Дряни

— La première chose qui rend un chien méchant? — La violence.

. . .

      Двадцать четыре.       Двадцать четыре большие, блекло-серые, пропитанные за годы табачным дымом и грязью, пенопластовые плиты на потолке.       У Пса оказалось достаточно времени, чтобы в прострации полежать на грязном кафеле общественного туалета и раз так тридцать пересчитать их все. По ощущениям, этот «увлекательный» подсчёт длился минут двадцать, а с разбитой губы всё ещё сочилась кровь.       Яркая. Красная. Горячая.       — Ну чё, весело тебе, уёбок?! — крикнул кто-то прямо в левое ухо.       Как раз с той стороны, где этот ублюдок Лебедев огрел его чем-то тяжёлым и металлическим по виску. Чем бы он его не приложил, но кожу рассекло что надо — словно горячим ножом по маслу. Сплошная пелена крови застелила весь левый глаз, который заплыл яркими разводами лопнувших капилляров, а в ухе звенело до сих пор. Словно в голове завели противоугонную сирену.       — Смотри, эта псина ещё и лыбу давит! — загоготал сверху мерзким, сипящим голосом Смирнов.       А «Псина» действительно сидел на коленях, свесив голову набок, и с самодовольным прищуром улыбался так широко, что без труда можно было сосчитать все тридцать два зуба. Ровные, розовые от крови зубы, которые смыкались в хищном оскале, обнажая блестящие, ярко-красные дёсны, разбитые тяжёлыми берцами Смирнова.       — Моли о пощаде, сука, — почти с пеной у рта от гнева просипел остервенело виновник торжества — Сергей Броский. — И может быть тогда я не размажу тебе колени в кашу. Идёт?       — Может быть, если твоя мамаша как следует постарается, — скалясь, заржал Пёс, — я действительно начну молить, — и сплюнул кровавой слюной на ободранный кроссовок Броского.       Сергея в миг перекосило до такой степени, что его лицо даже на секунду перестало казаться человеческим. Опухший нос-картошка вздёрнулся, морщась, вверх, и губа обнажила ряд кривых, желтушных зубов. Он похож скорее на визгливую свинью, которую пёс цапнул за пятак.       Вид опухшего и налитого пунцовым лица, смотрящего впритык, выглядел настолько будоражащим, что Пёс ни секунды не жалел о том, что так точно и крепко вмазал этому утырку. Приплюснутая морда сморщилась в обозлённую гримасу, пуговки чернющих от ярости глазюк сузились почти в точки на его роже.       Пёс сказал бы что-то ещё — что-то про самого Броского, его омерзительно раздутую харю или такую же раздутую мамку — но его оборвали на полуслове.       Оборвал широко прилетевший аккуратно в солнечное сплетение тяжёлый, с металлическим носком сапог Смирнова. Этот подлый, гнусный удар выбил из Пса сдавленный полу-вздох, полу-мат.       Заткнуть поэта может каждый, но какой, блять, псих будет носить в университете обувь с металлическим носком?       — Мерзкая, грязная сука, — прошипел с озверением Броский.       До чего мерзко расплылась его харя в ухмылке, когда он с упоением наблюдал, как Пёс, судорожно хватает ртом выбитый из лёгких воздух. Как валится без сил на кафель, когда две шестёрки, словно послушные дрессированные сучки, по команде отпускают его в свободное падение.       Кто бы что ни говорил о Сергее, какие бы басни о его героизме ни сочиняли девки и как бы ни восхваляли его достижения в учёбе и спорте преподаватели, но Пёс-то знал точно: Броский — трус до самого мозга костей. Весь такой бравый и храбрый на словах, но лишь пока рядом ошиваются две его подстилки, которые разве что в рот ему не смотрят.       А в душе он — ссыкло ебаное.       Таких, как он, Пёс раскусывал сразу — с полувзгляда, с полуслова. Достаточно лишь посмотреть из-под правильного угла, и вся Сергеева напыщенная бравость с треском разлеталась на мириады осколков. Точно прилетевшая в стену бутылка. Пса не провести.       Именно таких Пёс раскусывает сразу.       Потому-то, когда Броский полез на рожон со своим «чё такой хмурый, Пёс?», он, без задней мысли, сначала показал оскал, а затем вцепился клыками в глотку.       Удар в еблет прозвучал так громко, отражаясь от кафельных стен, что на секунду в туалете повисла звенящая тишина. Но лишь на секунду — которой, впрочем, было достаточно, чтобы Пёс в полной мере насладился видом ошарашенного Сергея, болезненно прижимающего руки к — он надеялся, — разбитому носу.              