Одиннадцатый. Книга II Ересь Хоруса.

Пространство на границе Ультрамара было тихим. Слишком тихим. Лоргар Аврелиан стоял на капитанском мостике своего флагмана — «Хронос Эксцелсис», одного из немногих линкоров класса «Бездна», что когда-либо были построены человечеством. Корабль был огромен, его силуэт напоминал кафедральный собор, искажённый и вытянутый в пустоту, с башнями, увенчанными золотыми статуями святых, которых Империум ещё не признал. Варп-двигатели гудели на низкой частоте, и этот гул отдавался в костях, напоминая о том, что реальность здесь — всего лишь тонкая плёнка, за которой начинается бесконечный ужас. На голографическом столе перед ним медленно вращалась карта Пятисот миров. Системы, сектора, планеты — всё это было отмечено цветами: зелёным — уже захваченные агентами Несущих Слово, красным — те, где сопротивление будет наиболее ожесточённым, и багровым — те, что должны были исчезнуть первыми, чтобы остальные поняли: их боги мертвы, и новые требуют жертв. — Владыка Лоргар, — голос Кор Фаэрона, первого капитана Семнадцатого легиона, прозвучал в наушниках, искажённый помехами. — Все корабли заняли позиции. Варп-шторм будет развёрнут по вашему приказу. Колдуны готовы. Лоргар не ответил сразу. Он смотрел на карту, и в его глазах — золотых, сияющих внутренним светом, который когда-то был даром Императора, а теперь стал чем-то иным — горело удовлетворение. Четыре десятилетия. Сорок лет подготовки, интриг, тайных миссий и скрытых убийств. Сорок лет, чтобы подготовить этот момент. — Разворачивайте, — ответил он наконец, и в его голосе не было эмоций — только ледяная решимость. На карте, за пределами видимого спектра, начали формироваться первые нити варп-шторма. Колдуны Несущих Слово, скрытые в глубинах кораблей-носителей, плели свои заклинания, и их голоса — сотни, тысячи — сливались в единый хор, который не могли услышать смертные. Каждое слово было ударом по реальности, каждая нота — трещиной в её ткани. Варп откликался. Он всегда откликался на зов тех, кто не боялся платить цену. Лоргар наблюдал, как нити сгущались, переплетались, превращаясь в паутину, которая опутывала целые сектора. Вскоре ни один корабль не сможет войти в Ультрамар или покинуть его. Астрономикон погаснет за этой завесой, и Жиллиман останется один — со своими сыновьями, со своими имперскими мечтами, со своей гордостью, которая когда-то стоила Лоргару Монархии. — Отец сжёг мой триумф, — прошептал он, и в его шёпоте слышалась боль, которая не утихала десятилетиями. — Теперь я сожгу его. Он представил, как Пятьсот миров горят. Как храмы, которые Жиллиман строил в честь Императора — холодные, пустые, бездушные — превращаются в пепел. Как сам Жиллиман, этот самодовольный бюрократ, этот лицемер, этот… узурпатор, стоит на коленях среди руин своего величия и понимает, что проиграл. — Владыка Лоргар, — снова голос Кор Фаэрона. — Варп-шторм будет стабилен через шесть часов. После этого мы можем начинать. — Хорошо, — ответил Лоргар. — Пусть колдуны продолжают. Я хочу, чтобы первый удар был… сокрушительным. Он повернулся к обзорному экрану, где в холодном свете звёзд медленно вращались корабли его флота — сотни, тысячи, выстроенные в идеальном порядке, как армия перед битвой. Каждый из них нёс на своём борту не просто астартес, не просто оружие — они несли веру. Веру в то, что Император — бог. Веру в то, что Лоргар — его пророк. Веру в то, что те, кто не принимает эту веру, должны умереть. Сорок лет, — думал он. — Сорок лет я ждал этого момента. И теперь никто не остановит меня. Он уже чувствовал вкус победы — горьковатый, металлический, с привкусом крови. Он уже видел лица своих врагов — искажённые страхом, обливающиеся потом, молящие о пощаде. Он уже слышал крики умирающих и плач их детей. Но в этот момент, когда реальность