молли. Это та жизнь, которую ты хотела?       И ушёл, оставив её одну. Молли стояла посреди кабинета, где совсем недавно всё кипело от гнева, где скрежетали души, как обнажённые нервы. А теперь — только тишина. И слёзы. И одиночество. И тяжёлый, давящий вопрос: А чего она вообще хотела?       Райя, как только отошла на достаточное расстояние от кабинета, разрыдалась. Уже не сдерживаясь. Горло сдавило, дыхание сбилось, слёзы хлынули так, будто прорвало плотину. Она убежала. Но не к себе. Не к подруге. Не к кому-то из коллег. Она бежала в кабинет Джона. Точнее — в кабинет к Лололошке.       Ей было всё равно, там ли сейчас Джон. Ей не нужен был он. Не его уверенность. Не его советы. Ей нужен был он — существо, которое, быть может, даже не понимало, что с ней происходит, но при этом знало, как быть рядом.       Она бежала, как мать, выбитая из жизни разводом, ищет утешения в объятиях своего ребёнка. Как женщина, раздавленная, обескровленная, рванувшая туда, где её, возможно, не спросят: "А ты что сделала не так?" — а просто обнимут.       Дверь была не заперта. Она влетела внутрь почти на автомате. Внутри — тишина и свет от ламп. Джон сидел за столом, что-то листал, пометки, отчёты, всё как всегда. Он поднял голову и замер, увидев Райю.       Заплаканная. Разбитая. Не та Райя, к которой он привык. Без своей маски профессионализма. Без стен.       Лололошка сидел в своём углу. Но, увидев её, встал. Медленно. Осторожно. Подошёл. Он не знал, что значат слёзы. Не до конца понимал — но чувствовал. На уровне, которому его никто не учил. И он потянулся к ней. Осторожно, будто боялся спугнуть.       Сначала — рукой. Удивительно мягкой для такого существа. Он неловко коснулся её щеки, провёл пальцами, как будто вытирая слёзы. Потом — ещё раз. Осторожно, нежно, будто не человеком был, а самой тканью утешения.       А потом его крылья развернулись.       Огромные, белые, пушистые. Он обвил ими Райю, как коконом. Тепло. Безопасно. Он не знал, как это делать. Не знал, зачем. Просто знал, что так — нужно.       И Райя… сломалась.       Она всхлипнула так громко, что Джон вздрогнул. Потом уткнулась лбом в грудь Лололошки, сжалась, и начала рыдать. Не тихо, не сдержанно — в голос, как плачет человек, у которого всё рухнуло, и уже неважно, кто рядом и что подумают.       Джон сидел молча. Он пытался продолжить работу. Перевернул страницу. Сделал пару пометок. Но… как можно сосредоточиться, когда рядом кто-то кричит своим телом о боли?       Он глянул на них. Лололошка не спрашивал. Не отстранялся. Он просто держал её. Мягко. Молча. Он утешал. Не как человек. Как существо, которому доверяют без слов.       Пятнадцать минут Райя плакала. И никто не остановил её. Не было слов. Только тепло. Только эти крылья, как одеяло в самую холодную ночь. И, пожалуй, это было самым человечным моментом, что когда-либо происходил в этом кабинете.