Ему действительно доставляло какое-то садистское наслаждение видеть, как он каждый раз безошибочно угадывает с маской храбреца и как каждый раз с треском её ломает на очередном придурке.       А под ней — обожжённая ударом, багровеет кожа, бледная и нежная, как вытащенный из панциря жук. И как на свинячьих глазках наворачиваются слёзы и подступающая, бесконтрольная истерика.       Каждый раз, после такого угадывания, изнутри приятно скребло от предвкушения. Предвкушения, что на следующий день, если не весь, то хотя бы часть университета будет в ужасе и с сочувствием интересоваться, что же случилось, а Броскому ничего не останется, кроме как врать что-то на ходу. Ведь таким, как он, «гордость» не позволяла признаться, что разукрашенная всеми цветами синего морда — заслуга Псовского.       И это наслаждение стоило всех последствий, вытекавших из этого секундного порыва — сорвать маску и унизить. Разбитое, пуще Сергея, лицо, бордовые синяки, ссадины и гематомы, которыми на утро будет испещрено всё тело, вопросы, которые возникнут на этом фоне в универе и на работе. Всё окупится с лихвой, как только удастся с упоением налюбоваться горьким страхом в глазах труса.       После особенно щедрого пинка в солнышко, троица ещё какое-то время поглумилась, а потом, в довершение, видимо, чтобы хоть как-то закрепить свою «победу», вылили на разбитую, рыжеволосую башку полбутылки какого-то дрянного лимонада. Пёс уже не посчитал нужным вставать и что-то отвечать — тело за такие «развлечения» спасибо не говорило, а лишь ныло болезненно и сжималось в судорогах.       Хорошо, думал Пёс, что им не пришло в голову обоссать. Тогда было бы действительно неприятно, а лимонад — такой детский уровень, что аж на смех пробирало.       И пробрало. На мерзкий, клокочущий и гиенистый смех, вперемешку с кашлем и отхаркиванием крови, скопившейся во рту.       Эти звуки, видимо, не на шутку напугали вошедшего в туалет, кажется, первокурсника.       — Тебе помочь?! — обеспокоенно вопросил он, подбегая к рыжему и, подхватывая того под локоть, помог подняться.       — Себе помоги, четырёхглазый, — прохрипел Пёс и, слишком уж резко для избитого, оттолкнул от себя пацана.       Тот посмотрел встревоженно и напугано, сквозь толстые линзы своих окуляров, явно не понимая ничего. Рыжий мельком оглядел его, но знакомым он не показался. Значит — точно первокурсник.       — Мне позвать кого-нибудь? — не унимался очкарик, провожая взглядом Пса.       Тот, хромая, подошёл к раковине с капающим краном — единственным рабочим во всём туалете.       — Отъебись, а, — огрызнулся Пёс, тихо и, вместе с этим до пугающего спокойно, и первокурсник тут же стушевался.       Желание играть спасателя испарилось на глазах. Оно и к лучшему.       Ледяная вода, смывая с рук кровь и грязь, наполнила ладони и обожгла — покалывая лицо, разбитую губу, ссадину на скуле и порез над левой бровью.       В зеркало Пёс посмотрел стеклянным взглядом ярко карих глаз, которые в полумраке сортира переливались, точно два карнеола. Оценивая масштаб трагедии, его снова разобрал нездоровый хохот.       Неглубокий, но длинный порез — от середины лба до левого виска. Кровь всё сочилась, не переставая, как с надколотого сосуда. Сосуда — головы, которая загудела с новой силой, когда руки с холодной водой прижались к ране. Он поднял голову и по лицу побежали розовые, вперемешку с кровью ручейки. Они скапливались в уголках глаз, продолжали путь к чуть вздернутым уголкам губ и заканчивались неизбежным падением вниз — с кончика подбородка.       Шрам останется знатный.       Это даже смешно — до какого абсурда доходят эти трое. Как они храбрятся, выталкивая друг друга за черту «обычных тёрок», в каком-то неизвестном направлении.       Псу даже начало казаться: ещё один такой толчок — и в следующий раз ему точно «размажут колено в кашу».       Даже смешно с каким остервенением этот белобрысый пытался оставить шрам поярче, поглубже, побольнее.