начала дрожать под натиском варпа, пространство перед его кораблём исказилось. Это не было похоже на стандартный выход из варпа — не было вспышки, не было разрыва реальности. Скорее это напоминало… рану. Ткань пространства начала темнеть, словно кто-то сжигал её изнутри, и из этой тьмы начала формироваться фигура. Лоргар замер. Его рука, уже лежавшая на рукояти силового копья, сжалась. Фигура была высокой — почти такой же, как у примарха. Она была облачена в доспехи, которые когда-то были красными, но теперь их цвет невозможно было описать — они переливались от багрового до чёрного, от чёрного до цвета запёкшейся крови. Шлема не было. Лицо, которое открылось взгляду, было человеческим — и нечеловеческим одновременно. Глаза горели зелёным огнём, из-под кожи проступали письмена, которые светились изнутри, и каждое движение фигуры сопровождалось шёпотом — тысячами голосов, которые говорили на языках, не предназначенных для ушей смертных. — Эреб, — произнёс Лоргар, и в его голосе не было удивления — только ледяное презрение. Эреб улыбнулся. В его улыбке не было ничего человеческого. — Аврелиан, — ответил он, и его голос звучал так, словно говорили не одни уста, а целый хор. — Ты выглядишь… хорошо. Успешно готовишь месть? Как трогательно. Лоргар шагнул вперёд, его пальцы сжали копьё так, что побелели костяшки. — Ты умер, — сказал он. — Лазури убил тебя на Давине. Я видел отчёты. — Ты видел то, что тебе показали, — поправил Эреб. — Да, моё тело погибло. Но я… я стал чем-то большим. Боги оценили мою преданность. Они дали мне новую форму. Новую цель. — И какова же эта цель? — Лоргар не скрывал насмешки. — Пытаться завербовать меня? Просить прощения? Умолять о пощаде? Эреб рассмеялся. Смех его был похож на звон разбитого стекла — резкий, болезненный, неестественный. — О нет, Аврелиан. Я пришёл не за этим. Я пришёл сказать тебе правду. Ты же любишь правду, не так ли? Лоргар промолчал. Его золотые глаза, сияющие в полумраке мостика, не отрывались от лица Эреба. — Мой план на Давине провалился, — продолжил тот, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на сожаление. — Я должен был привести Хоруса к Истинным богам. Сделать его их чемпионом. Но Лазури… этот уродливый мутант… он вмешался. Он показал Хорусу то, чего не должен был показывать. И Хорус отверг дар. — Хорус всегда был сильным, — сказал Лоргар. — Ты переоценил свою способность манипулировать им. — Возможно, — согласился Эреб. — Но боги не отчаиваются. У них есть другие планы. Другие чемпионы. Он замолчал, и в тишине, повисшей над мостиком, слышалось только гудение варп-двигателей. — Они выбрали Императора, — наконец произнёс он, и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами. — Тот, кто сидит на Золотом Троне теперь — не твой отец, Аврелиан. Это сосуд. Сосуд, наполненный волей Четырёх. И он поведёт человечество к… истинному просвещению. Лоргар замер. В его голове пронеслось всё — слова Лазури на Калхиде, предупреждения о богах варпа, видения, которые мучили его по ночам. И теперь всё это складывалось в единую картину, страшную и нелепую одновременно. — Ты лжёшь, — сказал он, но в его голосе уже не было уверенности. — Лгу? — Эреб шагнул ближе, и свет, исходящий от его тела, стал ярче. — Ты сам чувствуешь это, Аврелиан. Ты знаешь, что Император изменился. Его приказы стали жестокими. Его видение — искажённым. Он больше не стремится объединить человечество — он хочет поработить его. Превратить в стадо, которое будет молиться на него и питать его своей верой. Он остановился в нескольких шагах от Лоргара, и его глаза — зелёные, горящие — встретились с золотыми глазами примарха. — Я знаю, что ты не веришь мне, — продолжил Эреб. — Ты слишком горд, чтобы признать, что твоя вера была направлена не туда. Но это не важно. Я пришёл не за твоей