о цензуре и любви

“о цензуре и признании”

      Александр Сергеевич стоял в кабинете Бенкендорфа и “внимательно” слушал Александра Христофоровича.       Рядом с поэтом стоял Николай Павлович, который пристально наблюдал за поэтом и тихо.       Бенкендорф объяснял, почему новая глава “Евгения Онегина” не могла попасть в печать.       — Поэтому новая глава не прошла цензуру? — в конце его речи Пушкин нахмурился.       — Именно поэтому. — граф кивнул и отдал листки с главой их создателю.       — Там присутствуют слова, которые нам совсем не нравятся. — согласился с ним император, аккуратно положив руки на плечи литератора.       — Да вам никогда ничего не нравится…. — пробормотал поэт, сбросив его руки.       — Почему же не нравится? — спросил начальник жандармов, вставая из-за стола. — Нам нравишься ты…. — он с нежностью поцеловал литератора, чего тот ну никак не ожидал.       Руки Николая стали медленно расстёгивать чужую рубашку, нежно проводя по такому прекрасному телу, отчего Сашенька нервничал.       — Пустое вы сердечным ты Она, обмолвясь, заменила И все счастливые мечты В душе влюбленной возбудила. Пред ней задумчиво стою, Свести очей с нее нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю!       Неожиданно после поцелуя произнёс граф, а потом развернул автора стихотворения и поцеловал его уже император.       Александр Христофорович нежно гладил его спину. Он пытался сделать так, чтобы напряжённый поэт немного расслабился.       — А это было к чему? — поинтересовался император, смотря на графа.       — Это намёк на то, что пустое “вы” заметить на сердечное “ты”. — ответил тот, а потом оба посмотрели на литератора.       — Вы, конечно, мне нравитесь, но это не повод переходить на другую ступень общения. И к чему были эти поцелуи? — решил уточнить поэт, смотря на обоих по очереди.       — Потому что нравишься ты нам, Сашенька. — ответил Николай Павлович, аккуратно касаясь Сашеньки.       — Что?! — Александр Сергеевич отошёл от него, нечаянно приблизившись к графу. — Как я могу вам нравиться?       — А как ты можешь нам не нравиться? — спросил Бенкендорф, обняв литератора.       — В тебя нельзя не влюбиться. — произнёс Романов, так же обняв поэта.       Пушкин очень сильно удивился. Он не знал, что граф и государь испытывают к нему именно такие чувства.       — Мы разве хотели поговорить не о цензуре? — спросил Сашенька, наслаждаясь теплом чужих тел.       — Мы изначально хотели поговорить о любви.       — А цензура была просто предлогом.       — Значит, новая глава прошла цензуру? — сейчас это было всё, что волновало поэта.       — Частично. — ответил Бенкендорф, поцеловав его в шею.       — Но в большинстве да. — продолжил Романов, с нежностью проведя по чужой щеке.       — А сейчас мы бы хотели поговорить с тобой о другой цензуре, Сашенька…..       — Какой цензуре? — подозрительно спросил Александр Сергеевич.       — О любовной цензуре, Сашенька…. — ответил Николай Павлович, а потом взял его на руки.       — Любви тоже нужна цензура. — пожал плечами Александр Христофорович.       — Цензура…. — только и успел произнести Пушкин, а потом его с нежностью поцеловали.