И не удивительно, эта вражда с Серым у них тянется ещё со старшей школы.

      Первокурсник всё топтался в центре туалета между писсуарами и раковинами, когда Пёс, умыв окровавленное месиво заместо лица, направился к выходу.       Он вышел, уголком рта ухмыльнувшись самодовольно так, что снова треснула разбитая губа, и капелька крови заструилась по подбородку.       Коридор рдел в лучах вечернего солнца, по ощущениям — последнего перед долгой зимой, уж больно славно оно грело. Как будто крепко обнимало на прощание.       Коротко стриженные волосы казались почти алыми в этом свете, и Пёс тяжёлой, мокрой рукой провёл по ним назад. На ладони тут же остались кровавые разводы вперемешку с грязью и липкостью разлитого лимонада, которые он равнодушно вытер о растянутую футболку. Один чёрт — всё полетит в мусорку.       Было по-приятному тихо — лишь звенящая всё ещё в ухе трель заставляла чуть морщить острые черты лица. Перед глазами всё слегка плыло и сильно вело в бок, как с бодуна. Но не критично. Даже наоборот — приятно.       До комнаты Пёс дошёл в гордом одиночестве и тишине. Без приключений.       А уже возле самой комнаты общежития остановился, вперив глазюки в дверь.       Он жил один — никто не хотел такого соседства. Уж лучше с крысами, с тараканами — да хоть, блять, с инопланетянами. Никто даже не осмеливался на такое соседство.       Нет, конечно, сперва к нему в конуру пытались подселить всяких задротов и прочих неудачников, а один раз даже «буйного» подсунули, ну так, клин клином вышибить попытались. Администрации общежития невыгодно держать целую комнату для одной только шелудивой псинки, но, что тут попишешь — никто не выживал выдерживал дольше недели. Кого не изживал сам Псовский, изживали его «приятели».       Под табличкой с номером «13», криво приделанной к двери сломанным шурупом — чёрными подтеками струившимися от кривых букв, зияло послание. «Весточка». Хуево признание от сердца и почек, что его — Псовского — тут не особо-то и любят.       Как там говорится… «Сколько волка не корми»? Сколько Серого не бей палкой по морде, тот всяк извертится, чтоб снова сунуть башку в капкан.       В том, кто именно постарался над этой «приветкой», Пёс даже не сомневался. Ясен хуй, Броский с шайкой одним лимонадом да кровавыми соплями удовлетворен не будет.       Ненасытный гандон.       По диагонали, на всю дверь и выходя за рамки косяков, крупными буквами, с подтеками, было написано:

«СДОХНИ ПСИНА»

. . .

