Bring me to life

      Тьма ласкала его.       Цзян Чэн не мог пошевелиться. Его ноги были раздвинуты в стороны, связаны щупальцами как веревками, так же держались и руки, вытянутые вверх и в стороны, чтобы каждый цунь его тела был открыт и доступен многочисленным ласкам.       Он приходил сюда, чтобы потерять себя… Чтобы забыть на несколько часов обо всех проблемах и заботах, не отвечать ни за что и ни за кого, погрузиться в теплую гостеприимную субстанцию, которая так любила пытать его ласками.       Каждое прикосновение, коих одновременно было сразу около десятка, перегружало его сознание, превращало его мысли и чувства в булькающий от удовольствия студень. Полупрозрачные отростки тёмной энергии обвивали лодыжки, поднимались по икрам, поглаживали внутреннюю сторону бёдер с игривой и собственнической нежностью. Одно, самое тонкое, скользнуло по пояснице, оставляя за собой прохладную дорожку из липкой влаги, от которой кожа горела и стыла одновременно. Он бы дал голову на отсечение, что в секрете этих щупалец содержался афродизиак.       Он приходит сюда, чтобы потерять себя и найти вновь. Собрать из кусочков, на которые он распадается после каждого их парного совершенствования, которое больше напоминает запрещённый тёмный ритуал.       Меч валяется в углу, одежда, как тряпки, разбросанные по каменному полу, а он сам — живое воплощением падения: голый, распятый и растянутый, сжимаемый тьмой, и насаженный на орудие греха Старейшины Илина. И это ещё даже был не член…       Вэй Усянь сидел в нескольких шагах, на груде мехов, подперев рукой щеку, наполовину скрывая томную улыбку. Он ещё не прикасался к Цзян Чэну руками. Зачем, если щупальца делали всё за него? Или… Некоторые вещи ему больше нравилось делать ртом. Иногда и его речи тоже походили на совокупление.       — А-Чэн, — протянул он сладко, как старый знакомый, как шисюн, который знает все слабые места младшего брата. — Как долго пришлось ждать тебя в этот раз…       Щупальце, обвивающее грудь Цзян Чэна, то сжималось и пульсировало вокруг сосков, то ослабляло хватку, принявшись гладить кончиком по набухшей, затвердевшей горошине. Вэй Усянь хотел попробовать её на вкус, но пока просто пожирал взглядом, глядя как Цзян Чэн дёрнулся, в его «объятьях» и выдохнул сквозь зубы короткое «блядь…» плавно перетёкшее в стон. — Не смей меня так называть.       — А как мне тебя называть? — Вэй Усянь приподнял бровь. — «Глава Цзян»? — он хихикнул, кивая на щупальце, которое в этот момент скользнуло между ягодиц Цзян Чэна, обводя по кругу кожу, растянутую вокруг его более толстого собрата. — Слишком официально для такой… интимной обстановки, или нет?       Цзян Чэн зарычал как зверь, пытаясь рвануться вперёд, но щупальца лишь впились крепче, не давая убежать. А то, которое обвивало член, в ответ на его рывок сжалось плотнее и притёрлось. Цзян Чэн всхлипнул. Янский корень, налитый кровью, дёрнулся, предательски капнув смазкой прямо на каменный пол.       — О, — Вэй Усянь подался вперёд и глаза заблестели. — Тебе нравится так?       Цзян Чэн видел, как шисюн смотрит на его промежность.       — А что же ты всё обо мне да обо мне? — Усмехнулся он, возвращая колкость. — А о себе не позаботишься? Я вижу, как ты пожираешь его глазами. Не отказывай себе в удовольствии.       Вэй Усянь расхохотался.       — Ты меня подловил, — он подполз ближе, на четвереньках, грациозно виляя тощим задом, как крупная хищная кошка. И облизнулся. — Ты знаешь, чего я хочу? — он поднял тёмные глаза, чтобы встретиться с Чзян Чэном своим взглядом, изображающим невинность. Два взгляда схватились, а потом похабная улыбка затопила черты тёмного заклинателя, приветствуя истекающий соками член шиди, дразнимый щупальцами. Такой горячий, бархатистый, с выступающими венками, идеальной формы и размера, чтобы помещаться во рту, проскальзывать в горло… Вэй Усянь медленно тянулся к нему языком. Издеваясь, естественно. Испытывая терпение шиди.       — Ты хочешь, чтобы я заглотил его сразу весь? — остановившись на расстоянии лезвия меча. — Или чтобы просто полизал? — И наконец коснулся языком маленькой дырочки, которая бесстыже потекла ещё когда он задал вопрос, и до того, как он её коснулся.       Цзян Чэн громко и обречённо выдохнул. Ему казалось, что ещё немного и он расплачется от разрыва между ожиданием и реальностью.       — Ммммхх… Вэй Ин, пожалуйста, просто возьми его в рот…       — Глава Цзян так хорошо воспитан, так вежливо просит… — иронизировал альфа. — Надо быть очень плохим человеком, чтобы отказать, — он лизнул головку уже крупнее, крутанул языком по ней, — но я не настолько плохой. — Вэй Усянь втянул член губами, как лакомство. Выглядело это так, будто он не пробовал в жизни ничего вкуснее, и собирался поглотить это, жадно облизывая, не заботясь о том, чтобы сдерживать стоны.       У Цзян Чэна мелькнула мысль, что на Луаньцзан они плохо питаются… Всё вкусное, что он приносил Вэй Усяню, тот делил на всех или просто отдавал другим. Ему доставалось так мало. Хорошо, что это «лакомство» он не мог отдать бабушке Вэнь или кто там у них ещё?       