***

      Пятнадцать минут.       Пятнадцать минут тишины, рыданий и мягких крыльев. И, может быть, именно из-за этих пятнадцати минут Райя наконец-то успокоилась.       Не до конца — её дыхание всё ещё сбивалось, нос всё ещё закладывало от слёз, но внутри наступила хоть какая-то ясность. Она больше не дрожала. Просто сидела в этих крыльях, как в спасательном жилете посреди крушения. Она всхлипнула и шмыгнула носом. Медленно отстранилась, насколько позволял кокон из перьев, и подняла взгляд. На Джона. — Неужели я… Правда такая?.. — спросила она глухо. — Я даже не знаю, какая.       Только теперь Джон, до сих пор сидевший в полутени с документами на коленях, как будто проснулся. Он закрыл папку, отложил в сторону, и наконец заговорил: — Что случилось, Райя? — Он… — она сглотнула. — Он предложил развод.       Джон молча моргнул. Он не сразу понял. Или не хотел верить в то, что услышал. — Что? Почему?       Райя покачала головой и посмотрела в пол. — Я не знаю. Я пришла поговорить. Просто поговорить. А он... Всё о тебе, всё о тебе. Будто я… Будто я не его жена, а… Помощница Джона Харриса. Я разозлилась, сорвалась, стала кричать. Потом пришла Молли, я и на неё накричала. Как дура. Она ведь... Ну да, она странная, но не заслуживала этого. Она не виновата перед Кэлхуном. Просто... — голос снова задрожал, — просто он такой упрямый. Как камень. Я его спрашиваю — а он вдруг говорит, что, может, нам стоит развестись. И всё. Всё, Джон. Мой брак рушится вот так. Просто... По щелчку.       Джон ничего не говорил. Он смотрел на неё, и только теперь по-настоящему понимал масштаб происходящего. А Райя тихо продолжала. — Неужели правда… Всё заканчивается? Я не хочу. Я его люблю. До сих пор. Он же был со мной столько лет. Столько всего прошло. Мы же планировали семью. Дети, дом, смех. Я ведь всё ещё этого хочу. С ним. Почему… Почему теперь всё не так?..       Она снова заплакала. Уже тише. Уже будто без сил, будто выдыхается. Лололошка снова осторожно вытер её слёзы. Теми же руками. Теми же крыльями. Он не знал, как надо. Но он делал всё так, будто знал лучше любого. Он просто был рядом.       А Джон сидел молча. Информация, как холодный лед, текла по позвоночнику. — Поговорите без эмоций , — наконец сказал Джон. Голос у него был тихим, но твёрдым. — Вам стоит поговорить. Рассказать всё, что вы чувствуете. Услышать друг друга. По-настоящему. Иначе... Иначе и правда дойдёт до развода.       Слова прозвучали немного жёстко, но в них не было укора. Только честность. Горькая. Неудобная. Настоящая.       Райя сжалась. Она знала. Знала, что он прав. Что они с Кэлхуном слишком долго не говорили по-настоящему. Только догадки, обиды, предположения, мимолётные упрёки. А не разговор.       Но сейчас… Сейчас мысль о возвращении назад, о попытке снова увидеть мужа, выслушать его, после всего, что произошло — была как боль от ожога.       Она медленно покачала головой, глядя куда-то мимо Джона, в пол. — Потом. Наверное, потом. Сейчас… я не могу. Он сказал слово "развод", Джон. Просто так. Я не хочу снова это услышать. Я не хочу услышать, что он правда этого хочет. Я... Просто не готова.       Её голос был хриплым, уставшим. Но слёзы больше не шли. Впервые за всё утро она не плакала. Джон кивнул. Он всё понял. Ничего не сказал больше. — Хочешь чаю? — спросил он почти шёпотом.       Но ответом была только тишина. А Лололошка, всё так же стоявший рядом, вдруг начал мягко, осторожно гладить её по голове крыльями. Неуверенно, чуть неловко — но с поразительной нежностью. И это оказалось самым правильным действием.       Райя слегка вздрогнула, будто вернулась в себя. И вдруг улыбнулась — устало, слабо, сквозь всё опустошение, но по-настоящему. — Знаешь, Лошка, — прошептала она, — мне правда стало легче. От того, что ты просто… здесь. Ты меня успокаиваешь, и я не знаю, как это у тебя получается. Я просто не знаю, что теперь делать.       Она замолчала, глядя в пространство. Райя была растеряна, разбита, выжата.