      Свисток.       Бег.       Линия.       И опять свисток.       Больше всего на свете Пёс ненавидел три вещи: людей — потому что они мерзкие и раздражали, деньги — потому что их вечно не хватало, и бег на физре — потому что это — ад в первозданном его виде.       — Время! — закричал физрук и тренер — Виктор Геннадиевич — и, записывая результат, огласил:       — Псовский, пятнадцать секунд! Можешь лучше!       — Сука, — просипел одними губами Пёс, упираясь ладонями в колени.       Дыхание сперло от бега, и рыжий, едва находя силы судорожно втягивая воздух через зубы, крикнул: — Ещё раз!       Свисток.       Бег.       Линия.       Свисток.       — Шестнадцать!       Тренер бесился, как чёрт. Знал, что Псовский может лучше. Зная, что он может лучше, буквально сжирал взмокшую футболку на спине рыжеволосого. Лучшая борзая из всей команды легкоатлетов.       — Беги ещё раз, Псовский!       Пёс жадно, мелко и часто дышал носом, стараясь, чтобы ни одно его движение, взгляд или вдох не выдало, насколько сложно ему даётся тупо стоять на ногах. После вчерашнего рандеву с уёбками всё тело ломило, но эта боль — хуйня. Неприятно скребёт, обжигает, но эта же хуйня — подстёгивает бежать дальше, больше, быстрее. Через боль, через себя, через, мать его, линию. Скрипя зубами, забив хер на недовольство Виктора, забив хер вообще на всё. Бежать, выдавливая из себя все соки, кровь и пот.       Свисток.       Бег.       Линия.       Свисток.       Бежать, потому что на себе он то и дело ловил пристальные взгляды трёх гадюк.       Бежать, потому что даже если отпиздить до состояния овоща, он — всё равно лучше всех их трёх вместе взятых. В крови бурлило что-то близкое к азарту. Животный трепет. Непоколебимая вера в собственное бессмертие, ведь на нём — всё как на собаке. Так что вообще не страшно.       Думали, сломать? Хуя с два, уёбки.       — Соберись, Псовский, мать твою! — завопил Геннадиевич, уже даже не оглашая время. — Ещё раз!       Парадоксально, но факт: больше всего на свете рыжий ненавидел именно бег. В мире, где выхода всегда два — бей или беги, — он всегда выбирал бить. Или терпеть.       Но он ненавидел, сука, бегать.       — Ещё раз!       Свисток.       Тренер в своём садистском наслаждении неумолим. Лучший в мире подрядчик дьявола. Или кто там гонит грешников по всем кругам ада?       Бег.       Он загонит легкоатлета в мыло, если ему покажется, что тот может выдать результат лучше. Что тот способен прыгнуть выше собственной головы.       Линия.       А вот в том, что при правильной мотивации Псовский действительно может лучше, что способен прыгнуть выше головы на три — в этом он не сомневался ни на толику.       Свисток.       — Четырнадцать! — завыл Виктор, ногой уже отстукивая нервную чечётку. — Ещё раз, Псовский! Соберись, неженка, мать твою! Провалишься на университетских — и я с тебя шкуру спущу!       А Пёс уже и не слышал, ни угроз, ни свист, ни время. В ушах сердце долбило так, что он бы сейчас даже истребитель, приземлившийся рядом, не услышал. Куда там до нервозно орущего тренера. Не слышал, но на старт встал. Просто потому, что загнанное бегом сердце ещё гнало кровь в ноги, и либо остановится оно, либо Виктор Геннадиевич.       То, что Витя не остановится, даже под угрозой смерти — своей или рыжего, — очевидно было ещё с самого начала. Кто-то из этих засранцев, стоящих на другом конце стадиона, знатно поднасрал ему с утра — теперь он отыгрывался на своей любимой собачонке. Есть у Витька такой порок: отыгрываться за чужие грехи на ком-то одном, и из раза в раз роль несчастного «кого-то» выпадала на долю Пса.       Опять чёртов свисток, на который у Псовского уже выработался условный рефлекс.       — Чё эт Витя так с ним?       За развернувшимся, откровенно, насилием остальная группа третьего курса наблюдала со стороны. Никто не решался подойти и вставить хоть копеечку, чтобы не обрушить ненароком гнев физрука и на себя. Пущай с Псом выбесится, а уж потом его умолить будет не трудно. Отходчив, Витёк, с годами стал.       — Да хрен его знает, — ответил кто-то из толпы. — Но бегает что надо.       — Его б на мартовские, — согласились со стороны. — С ним в команде медаль нам обеспечена будет, даже лицеисты соснут.       — Надо было по коленям бить, — подытожил вполголоса Броский. Лебедев и Смирнов, в молчаливом согласии кивнули, следуя взглядами за бегущей по дорожке фигурой рыжеволосого беса.       Линия маячила перед глазами, будто красная тряпка перед быком. Псовский уже смотреть на неё не мог, но всё равно бежал, пропуская положенный лёгким вдох. Как будто эта линия — спасательный круг, домик в «салочках» из детства, цель жизни. Единственное, что есть в его жизни.       — Время! — свист и крик Виктора слились в единый звук в голове, грозя вот-вот разорвать к херам барабанные перепонки.       Рыжий упал на колени, упираясь руками в красное покрытие беговой полосы.