Цзян Чэн чувствовал себя конфетой, которая тает во рту Вэй Ина, где так влажно, горячо и неспокойно. Он не мог врать себе — не здесь, не сейчас, когда его тело плавилось от прикосновений, а разум пьянел от аромата лотосового вина, который исходил от альфы.       Цзян Чэну льстило то, как Вэй Усянь тоже немного проигрывает в собственной игре — не может удержать свои руки теперь, гладит грудь своего шиди, висящего на щупальцах, как муха, попавшая в паутину. Паук действует так же — плетёт сети, ловит добычу, превращает её внутренности в желе, а потом выпивает из неё все соки. Так это и выглядело! Вэй Усянь энергично сосал, причмокивал, едва не захлебываясь от собственной слюны и предсемени. Цзян Чэн даже хотел бы предупредить, что ему ещё на жизнь должно остаться, и он пришёл кормить энергией Ян Вэнь Нина, понёсшего дитя вопреки природе, а не самого Старейшину Илина, тоже охочего до живой Ци, будто он тёмная тварь. В каком-то смысле, так и было, но… Как же хорошо он сосал…       С душой, с любовью, с самоотдачей насаживался губами на член, пока подконтрольные ему щупальцы играли с яицами, терлись, надавливали на участок между ними и медными вратами. Как тут возразишь.       — Да, — беспомощно выдохнул Цзян Чэн. Вот, что он мог сказать. — Ещё… Не останавливайся, Вэй Ин…       И он не останавливался. Только вот… В пещеру ворвался запах полыни и стали, разрывая пряную плотность, которая уже пропитала здесь каждый камень. Вэнь Цин.       Картина, открывшаяся ей, была достойна отдельного сборника весенних картинок для искушённого коллекционера: Глава Цзян, распятый на чёрных щупальцах, вспотевший, демонстрирующий своё тренированное крепкое тело и набор розовых шрамов на груди, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом. Вэй Усянь, стоящий рядом на четвереньках с довольной улыбкой человека, которого только что застали за поеданием запретного плода; и в углу, на мехах, её брат — спящий, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами.       — Вэнь Цин! — Вэй Усянь расплылся в улыбке, не делая даже попытки прикрыться или хотя бы сделать вид, что происходит что-то нормальное. — Заходи, не стесняйся. У нас тут как раз…       — Ага, — оборвала она, проходя внутрь. Её взгляд профессионально скользнул по брату, отмечая дыхание, пульс на шее, цвет губ. Истощён, но стабилен. — Я за А-Нином, не за вами.       Цзян Чэн дёрнулся, пытаясь если не прикрыться, то хотя бы сделать лицо поприличнее. Бесполезно. Щупальце, которое всё это время методично работало внутри него, выбрало этот момент, чтобы толкнуться глубже, и вместо выражения достоинства на лице из горла вырвался жалкий всхлип.       — О, не обращай на нас внимания, — Вэй Усянь махнул рукой. — Мы тут… Парно совершенствуемся.       — Я вижу, как вы совершенствуетесь, только лучше не становитесь почему-то, — Вэнь Цин опустилась на колени рядом с братом, поправляя на нём одеяло медитативно спокойно, но ноздри дрогнули, когда дуновение донёсло до неё новую волну запахов. Озон. Спирт. Что-то острое, чего она не могла идентифицировать. И под всем этим сладкая, тягучая основа, от которой у самой начинали чесаться клыки.       — Ты пришёл его кормить, — сказала она, не оборачиваясь. — Своей ци. А этот… — она кивнула на Вэй Усяня, — перехватывает, как кукушонок в чужом гнезде.       — Я имею право на десерт, — обиженно надул губы тёмный заклинатель.       — А-Нин имеет право на жизнь. И его дитя, раз уж ты смог его заделать.       Щупальце внутри Цзян Чэна совершило особенно изощрённый манёвр, атаковав потайную жемчужину, и он закусил губу до крови, чтобы не закричать. Он бы кричал, если бы не посторонние в пещере… Вэй Усянь наблюдал за этим с бессовестным восторгом.       Вэнь Цин наконец обернулась. Её взгляд с врачебным любопытством упёрся в затуманенные глаза Цзян Чэна. В мышцы, дрожащие от перенапряжения. Она смотрела без осуждениея или отвращения. Без вожделения.       — Кто ты такой? — спросила она вдруг.       Цзян Чэн моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Что?       — Ты не альфа. — Она поднялась и сделала шаг к нему. — Узла нет, хотя ты на грани, и пахнешь не как они. Но и не бета, иначе бы так не морщился и не смог бы остаться здесь. — Она с усмешкой кивнула на то, что происходило на его заднем дворике. — Не омега — очевидно, что у тебя нет лона. Ты… — она прищурилась, принюхиваясь уже откровенно, как собака, взявшая след, — ты пахнешь всем сразу. И ничем конкретно. Как такое возможно?       Щупальце внутри него ускорилось и Цзян Чэн задохнулся, не в силах ответить словами, из него вырывались только стоны удовольствия, граничащего с мукой.       — А-Цин, это допрос? — Вэй Усянь подпёр щёку рукой, явно наслаждаясь представлением. — Если да, то у меня есть методы развязывать языки.       — А ты помолчи. — Вэнь Цин подошла ещё ближе. Теперь она стояла прямо перед ним, в шаге от щупалец, которые, почуяв нового альфу, заинтересованно потянулись к ней, но она отмахнулась, как от назойливой мухи. — Твой запах… — она склонила голову, изучая. — Он меняется. Ты можешь им управлять?       Цзян Чэн молчал и пыхтел.       — Это интересно, — Вэнь Цин сделала ещё один шаг. На таком расстоянии он чувствовал жар её тела. — Как лекарю, мне было бы полезно изучить такой феномен. Возможно, последствия пересадки ядра? Или врождённое?       — Ты… — голос Цзян Чэна сел, и он прокашлялся, — ты не понимаешь, о чём говоришь.       — Так объясни.       Вэнь Цин будто бы не замечала происходящего, или спецтально игнорировала щекотливость ситуации. Щупальце снова пришло в движение, работая медленно и глубоко. Цзян Чэн выгнулся, и из его горла вырвался звук, который он точно не хотел бы издавать при посторонних. Особенно при ней. Особенно когда она смотрит на него как на подопытного, как на загадку, что собирается разгадать.       — Слабо контролируешь себя? — в её голосе проскользнула усмешка. — Интересно. Значит, твой контроль работает только на запахи, но не на реакции тела?       — Мой контроль… — Цзян Чэн стиснул зубы, собирая остатки воли в кулак, — позволяет делать то, что другим и не снилось. — Он закрыл глаза. Сосредоточился и... перестал сдерживать свою природу.       Запах озона, витавший вокруг него, изменился. В нём появились ноты, которых не было раньше — тёплое дерево, дым, что-то сладкое с горьковатым послевкусием. Запах, который говорил на языке инстинктов: подойди, понюхай, попробуй. Интересно, да? Что же это такое?       Вэнь Цин дёрнулась, как от удара, зрачки расширились. — Что…       — Тебе нравится? — в голосе Цзян Чэна сквозь изнуряющую похоть проскочила насмешка, уголок губ злорадно изогнулся. — Ты хотела знать, кто я? Я тот, кто может сделать так, чтобы ты захотела знать.       Она сглотнула. Её рука, ещё секунду назад спокойно лежавшая на поясе, дрогнула.       — Это физиология. Альфа реагирует на феромоны. Это не значит…       — Ты альфа, — перебил он, и в его запахе мелькнули одновременно насмешка и приглашение. — Альфы не любят сдерживаться, верно?       Вэнь Цин ошарашенно смотрела на него, часто дыша. Она привыкла контролировать все свои реакции и желания. Она была врачом и по долгу службы смотрела на голых людей каждый день, конечно, и не чувствовала ничего, кроме профессионального интереса. Но сейчас её тело отзывалось на этот запах по-особому. Внизу становилось влажно, тяжело и горячо, будто там пробуждалось всё сразу. Член, который она воспринимала как данность, которую можно игнорировать, начал наливаться кровью, упираясь в ткань одежд.       — Ты специально, — выдохнула она.       — Я просто отвечаю на твой вопрос, — в глазах Цзян Чэна мелькнуло что-то тёмное и довольное. — Своим способом.       Воздух между ними двумя стремительно нагрубал, как тёмные облака перед ливнем. Вэй Усянь присвистнул. Рука Вэнь Цин, словно отдельно от неё самой, потянулась к вороту одежды. Пальцы дрожали, развязывая тесёмки. Ткань распахнулась, открывая ключицы, ложбинку между грудями, гладкую кожу, на которой уже выступала испарина.       Цзян Чэн довольно смотрел на это и не мог оторваться. Он никогда раньше не позволял себе использовать странный дар в эгоистичных целях, только для блага ордена. Но в этой пещере царила аморальная атмосфера. И он вёл себя соответствующе! Со своим уставом в чужой монастырь пусть ходят Лани, отговаривать Вэй Усяня от следования темному пути.       Полы одежд распахнулись, явив полные девичьи груди, мягкие и тяжёлые, с тёмными сосками, чуть скукожившимися от холода. Вэнь Цин не делала попыток прикрыться. Наоборот, она показывала себя во всей красе, как бы делая свой ход в ответ на провокацию. Её вторая рука скользнула ниже, к поясу штанов, к выпуклости, которую уже невозможно было скрыть.       — Ты… — начал Цзян Чэн, но в голосе не было прежней уверенности.       — Я исследую, — ответила она, и в её глазах мелькнула тень усмешки, с которой она пришла. — Как лекарь. Реакцию на нестандартный феромонный фон. — Её пальцы расстегнули штаны, скользнули внутрь. Она коротко вздохнула, почти удивлённо, как будто сама не ожидала, что там так горячо и мокро. — Это для науки.       Вэй Усянь позади них зашёлся беззвучным смехом, прикрывая рот ладонью. Щупальце в Цзян Чэне замерло, ожидая, что будет дальше.       Глаза Вэнь Цин смотрели на Цзян Чэна в упор, пальцы ритмично двигались под тканью, а её альфа-запах полыни начинал меняться, обретая терпкие обертона.       — А теперь расскажи, как ты это делаешь, — голос Вэнь Цин звучал нарочито скучающе, как будто она спрашивала о погоде, пока её пальцы ритмично гладили что-то в штанах. — Усиливаешь конкретные ноты? Можешь подавить мой запах?       Цзян Чэн смотрел на неё и не мог понять, издевается она или правда пытается сохранить клинический подход. Щупальца на нём и в нём не прекращали движение, скручивали соски, скользя по ключицам и пытаясь проникнуть в рот, выдавая нетерпение тёмного заклинателя, и ответ вышел сбивчивым:       — Я… ах… могу всё.       — Всё — это не ответ, — Вэнь Цин наклонила голову, изучая его как подопытного. — Конкретнее. Это у тебя врождённое? Или после пересадки ядра?       Вэй Усянь за спиной довольно хмыкнул, и щупальце ускорилось, жадно и методично трахая зад главы Цзян, гладя его член. Цзян Чэн закусил губу, чувствуя, как предательский стон рвётся наружу. Вэнь Цин следила за его лицом с профессиональным интересом, но не уследила за собственным дыханием. Запах, который источал «подопытный», становился всё тяжелее, в нём появлялись всё новые и новые ноты, от которых у альфы подгибались колени.       — Ты усугубляешь, — возмутилась она.       — Просто… показываю… — он не договорил, потому что щупальце на члене нетерпеливо полезло кончиком ему в уретру, вырвав из его горла вместо слов хриплый стон.       Вэнь Цин дёрнулась, и пальцы по одеждой сжались в кулак. Она зажмурилась на секунду, пытаясь вернуть контроль, но когда открыла глаза, стало понятно, что тщетно. Она стянула штаны одним резким движением и теперь стояла перед неизученным существом в лице главы Цзян, голая — соски на скульптурных грудях затвердели почти до боли, жаждя прикосновений; влажный член напряжённо пульсировал в такт всё учащающемуся сердцебиению; и взгляд — уже не врача, а голодного альфы, безмозглого зверя.       — Показываешь, Цзян Ваньинь? — она почти прорычала. — Как висишь на щупальцах, будто последняя шлюха? Пока тебя имеет нежить?       — А это великая целительница? — огрызнулся он, несмотря на то, что особые части Вэй Усяня внутри и снаружи не останавливались ни на секунду. — Ублажает себя, глядя на подопытного? Нравится смотреть?       Вэй Усянь расхохотался в голос.       — Дети, не ссорьтесь! На всех хватит! — Он с интересом наблюдал за происходящим, пытаясь управлять своим шиди как марионеткой с помощью тёмных отростков и лениво поглаживая себя.       Вэнь Цин шагнула ближе, положила руку ему на грудь, поперёк шрамов, словно для измерения сердечного ритма, как она, наверное, пыталась убедить себя. Но пальцы не считали удары, а поползли ниже, как капли по гладкому камню, словно не могли противиться силе притяжения. Царапнули ногтями по животу, оставляя красные полосы.       — Твой пульс очень активный, — сказала она тихо.       — Твой… тоже… — выдохнул он.       Между ними искрило так, что, казалось, воздух вот-вот загорится.       — А ещё сильнее, — потребовала она вдруг. — Можешь? Сделай так, чтобы я захотела ещё сильнее.       — Ты и так хочешь, — усмехнулся он, но собрался. Закрыл глаза, сосредоточился, и ароматы хлынули потоком, разнося все барьеры между ними. Тёплое дерево, дым, солоноватая лакрица. Запах, который говорил на языке инстинктов: подойди, возьми, попробуй, сейчас.       Вэнь Цин шумно втянула пропитанный феромонами воздух — и застонала в голос, потеряв контроль окончательно. Она рванулась к Цзян Ваньиню, пытаясь забраться на него, прижаться, хватая за плечи. Её член с горячей пульсацией упёрся ему в живот. Она пыталась взять контроль, прижать его, подчинить — но щупальца держали крепко, не давая двинуться.       — Пусти! — прорычала она, глядя на Вэй Усяня.       — Освободить его? — Вэй Усянь приподнял бровь, явно наслаждаясь представлением. — Хорошо. Хочу посмотреть на вашу битву.       Щупальца дрогнули и постепенно растворились. Цзян Чэн рухнул бы вниз, если бы Вэнь Цин не держала его за плечи. Но, будучи отпущенным, он напротив, перехватил инициативу. В одно движение он развернул их, прижимая целительницу спиной к застеленному камню. Его колени раздвинули её бёдра, руки прижали запястья. Она была сильной — альфа, чёрт возьми, — но он был быстрее, злее и голоднее.       — Что, не ожидала? — выдохнул он ей в лицо.       Вэнь Цин смотрела на него снизу вверх, с уважением и неконтролируемым уже желанием.       — Нет, — честно ответила она. — Не ожидала.       Они замерли на секунду, тяжело дыша и глядя друг другу в глаза.       — Ну так что, — она усмехнулась уголком губ, — покажешь, на что способен глава Цзян без щупалец?       И он ответил, но без слов. Вошёл сразу глубоко в тесное альфачье лоно, заставляя её выгнуться и закричать. Естество поглощало его жадно, благодарно и бесстыже.       — Да, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его спину. — Да, твою мать, так.       Он трахал её яростно, пылко, и она отвечала ему тем же — подавалась навстречу, кусала его плечо, изгибалась, прижимаясь и скользя всем телом, потираясь изнывающим членом о его живот. И стонала в голос, не стесняясь.       Вэй Усянь поднялся и подошёл ближе. Коснулся пальцами подбородка Цзян Чэна, заставляя поднять голову. Вблизи его глаза горели красноватым.       — Вэнь Цин не знает, но я знаю, кто ты, — сказал он тихо. — Тот, кто приходит к нам на эту гору. Тот, кто не смог уйти, даже когда видел всё. Тот, чей запах сводит меня с ума уже много лет. — Он провёл большим пальцем по губе Цзян Чэна, и тот, не в силах сдержаться, лизнул подушечку. — Тот, кто прячет свою природу, потому что боится, что никто не поймёт. Но я пойму, А-Чэн. Потому что я тоже другой.       Цзян Чэн сглотнул, смачивая пересохшее горло. Под ним Вэнь Цин тихо разочаровано застонала от того, что он замер в ней.       — А пока… — Вэй Усянь наклонился ближе, губы почти касались уха Цзян Чэна. Щупальца, послушные его воле, скользнули к Вэнь Цин — обвили её талию, груди, сжали соски, спустились к животу, к тому месту, где член Цзян Чэна входил в неё снова и снова. Одно тонкое проскользнуло между их телами, к её члену, и Вэнь Цин закричала, выгибаясь. — Ты даже не представляешь, здорово, — сказал Вэй Усянь, глядя на них сверху вниз. — Смотреть, как вы перестаёте бороться и просто… — Он подхватил своего шиди, прижимая спиной к себе. Их взмокшие тела соприкоснулись. — Ш-ш-ш, — прошептал тёмный заклинатель, зарываясь носом в волосы Цзян Чэна, вдыхая запах грозы, металла и секса. — Расслабься. Доверься мне. Я знаю, что тебе нужно.       — Ты не…       — Знаю, знаю... — Вэй Усянь отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты хочешь перестать быть сильным хотя бы на миг. Чтобы кто-то другой нёс эту ношу.       И это было прекрасно и страшно. Это то, за чем он возвращался снова и снова.       — А теперь, — голос Вэнь Цин приобрёл обертона, лишающие воли, — давай проверим кое-что ещё. Выпусти-ка меня. — Вэнь Цин смотрела на него снизу вверх так, как смотрят сверху вниз. В этом взгляде от врача теперь осталось только название. А под ним лютовал голодный хищный альфа, принявший вызов. Так смотрят на добычу.       — Что ты… — начал Цзян Чэн, но не договорил, заметив, что девушка практически сдерживает дрожь, а её глаза опасно сияют. Она с внезапной силой перевернула его, прижав к лежанке. Зафиксировала коленями его бёдра. Теперь она была сверху. — Ты думал, я просто лягу и позволю себя трахать? — хрипло и ласково прошептала она ему на ухо. — Я альфа, Цзян Чэн. Мы не умеем просто лежать.       Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но она держала крепко. И запах полыни окутывал его, давил, заставлял сердце биться быстрее.       — Давай проверим, — она провела носом по его шее, вдыхая, изучая то место, где обычно бывает железа, которой у беты быть не должно, — как твой уникальный организм отреагирует на альфа-метку. Для науки, разумеется. — Она провела носом по его ключице, по груди, по животу. Не ласка — изучение. Как врач, который ищет вену, но пальцы её дрожали, а дыхание сбивалось, и она понимала, что она — зверь, который взял след. Запах Цзян Чэна бил в голову, словно молния. Терпко, тяжело, невыносимо, как зуд, от чего её альфачья природа вставала на дыбы, пытаясь порвать поводок, который она держала всю жизнь. Мысль о том, что она не должна этого делать, была тонкой, как шёлковая нить, и рвалась так же... Что она врач, что она не имеет права, что она напрасно играла с огнём, рассчитывая на свою многолетнюю выдержку...       Но эта нить лопнула. Вэнь Цин не заметила, как её зубы почти сомкнулись на его шее там, где метку увидят все. Там, где запах был самым густым, самым манящим, самым…       — А-Цин. — Голос Вэй Усяня, как последний оплот разума в этой пещере, где самые темные уголки их душ прятались от дневного света, отрезвил ровно настолько, чтобы она замерла. Зубы всё ещё надавливали на кожу, но ещё не разорвали границу.       Вэнь Цин сглотнула. Пальцы впились в плечи Цзян Чэна. Внутри всё кипело, рвалось наружу, требовало выхода. Альфа подняла лицо, на котором красовались такие мутные глаза, что впору было сомневаться, понимает ли она сейчас человеческую речь, но она заговорила, разрушая жаркое оцепенение. — Я не могу, — её голос превратился в хрип. — Он сам виноват… сам переборщил с этими запахами. Так маняще… — она жадно втянула ноздрями отравленный воздух. — Я не могу не поставить.       Забавная деталь — они обсуждали это, пока Цзян Чэн таял от удовольствия в руках Вэнь Цин и тёмных щупальцах и даже не думал возражать.       — Не туда, хотя бы, — прошептал тёмный заклинатель. — Он глава клана. Хотя бы не на шею. — Вэй Усянь протянул руку, взял её за подбородок и мягко, но настойчиво повернул её голову вниз. Она наклонилась к обнажённому плечу, туда, где ключица переходит в дельту. Где кожа тонка, но след можно прикрыть одеждой от чужих глаз. — Сюда, — разрешил Вэй Усянь.       Зубы сомкнулись, Цзян Чэн, который всё это время лежал с закрытыми глазами, вдруг почувствовал острую боль и дёрнулся от неожиданности. Он думал, что она просто ласкает, а она вгрызалась, пуская свои феромоны в его кровь. Делая его своим. И он дёрнулся, открыл рот, но не успел закричать — потому что боль сменилась аморальным удовольствием.       — Пх… — выдохнул он звук, похожий на всхлип.       Но она не могла остановиться. Это было не так, как с Вэй Усянем. Тот оставлял свободу, даже когда связывал по рукам и ногам. А Вэнь Цин — нет. Она вгрызалась в самую его суть, впуская свои феромоны прямо в кровь, перекраивая его запах, добавляя ноты полыни и стали. Настоящая альфа-метка на главе клана Цзян.       Вэнь Цин вгрызалась в его плечо так, будто от этого зависела её жизнь. Она не помнила, как её пальцы вцепились в его бока. Но навсегда запомнила солоноватый вкус крови и быстрый испуганный пульс под языком, биение чужой жизни. — Вот так, — прошептала она, отрываясь от его шеи и глядя в его затуманенные глаза. — Теперь ты немного мой. Не стоит дразнить альфу, даже если она врач.       — Что ты... творишь?! — выдохнул он, чувствуя, как тело предательски тает под ней, желая продолжения. Но разумом он понимал, что метка — это неслыханная наглость.       Вэнь Цин усмехнулась и начала медленно, с наслаждением двигаться. Полностью, глубоко принимая и полностью забирая себе контроль, тогда как Цзян Чэн мог только лежать и получать удовольствие. Унизительно, восхитительно, так, как нужно.       Сладко. Стоны Цзян Чэна то и дело сливались в длинный крик. С Вэнь Цин было не так, как с Вэй Усянем. Тот оставлял свободу, даже когда связывал по рукам и ногам. Она — нет: вгрызалась в самую его суть, впуская свои феромоны прямо в кровь, перекраивая его запах, добавляя ноты полыни и стали. Настоящая альфа-метка. На главе клана Цзян.       