верой. — Зачем же? — Чтобы сказать тебе: я буду участвовать в разграблении Ультрамара. Вне зависимости от твоего желания. Мои силы уже здесь. Мои воины — те, кто остался верен мне, а не тебе — готовы к битве. И я не уйду. Лоргар рассмеялся — коротко, горько. — Ты думаешь, я позволю тебе? Ты — предатель, Эреб. Ты пытался уничтожить Воителя. Ты служишь силам, которые хотят поработить человечество. Ты… — А ты служишь тем же, — перебил его Эреб. — Просто не знаешь этого. Он замолчал, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на жалость. — Лазури использовал меня, Аврелиан. Как дешёвую пешку. Он знал, что я попытаюсь завербовать Хоруса. Он знал, что я приведу его на Давин. И он использовал это, чтобы пробраться в тыл лоялистам и нанести им максимальный урон. Он сделал паузу, и его голос стал тише. — Карательный флот разбит, Аврелиан. Истваан V пал. Лоялисты проиграли. Жалкие остатки бежали — те, кого не добили на поле боя. Флоты разрознены. Легионы обескровлены. А силы предателей… они уже готовятся пройтись кровавой волной до самой Терры. Лоргар замер. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось — на мгновение, на долю секунды, но Эреб успел это увидеть. — И теперь, — продолжил он, — Имперским Кулакам и Железным Воинам — тем, кто ещё держится — придётся готовить оборону. Терра будет осаждена. И никто — никто — не сможет её спасти. Он шагнул назад, и тьма начала сгущаться вокруг него. — Думай, Аврелиан. Думай, прежде чем действовать. Твоя месть Жиллиману — это прекрасно. Но не забывай, что после Ультрамара наступит очередь Терры. И тогда ты должен будешь выбрать сторону. — Я уже выбрал, — ответил Лоргар, и в его голосе слышалась сталь. — Выбрал? — Эреб усмехнулся. — Ты выбрал месть. Это не сторона. Это просто… эмоция. Тьма сомкнулась вокруг него, и его фигура исчезла, растворилась в воздухе, оставив после себя только запах озона и серы. Лоргар стоял на мостике один. Вокруг него корабли продолжали занимать позиции. Варп-шторм набирал силу. Колдуны плели свои заклинания. Сотни тысяч астартес готовились к битве, которую он планировал сорок лет. Сорок лет. Он закрыл глаза и попытался представить, что будет, если он отступит сейчас. Если он прикажет флоту развернуться и направиться к Терре — на помощь тем, кого ещё можно спасти, на защиту того, что ещё можно защитить. Но что я там получу? — подумал он. — Благодарность Императора, который стал богом, которого я не признаю? Прощение тех, кто сжёг мою Монархию? Он открыл глаза и посмотрел на карту Пятисот миров. На зелёные точки, обозначавшие системы, уже захваченные его агентами. На красные — те, где сопротивление будет наиболее ожесточённым. На багровые — те, что должны исчезнуть первыми. — Жиллиман не будет на стороне лоялистов, — сказал он себе, и его голос звучал уверенно. — Он слишком горд, слишком самонадеян. Он подумает, что сможет справиться с нами сам. И он ошибётся. Он подумал о Фулгриме — мёртвом. О Вулкане — обезглавленном, но, возможно, ещё живом. О Кораксе — сломленном, но не побеждённом. О Феррусе — превратившемся в зверя, которого ведут на цепи. Все они — жертвы. Жертвы этой войны, которая не должна была начаться. И я не стану одной из них. — Кор Фаэрон, — произнёс он в вокс. — Варп-шторм будет готов через шесть часов? — Да, владыка. Колдуны уверены. — Хорошо. Начинайте высадку через шесть часов. Первая волна — на Калт. Я хочу, чтобы Жиллиман увидел, как горит его империя, прежде чем мы придём за ним. Он замолчал, и в тишине, повисшей на мостике, слышалось только его дыхание. Эреб был прав, — подумал он. — Я выбрал месть. Но это не просто эмоция. Это — справедливость. За Монархию. За годы унижений. За всё, что они у меня отняли. Он повернулся к обзорному экрану, где в холодном свете звёзд медленно вращались корабли его флота — корабли, которые несли смерть миллионам, корабли, которые несли веру тем, кто никогда не просил о ней. — И пусть боги Хаоса правят Террой, — прошептал он. — Пусть Император гниёт на своём троне. Но Ультрамар будет моим. И Жиллиман заплатит. Он поднял руку, и на карте замигали новые сигнатуры — флоты, готовые к удару. Тысячи кораблей, миллионы воинов, годы ненависти — всё это сейчас сжималось в кулак, который должен был обрушиться на Пятьсот миров. — Начинаем Теневой Крестовый Поход, — произнёс он, и его голос разнёсся по всем каналам связи. — И пусть боги увидят, что их пророк не забывает своих обид. Флот начал движение. Корабли один за другим исчезали в варпе, унося с собой смерть, веру и надежду на то, что когда-нибудь, в далёком будущем, кто-то вспомнит, что эта война началась не из-за ненависти к Императору, а из-за любви к нему — любви, которую он отверг. Лоргар смотрел, как исчезают последние корабли, и на его губах заиграла улыбка — горькая, печальная, почти человеческая. — Прости, отец, — прошептал он. — Но ты сам выбрал этот путь. И тьма сомкнулась вокруг него, унося его в варп, где боги ждали своего пророка, чтобы благословить его на новую войну. *** Не существует слов, способных описать место, где не было ничего. Не потому, что язык смертных слишком беден — потому что само понятие «места» теряло здесь смысл. Здесь не было пространства, не было времени, не было даже пустоты, ибо пустота — это отсутствие чего-то, а здесь не было даже отсутствия. Здесь была лишь тьма — первородная, нерождённая, не знавшая ни света, ни тьмы, ибо эти понятия родились позже, в иных вселенных, которые сейчас казались не более чем сном забытого бога. Здесь, в этом бездонном колодце, куда даже боги Хаоса боялись заглянуть, ибо их собственные тени могли поглотить их, стоял Эреб. Он не чувствовал своего тела — того, что осталось от него после Давина. Его плоть была переплетением тьмы и света, материи и её отсутствия, и каждое движение отзывалось эхом в мирах, которых больше не существовало. Его доспехи — некогда красные, цвета крови и просвещения — теперь были чёрными, как сама бездна, и на них не отражалось даже то, что не имело формы. Его лицо — если это можно было назвать лицом — было маской из теней, за которой скрывалось нечто, что когда-то было человеком, а теперь стало чем-то иным. Он стоял на коленях. Вокруг него, в бесконечной дали, которая была ближе, чем его собственная кожа, покоились остовы. Остовы богов. Они были огромны — настолько, что разум отказывался воспринимать их целиком. Их формы были изломаны, искажены, разорваны — здесь торчал обломок крыла, которое когда-то закрывало целые галактики, там гнил скелет существа, чей рёв мог уничтожить реальность, а вдали, в недостижимой близости, плавала голова — размером с систему, с глазами, которые уже никогда не откроются. Это были боги, умершие до того, как родились первые люди. Боги, чьи имена выветрились из памяти вселенной. Боги, которые когда-то правили варпом, пока не пришли Четверо — и не сожрали их. Здесь, на этом кладбище забытых божеств, и ждал его. Он был выше любого примарха — выше, чем позволяли законы физики, ибо здесь не было законов. Его силуэт вырисовывался на фоне тьмы, как гора на фоне ночного неба — только горы не было, и неба не было, и ночи не было, а была только его тень, отбрасываемая светом, которого не существовало. Его крылья — чёрные, рваные, покрытые шрамами от битв, длившихся эоны — были сложены за спиной, и каждое перо на них хранило память о тысячах миров, сожжённых дотла. Его рога — изогнутые, острые, обломанные в древних схватках — венчали голову, на которой не было лица — только две точки света, две звезды, умирающие в агонии, которые смотрели на Эреба с выражением, которое невозможно было описать словами. Бе’Лакор. Первый