      Ебучий бег.

      Сердце стучало загнанно, до болезненных спазмов и острой боли под рёбрами. Ещё секунда — и видит Бог — оно точно, блять, остановится.

      Блядский бег.

      Но оно не остановилось ни через секунду, ни через две. Предательски продолжало стучать, и гнать чёртову кровь, что циркулировала по организму с кислородом, который жёг лёгкие.       — Двенадцать! Хорошо, Псовский, отдыхай.       Наконец, в голосе физрука послышалось удовлетворение — непонятно только, результатом или своей больной фантазии.

Ебучий физрук.

      На одышку ушло несколько мучительно долгих минут. Лёгкие спёрло от напряжения, и диафрагма болезненно колола под рёбрами. Сердце продолжало дубасить в висках, даже когда Виктор уже потерялся на противоположном углу стадиона, но Псу это только в кайф. Ощущение удовлетворённости обрело свинцовую тяжесть где-то в ногах.       Пёс, сидя под забором, наблюдал как Виктор принялся за остальную группу. Тем, кто не готовился к университетским соревнованиям — не легкоатлетам, — повезло того меньше: силовые нормативы у Геннадиевича — сущая экзекуция.       Псовский жадно осушил бутылку, ощущая, как из уголков рта потекли струйки воды, скатываясь по подбородку, закапали на и без того мокрую безрукавку.       От чего-то на душе было неспокойно.       Пёс оглянул бегло всех, кто маячит в поле зрения, но причину тревоги не обнаружил. Просто мерзкое ощущение, что на него неприкрыто палят, гадко скребло по позвоночнику. Он внезапно обернулся через плечо и посмотрел, сквозь ржавую рабицу. И там он не нашёл ничего, что стоило бы его внимания. Разве что группа людей, стоявших у главного входа в корпус «А», куривших и обсуждавших что-то, метрах в пятидесяти.              Ничего, что стоило бы его внимания.       — Псовский! — очередной надрывный лай Виктора буквально ударил по ушам, но рыжий всё равно повернулся не сразу.       Ему потребовалось некое усилие, пара секунд, чтобы оторвать голову оттуда, где у главного входа в корпус «А», курящие и обсуждающие что-то, метрах в пятидесяти, стояли люди.       Мерзкое чувство, какое обычно бывает, когда идёшь ночью через подворотни и краем глаза видишь выплывающие из тени силуэты. Вроде бы, ещё ничего не случилось, а тело уже ощущало боль от предстоящих синяков и внутри змеилось предвкушение.       — Псовский! Тебе отдельное приглашение требуется? Или считаешь, что командные игры — не царское дело? — раздражённо проворчал Виктор, глядя на ободранца.       Наблюдая, как тот медленно, с усилием встал и поплёлся мимо, он заметил, со злорадной рожей смотрящих на того Броского, Лебедева и Смирнова. Те смотрели хищно, словно волки на собаку. Разве что зубы не облизывали.       — Нет, тренер.