Вэй Усянь, наблюдавший за этой сценой, вдруг вскочил и заметался по пещере, шаря в ворохе одежды и каких-то склянок.       — Ты куда полетел?! — возмутился Цзян Чэн, пытаясь сфокусироваться на нём сквозь волны удовольствия, которые Вэнь Цин ритмично из него выбивала.       — За артефактом! — и Вэй Усянь уже вынырнул откуда-то с нефритовой пиалой в руках. — Для сбора цзинье! Вэнь Цин же говорила — в единении инь и ян рождается чистая эссенция, её можно накапливать для питания жизненной сущности.       Он бросил выразительный взгляд на Вэнь Нина, который постепенно просыпался — приподнялся на локтях и с круглыми глазами наблюдал за происходящим.       — М-молодой господин… — начал Вэнь Нин.       — Всё, всё, А-Нин, сейчас мы тебя подпитаем! — Вэй Усянь подполз к ним с пиалой наперевес. — А-Цин, не останавливайся, работай! А-Чэн, кончай давай, мне цзинье нужна!       — Ты совсем обнаглел… — простонал Цзян Чэн. — То что я тебе помогаю, не значит, что я должен кончать по твоей команде.       Но Вэнь Цин только усмехнулась и ускорилась.       — Слышал старшего? Работаем. — Она наседала снова и снова, ловя ритм, жадно поглощая его достоинство влажным лоном.       Вэй Усянь не оставался в стороне. Он опустился на колени позади Цзян Чэна, раздвигая его ягодицы и погружая пальцы в хорошо растянутое, истекающее смазкой отверстие. — А-Чэн, — шепнул он, — ты же не думал, что я пропущу такое?       Цзян Чэн только всхлипнул, позволяя Вэй Усяню войти сзади в его мягкую, растраханную щупальцем дырочку, пока сам оставался в Вэнь Цин. Тела, соединённые в одно живое, дышащее, стонущее существо. Щупальца ласкали всех троих — вплетались в волосы, гладили спины, сжимали ягодицы, дразнили соски. Теперь два альфы двигались в противофазе: когда Вэнь Цин принимала Цзян Чэна, Вэй Усянь выходил, и наоборот, создавая внутри него волну, от которой темнело в глазах.       — Давай, А-Чэн, — шептал Вэй Усянь, наклоняясь к самому уху, — для А-Нина стараемся. Для будущего поколения. — Ему самому оставалось не так много до сияющего пика.       Вэнь Цин двигалась всё быстрее, как утопающая, ловя ртом воздух, пальцы впились в чужие плечи, и из свежей метки сочилась кровь. Цзян Чэн чувствовал, как её вагина сжимается вокруг его янского корня, как напрягаются бёдра, как её член, то и дело стукающийся о его живот, набухает и пульсирует.       Пиала, которую Вэй Усянь заранее поставил на камень, теперь была наполовину полна. Щупальца работали — собирали капли с кожи, вычерпывали из отверстий, не мешая, но и не останавливаясь ни на секунду. Всё течёт. Всё собирается. Ничего не пропадает.       Вэй Усянь позади тоже ускорился, в его дыхании проскальзывали то и дело звериные рыки и хрипы. — Сейчас. Давай, А-Чэн. — Его рука обхватила погладила яица Цзян Чэна и промежуток под ними, двигаясь в такт толчкам, и это стало последней каплей.       Член Вэнь Цин, прижатый к чужому животу, готов был взорваться. Толчки, крики, судороги слились в один долгий прерывистый выдох. Цзян Чэн закричал и, содрогаясь, кончил глубоко внутрь Вэнь Цин, чувствуя, как её жаркая плоть пульсирует вокруг него, с энтузиазмом принимая каждую каплю. В тот же миг её член горячими, густыми струями извергнул семя ему на грудь и живот. Вэй Усянь кончил следом, наполняя медные врата Цзян Чэна густой тёмной энергией, и замер, тяжело дыша, прижимаясь к его спине.       Вэнь Цин обмякла на нём, но Вэй Усянь не дал ей упасть — щупальца поддержали её за плечи, бережно удерживая на месте.       — Не падай, а то размажешь, — прошептал он, — сейчас мы всё соберём.       Немного отдышавшись, он взял нефритовую пиалу и опустил её к месту их соединения. Одно щупальце тщательно прошлось по животу Цзян Чэна, всё ещё дрожащего после сияющего пика. Когда оно закончило, Вэй Усянь мягко опустил девушку, дав ей лечь сверху на шиди. Из её покрасневших складок показалась смесь их семени.       — А-Цин… Я боюсь, что само оно вытечет не полностью. Ничего, если я…       — Делай! — резко бросила девушка, даже не дав ему договорить. — Делай, всё, что нужно для Вэнь Нина.       Щупальце проникло в яшмовые врата Вэнь Цин, выгребая оттуда драгоценную ци. Оно прошлось по всей поверхности внутри, стараясь найти каждую капельку, массируя и надавливая, работая присосками. Вэнь Цин чуть удивлённо стонала, пока тёмные отростки заботливо собирали в пиалу жемчужную субстанцию.       — А-Чэн… — восторженно-низко прошептал Вэй Усянь, глядя на то, как из медных врат его шиди сочится его семя, вперемешку с тёмной энергией. Вэй Усяня будоражило это зрелище. Его инстинкт альфы велел затолкать всё обратно, а ещё лучше запереть узлом для надёжности. Но как разумному человеку, ему было абсолютно понятно, что это не только бесполезно, но и вредно. Хоть его Ци и была тёмной, но это было ценное семя альфы, тоже крайне нужное их с Вэнь Нином будущему ребёнку. А главе Цзян тёмная энергия (как и сперма бете) на заднем дворике доставили бы лишь дискомфорт.       