принц. Тот, кого боги избрали ещё до того, как люди научились говорить. Тот, кто приносил им жертвы, когда звёзды были молоды, а варп — спокоен. Тот, кто был вознесён до высот, недоступных даже примархам, а затем — низвергнут. Низвергнут в эту бездну, где нет ничего, кроме тьмы и смерти, и где даже боги боятся ступать, ибо здесь их собственная тень может поглотить их. Бе’Лакор ждал. Он ждал эоны. Он ждал, пока Четверо — эти выскочки, эти паразиты, эти узурпаторы, занявшие троны истинных богов — успокоятся. Он ждал, пока их вечное соперничество, их бесконечная война друг с другом, их самоуверенность и гордыня не создадут трещину в их внимании. Он ждал, пока они отвлекутся на свои мелкие интриги, на свои жалкие игры с примархами и смертными, на свою охоту за душами, которые никогда не насытят их голод. И дождался. — Встань, — произнёс Бе’Лакор, и его голос звучал так, словно говорили миллионы глоток одновременно — и ни одной. Эреб поднялся. Его тело, сотканное из тьмы, дрожало — не от страха, но от осознания того, перед кем он стоит. Он знал истории о Первом принце — те, что хранились в тайных архивах Несущих Слово, те, что шептали демоны низших рангов, те, что вырезали на стенах древних храмов, построенных задолго до того, как Император задумал свой Великий Крестовый Поход. Он знал, что Бе’Лакор — это не просто демон. Это — тень богов. Это — их первый грех. Это — то, от чего они отказались, но что не может умереть, ибо их собственная сущность питает его. — Ты вернул меня к жизни, — сказал Эреб, и его голос, искажённый эхом бездны, прозвучал почтительно. — Ты дал мне новую форму. Новую силу. Новую… цель. — Я дал тебе то, что ты заслужил, — ответил Бе’Лакор, и две точки света, его глаза, сузились. — Ты служил богам верой и правдой. Ты приносил им жертвы, когда другие сомневались. Ты рисковал всем, чтобы привести к ним Хоруса. И ты проиграл. Эреб опустил голову. — Да, Владыка. Я проиграл. Лазури… этот мутант… он помешал мне. Он знал о моём плане. Он использовал его, чтобы… — Я знаю, — перебил его Бе’Лакор, и в его голосе не было гнева — только усталость существа, которое видело слишком много планов, рухнувших из-за одного неучтённого фактора. — Лазури — это… проблема. Он не должен был существовать. Его рождение было ошибкой — ошибкой, которую боги не заметили вовремя. А теперь он стал угрозой. Не только для планов Четвёртых. Но и для моих. Он шагнул вперёд, и тени сгустились вокруг него, принимая формы — лица, тела, миры, — и тут же рассыпались в прах. — Боги самоуверенны, — продолжил он. — Они думают, что победили меня, сослав сюда. Они думают, что я сломлен, что я жду их милости, что я когда-нибудь выползу из этой тьмы и буду молить о прощении. Он усмехнулся, и в этой усмешке слышалось презрение, которое мог испытывать только тот, кто знал богов лучше, чем они знали себя. — Но они ошибаются. Я ждал не их милости. Я ждал их ошибки. И они совершили её, когда объединились, чтобы захватить Императора. Их внимание сосредоточилось на материальном мире. Их силы ушли на удержание Золотого Трона. И в их защите появилась… трещина. Он поднял руку — огромную, чёрную, с когтями, которые могли разорвать реальность, — и в его ладони замерцал огонёк. Не золотой, не багровый — чёрный, как сама бездна, поглощающий свет, который не мог существовать. — Я выбрался, — сказал он. — Не полностью. Не навсегда. Но достаточно, чтобы начать свою игру. Он посмотрел на Эреба, и тот почувствовал, как его новая плоть — сотканная из тьмы — начала плавиться под этим взглядом. — Ты — моя пешка, Эреб. Моя рука в материальном мире. Мои глаза среди живых. Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь идти туда, куда я укажу. И ты умрёшь тогда, когда я решу, что твоя смерть принесёт мне пользу. Эреб склонил голову. — Я буду служить тебе, Владыка. Как служил богам. — Как служил богам? — Бе’Лакор рассмеялся, и его смех был похож на похоронный звон по умершим вселенным. — Боги не заслуживают служения. Они заслуживают только смерти. И я дам им её. Когда придёт время. Он замолчал, и в тишине, повисшей над бездной, слышалось только дыхание Эреба — ритмичное, как пульс умирающей звезды. — Ка’Бандха уже на месте, — наконец произнёс Бе’Лакор. — Он ждёт Ангела. Он сделает так, чтобы Сангвиний пришёл к нему — не как враг, а как… проситель. Ангел слаб. Он боится своего проклятия. И Ка’Бандха покажет ему, что это проклятие может стать благословением. Если он согласится. — А если нет? — Если нет — Ка’Бандха убьёт его. Или умрёт сам. Мне не важно. В любом случае, Девятый легион будет выведен из игры на достаточно долгое время. Бе’Лакор повернулся и посмотрел вдаль — туда, где среди остовов мёртвых богов плавали обломки реальностей, которых больше не существовало. — Драк’ниен уже в Паутине, — продолжил он. — Эта тварь — не демон в привычном смысле. Она — первородный ужас. Она родилась из первого убийства, из первого крика, из первой ненависти. Она не служит никому — ни богам, ни смертным. Но она ненавидит Императора. И этой ненависти достаточно, чтобы направить её туда, куда мне нужно. Он усмехнулся. — Пока лже-Император будет сражаться с Драк’ниеном в глубинах Паутины, пока его силы будут отвлекаться на орды демонов, которые хлынут через прорыв, я смогу… реализовать свой план. — Какой план, Владыка? — спросил Эреб, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на любопытство. Бе’Лакор посмотрел на него, и в его глазах — двух умирающих звёздах — загорелся огонь, которого Эреб никогда не видел у демонов. — Я освобожусь, — сказал он. — Навсегда. Я стану не слугой богов, не их тенью, не их первым грехом. Я стану самостоятельной силой. Силой, которой они будут бояться. Силой, которой будут молиться смертные. Силой, которая сможет уничтожить варп — или сделать его вечным. По моей воле. Он поднял руку, и тьма вокруг него сгустилась, принимая форму короны — чёрной, изломанной, с шипами, которые, казалось, пронзали саму реальность. — Но для этого мне нужно время. И отвлечение. И жертвы. Он посмотрел на Эреба, и тот понял: он — одна из этих жертв. Не потому, что Бе’Лакор планирует убить его — нет, он слишком ценен. Но потому, что его служение будет стоить ему всего — его формы, его разума, его души, если она у него ещё осталась. — Ты готов? — спросил Бе’Лакор. Эреб опустил голову. — Я готов, Владыка. — Тогда иди. Иди в Ультрамар. Помоги Лоргару уничтожить Пятьсот миров. Но помни: твоя истинная цель — не Жиллиман. Твоя истинная цель — Лазури. Он должен умереть. Не сейчас — сейчас он слишком силён и слишком хорошо защищён. Но когда придёт время… ты нанесёшь удар. Эреб кивнул. — Я сделаю это, Владыка. Клянусь. — Клятвы — это для смертных, — ответил Бе’Лакор. — Для нас есть только действие. Иди. Тьма сомкнулась вокруг Эреба, и он исчез, растворился в бездне, унося с собой приказы, планы и надежду на то, что когда-нибудь, в далёком будущем, он сможет стать больше, чем просто пешкой. Бе’Лакор остался один. Он стоял среди остовов мёртвых богов, и его тень — огромная, чёрная, бесконечная — простиралась во все стороны, заполняя пустоту, которая не была пустотой. Он ждал эоны. Он мог подождать ещё немного. Скоро, — подумал он. — Скоро они все увидят, кто я на самом деле. Не тень. Не грех. Не слуга. А бог. Бог, которого они боялись. Бог, которого они заточили. Бог, который вернётся. Он закрыл глаза — две умирающие звезды погасли — и погрузился в тьму, из которой не было выхода. Но даже в этой тьме он чувствовал: время приближается. И когда оно придёт, ни боги, ни смертные, ни те, кто стоит между ними, не смогут остановить его. Скоро, — повторил он. — Скоро.