***

      Оставшийся день прошёл спокойно.       Джон, как будто устав от самого себя, занялся рутинными задачами. Он работал молча, не лез к Райе и не пытался лишний раз заглянуть вглубь происходящего. Сегодня он решил: пусть Лололошка будет с ней.       Райя же почти не двигалась. Она сидела рядом с существом, не отпуская его ни на шаг. Прижималась к мягким, пушистым крыльям и, как ребёнок, водила по ним рукой. Не как исследователь, не как врач, не как жена — просто как человек, который ищет опору в том, что ещё не рухнуло. Она не говорила. Просто была. Просто дышала. Иногда — глубже, иногда — тише.       Лололошка сидел рядом, неподвижный, почти статуя. Но в его взгляде было что-то. Не грусть. Скорее — забота. Немая, чуждая человеку, но всё равно отчётливая. Он не понимал, что именно чувствует, но понимал одно: она — важна.       Идиллию нарушил стук в дверь. Джон, уже почти забыв о внешнем мире, нехотя обернулся. — Кто там? — Это я, дружище, — раздался знакомый голос Саймона.       Харрис буркнул что-то под нос, встал и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, оставляя Райю с Лололошкой наедине. — Что-то случилось? — пробурчал Джон, потирая шею.       Саймон, привычно поигрывая усами, кивнул: — Мне звонило руководство. Спрашивали об отчёте. — Об отчёте? Я же отправил документы по финансам и общей структуре лаборатории. — Да-да. Но они хотят конкретику. Ангела, Джон. Где отчёт об исследовании объекта?       Джон на секунду замер. Ах да. Он же не написал ни строчки. Ни о структуре, ни о поведении, ни даже о собственных наблюдениях. Даже о том, что порезал руку, не упомянул. — Я... Займусь, — пробормотал он. — Может, я помогу? — с надеждой предложил Саймон.       Но Джон тут же резко обернулся: — Нет. Ни слова ни о крови, ни о коже. Ни о его реакции. Ни о... Ни о ней. Пожалуйста, Саймон. Останься моим другом, а не бумажной крысой. — Ладно-ладно, — машинально отступил Саймон, поправляя свои усы. — Но они ждут. Если ты и дальше будешь молчать, могут кого-нибудь прислать. Проверку. Контроль. — И кого же? — Джон усмехнулся, хотя в глазах промелькнула тень. — Ну... возможно, Дилана. Или кто-нибудь пострашнее. — Может, и Дилана пришлют, — пожал плечами Саймон. — Да только вот… не стоит до этого доводить, дружище. Как ни крути — напиши хоть какой-нибудь отчёт. — Да-да-да, — Джон отмахнулся. — Я сам разберусь. У тебя же тоже, наверняка, дел хватает. И, кстати… По поводу Молли. — Что с ней? — Саймон нахмурился. — Намекни ей, что ей лучше всё-таки поехать обратно в Америку. От неё у меня уже голова кругом. — Ох… Опять Молли чего-то натворила? — вздохнул Саймон. — Не стоит быть таким жестоким, Джон. — Почему это? — Джон резко посмотрел на него. — Делала бы свою работу — не был бы я таким.       Саймон кивнул. Медленно, без осуждения. — Бедная Молли…       Он произнёс это с тихим сожалением, будто констатировал: «вот так всё и рушится». — Ладно, — продолжил он. — Может, угощу её кофе, да ненавязчиво скажу. Но ты знаешь, решение — её. Не моё. — Да-да-да, Саймон, — Джон уже отвернулся. — Иди. Удачи тебе с отчётами. — И тебе, дружище, — Саймон мягко улыбнулся. — Ты всё такой же... Занятой.       Они попрощались без лишних слов. Саймон ушёл — возможно, действительно в буфет, за двумя чашками кофе: себе и Молли. А может — просто прочь от напряжения. Джон же вернулся в кабинет. Сел за стол. Взял в руки ручку. Открыл блокнот. И… Ничего.       Он не писал. Даже не сделал ни одной строчки. Что писать? Правду — не хотелось. Врать? Можно, но он ненавидит врать. Так что он просто промолчал. Выбрал тишину вместо слов. Потому что, если честно… Он сам ещё не понял, с чем именно имеет дело.