Вэй Усянь припал губами к пульсирующей в неге хризантеме главы Цзян, высасывая оттуда собственное семя, а шупальце услужливо проникло в медные врата, извлекая оттуда густую, фиолетово-чёрную эссенцию Вэй Усяня, из мест, докуда было так просто не достать. Вэй Усянь сплёвывал собранное в пиалу, а затем вновь приникал к медным вратам, не забывая ласкать их губами и языком, и слушая тихие усталые стоны шиди.       Золото, бордовый, белизна — всё это сливалось в пиале в единое целое, переливающееся в медленном танце. Когда сбор был закончен, Вэй Усянь удовлетворённо кивнул и щупальца мягко оставили Вэнь Цин рядом с Цзян Чэном.       — Готово, — выдохнул он, поднимая пиалу.       Вэнь Нин, уже приподнявшийся на локтях, смотрел на них круглыми глазами, но его лицо порозовело, а губы дрожали в улыбке.       — Пей, А-Нин, — Вэй Усянь поднёс пиалу к его губам. — Это тебя укрепит.

***

      После того, как воздух перестаёт дрожать от криков, а тела перестают содрогаться в самых глубоких судорогах, остаётся только дыхание, перемешанное, как вино и вода в одной чаше.       Вэнь Нин выпил цзинье до дна, и свет разлился по его лицу — щёки порозовели, губы перестали быть серыми, даже тени под глазами стали меньше.       — Спасибо. В-всем вам с-спасибо. — Прошептал он и поставил пиалу на камень и перевёл взгляд на сестру, которая сидела на пятках, глядя на свою работу. Метка на левом плече Цзян Чэна алела влажным свежим следом, там, где ворот рубахи мог прикрыть её, но рубахи не было, и все видели, что Вэнь Цин сделала.       Цзян Чэн лежал на спине, глядя в потолок, сквозь каменный свод, в пустоту вне досягаемости свечей и чужого дыхания. Желваки ходили под кожей, но он молчал.       Вэнь Цин тоже молчала. Пальцы будто налились свинцом, но внутри кипел стыд, смешанный с запретным облегчением, которое она не могла объяснить даже себе.       — Я обработаю, — сказала она наконец. Голос сел, превратился в шёпот, который царапал горло, как сухая трава. — Не должно загноиться. След останется, но меньше чем мог бы. А запах... ты сможешь скрыть?       — Смогу. — Цзян Чэн продолжал смотреть в потолок. — Вопрос не в этом.       Вэнь Цин сжала губы и на коленях подобралась ближе, боясь коснуться его, и боясь не коснуться. Пальцы дрожали, когда она достала мазь и чистую ткань из своего мешочка, иглы оглушительно сыпались на камень, как будто она впервые берёт их в руки.       — Прости, — выдохнула она. — Я не должна была.       Цзян Чэн молчал так долго, что она уже начала думать, не оглох ли он, не ушёл ли в себя настолько, что перестал её слышать. Но потом его губы шевельнулись.       — Ладно. — Он прикрыл глаза, поморщившись. — Это и моя вина тоже.       Вэнь Цин замерла, поняв по интонации, что он ещё не договорил.       — Я же слышал, как вы говорили. — Цзян Чэн кивнул куда-то в сторону Вэй Усяня, который сидел чуть поодаль, обхватив колени, и не смотрел на них. — Знал, что и куда ты собираешься ставить. И не остановил.       Он повернул голову и впервые после того как они закончили, посмотрел на неё. Взгляд был без привычной ярости, но от этого не легче. — Заигрался, — сказал он тихо, будто сам себе. — Раньше я так не делал. — Он горько усмехнулся и снова уставился в потолок.       Вэнь Цин не знала, что ответить. В горле застрял ком, и она просто начала обрабатывать метку — круговыми движениями, втирая мазь в припухшую кожу, стараясь не смотреть в лицо.       Вэй Усянь сидел, обняв колени, щупальца свернулись в маленький комок за спиной, и он смотрел на Вэнь Нина, который притих, вжавшись в меха, не зная, куда деть глаза. — Ну вот, — сказал Вэй Усянь с ленцой, с бесстыжей усмешкой, которой он прикрывался всегда, когда не знал, что делать. — Теперь мы все — семья. Помеченные, питающиеся, воскрешённые. Красивая картина.       Вэй Усянь помолчал, потом добавил тише:       — Я пошутил. — Но это было не смешно, к тому же все знали, что это не шутка.       Вэнь Нин, нарушив неловкую тишину, неуклюже подполз к Вэй Усяню, путаясь в мехах, и положил голову ему на колено, и снизу вверх смотрел так, будто от этого разговора зависела его жизнь.       — М-молодой господин Вэй, — прошептал он, — вы з-злитесь? На меня...       Вэй Усянь провёл рукой по его волосам, как гладят кошку, что сама пришла на колени.       — Нет, А-Нин. Я не злюсь.       — Это из-за меня всё, — Вэнь Нин сглотнул, его голос дрожал. — Если бы я не был… если бы я был живой… вам не пришлось бы…       — Для меня ты живой, — перебил Вэй Усянь жёстче, чем хотел.       Для него — живой, а для остальных? Для остальных — обуза, которую нужно кормить, поить цзинье, собранной с живых заклинателей, чтобы она не рассыпалась на куски? В темноте, которую почти не разгоняли догорающие свечи, Цзян Чэн закатил глаза. Вэй Усянь это заметил, но промолчал.       Вэнь Цин закончила обрабатывать метку, убрала мазь и ткань в мешочек и отодвинулась — села на пятки, не зная, куда деть руки. Поправила волосы, которые торчали во все стороны, потом одёрнула край накинутого халата. Это выглядело комично — они только что совокуплялись, боролись, кусались, а теперь боялись прикоснуться друг к другу. Будто только что познакомились. Будто не знали, как пахнет чужой пот и где у кого родинки.       Цзян Чэн кашлянул в кулак, провёл рукой по лицу, будто смывал с себя что-то.       — Мазь, — сказал он вникуда. — Хорошо пахнет.       — Хуанлянь с вином. От гноя. — Ответила Вэнь Цин, не поднимая глаз. — И саньци — чтобы кровь остановить.       — А.       Она вцепивлась пальцами в собственные колени, и смотрела в пол. А он лежал, глядя в потолок. Между ними было не больше метра и целая пропасть из того, что они сделали и не могли повернуть назад.       — Глава Цзян… — начала она.       — Я знаю, — перебил он. Потом добавил неожиданно мягко, без обычного скрежета: — И я тоже не хотел. Но…       Он не договорил. Потому что это была неправда. Хотел. Хотел с самого начала, с того самого момента, как Вэнь Цин ворвалась в пещеру и увидела его в том уязвимом положении. И он знал, что она знает.       Вэй Усянь, который всё это время наблюдал, как они краснели в темноте, избегали взглядов, как пальцы сжимались в кулаки и разжимались снова, — вдруг сел прямее, будто готовился к удару. От Цзян Чэна не укрылось, как он пялится и улыбается какой-то грустной и кривой улыбкой.       Цзян Чэн смотрел на него некоторое время, потом вздохнул и сел. Оглядел пещеру — свечи почти все догорели, на мехах ворох тел, в воздухе пахнет полынью, лотосами и грозой, и в этом запахе он уже не мог разобрать, где чужое, а где своё.       — Ты что, замёрз? — спросил он, кивнув на Вэй Усяня, который сидел голый, бледный, с поджатыми губами, и даже не пытался прикрыться.       — Нет.       — Врёшь небось. — Цзян Чэн поднялся и мышцы заныли, внизу живота пусто тянуло, подхватил край большого мехового одеяла, что валялось в ногах, и грубовато накинул его на плечи Вэй Усяню. Как бросают кость собаке, которую не хотят гладить, но и выгнать жалко. — Нечего тут сидеть, как привидение, — буркнул он. — Ложись уже.       Вэй Усянь через долгую, тягучую секунду, медленно лёг с краю, но так, чтобы можно было дотянуться рукой до Вэнь Нина, который уже почти спал, прижавшись к его бедру. Вэнь Цин вздохнула, пододвигаясь к брату и обнимая его за плечи, коснулась губами его макушки, пахнущей дымом и корицей.       — А-Нин, — прошептала она. — Ты как?       — Хорошо, — ответил он сонно. — Тепло.       — Спасибо… за помощь. — Слова его старшей сестры прозвучали неловко и слишком официально для места, где все видели всех голыми, и слишком по-домашнему для людей, которые недавно спорили о том, куда ставить метку.       Цзян Чэн, который уже лёг на спину — рядом с Вэнь Нином, но не касаясь, хмыкнул в темноту. — Кровать вам надо сделать, — сказал он вдруг. — А то на камнях неудобно. Кто-нибудь из вас умеет столярить?       Вэнь Цин коротко фыркнула.       — Я из щупалец могу сплести, — сказал Вэй Усянь, не открывая глаз. — Будет мягко, как перина.       — Из щупалец? — переспросил Цзян Чэн.       — Ну да. Они же твёрдые, когда надо, и мягкие, когда надо. Можно сплести что-то вроде гамака.       — Ты собираешься спать на тентаклях?       — А что? Удобно. И тентаклям приятно.       — Совсем уже с головой проблемы? — Цзян Чэн закатил глаза, на этот раз не скрываясь. — Сидите тут в своей пещере, света не видите... Разумом повредились.       Вэнь Нин, который снова почти уснул, вдруг приоткрыл один глаз и прошептал:       — Я помогу. Я умею плести корзины.       — Корзины и гамак из щупалец — это разные вещи, — заметила Вэнь Цин.       — А я научусь.       В темноте, где уже ничего не было видно, кроме смутных силуэтов и красноватых угольков догорающих свечей, они лежали в одной куче, просто потому, что двигаться не было сил, а одеяло было одно на всех.              Цзян Чэн думал о метке на плече, о том, как он её скроет, что ни одна живая душа не узнает, но он сам будет знать. И о том, что это не самая страшная вещь, которая случалась в его жизни. И о том, что он не скажет Вэнь Цин, что она «одичавшая альфа-самка» — потому что он сам...       Вэнь Цин думала о том, что её руки больше не дрожат. И о том, что она помогла брату — не как врач, глубже и уродливее, но сильнее. И о том, что теперь есть её метка на теле главы Цзян, и это, наверное, самое безумное, что она сделала в своей жизни. Ах да, после пересадки ядра, пожалуй... Но она не жалела, и это пугало её саму.       Вэй Усянь думал о том, что Вэнь Нин, "его мёртвая жёнушка" — по ту сторону черты, которую нельзя перейти. И сколько бы цзинье он ни пил, сколько бы росы ни собирали с разгорячённых тел, он останется по ту сторону, а Вэй Усянь — по эту. Это расстояние нельзя преодолеть ни щупальцами, ни оргазмами, ни даже самой чистой энергией, которую собирают капля за каплей с чужой кожи. Но он всё же здесь, рядом, и даже носит его ребёнка. Что за безумный проект?       Вэнь Нин думал о том, что он, наверное, всё-таки заснёт. И что сестра рядом — тёплая и пахнущая полынью. Её запах давал Вэнь Нину умиротворение. И Вэй Усянь — тоже рядом. И что его внутренняя булочка — с начинкой, и эту начинку надо кормить, и он будет делать это, сколько хватит сил. Ради Вэй Усяня, ради сестры, ради их предков.       Они лежали в темноте, и воздух вокруг них постепенно остывал, но теплео под одеялом шло даже от того, кто был мёртв.       — Кровать, — сказал вдруг Цзян Чэн в потолок. — В моей резиденции, будет вам. Через месяц. Если вы, конечно, доживёте.