Цвета морской волны

      Макс ненавидел Джорджа Расселла.       Они знают друг друга уже давно, так давно, что Макс почти забыл, сколько ему было лет, когда они впервые встретились, и как долго они вообще гоняются вместе. Неприязнь возникла не сразу, и, похоже, росла она постепенно. Просматривая старые фотографии, взгляд иногда останавливался на юном Джордже. В то время они не казались друг другу разными. На их детских личиках были улыбки, и они, обнявшись, держали кубки размером с половину собственного роста.       Еще несколько лет назад у Макса почти не было воспоминаний о Джордже: в паддоке вечно кто-нибудь то появлялся, то исчезал (включая его самого), а Макс не обращал ни на кого внимания, он гнался за своей мечтой. Как назывался тот документальный фильм с Netflix? Точно, «Драйв выживания», гнать, чтобы выжить — вот чем в то время занимался Макс. Тренировки, гонки, тренировки, гонки, победа в чемпионате, дебют в Формуле-1... Карьера Ферстаппена была такой же молниеносной и идеально выверенной, как его стиль вождения; ему некогда было пялиться в зеркало заднего вида, чтобы запомнить человека, которого он обогнал.       Ситуация, казалось, изменилась только после того, как Джордж перешел в Mercedes, после гонки в Бразилии в 2021 году. Изначально это была простая квалификация, однако знакомые машины других команд и незнакомые пилоты вынудили сидящего в кабине Макса не сдержать раздражения и сказать в радио: «Он тащится, как бабка!»       Макс не любил сбавлять темп. Ни на соревнованиях, ни вообще. Первые 24 года своей жизни он посвятил гонкам. Пока другие только начинали жить, он стал самой юной легендой Формулы-1. Он нёсся вперед, словно совершал скачок во времени и пространстве, а всё остальное, помимо гонок, не успев обзавестись даже тенью, улетало в червоточину; но вдруг у Макса возникло ощущение, будто его вынуждают сбавить скорость, потому что на пути оказался непреодолимый ухаб. Макс почувствовал, как его повело: грязный воздух обрушился на него с гулким звуком; он вдруг вспомнил ощущение падения, которое предвещало этот момент, когда впервые в детстве он отпустил педаль газа.       После финиша он вспомнил человека с парой ярких сине-зеленых глаз, которого увидел на экране трансляции в комнате отдыха: Джорджа Рассела.

***

      Макс ненавидел безупречный облик Джорджа.       Неужели все британцы такие? Макс видел: Джордж всегда вежливо и учтиво отвечал на вопросы журналистов в прямом эфире и во время интервью после гонки, всегда пользовался благосклонностью прессы.       Как он умудрялся вылезти из болида с не растрёпанной прической? Макс частенько и с некоторым раздражением думал об этом. Ему казалось, что Джордж весь насквозь фальшивый: идеальная улыбка, окончания предложений — вежливы, и казалось, что каждый волосок и ресничка были аккуратно сбрызнуты потом и сияли, как звезды, в свете прожекторов, а вмятины, оставленные шлемом на щеках, больше напоминали грим. Джордж был красив, но его красоту вернее было бы назвать ухоженностью.       Доводилось ли вам наблюдать процесс обжига фарфоровых кукол? Для идеального обжига хрупкой керамики необходимо контролировать температуру в точном диапазоне: слишком высокая — и лица кукол расплавятся, слишком низкая — и они растрескаются, обнажив непокрытую уродливую глину.       А Джордж, судя по всему, подвергся мастерскому обжигу. Его волосы и ресницы холодно поблескивали на свету, и даже складки на манжетах казались каплями застывшей глазури. Иногда, когда Макс видел его лицо и терял самообладание, у него возникало желание сунуть Джорджу в руку кусочек раскаленного угля, чтобы посмотреть, не расплавится ли идеальный слой эмали и не расколется ли он, обнажив подергивающиеся глиняные нервы.       Но позже Максу удалось разглядеть Джорджа, что скрывался под глазурью.       Он забыл, после какой гонки это было, может быть, в Катаре? Помнится только, что была влажная и знойная летняя ночь. Тяжелый воздух оседал на коже жидкими каплями, и дышать от недостатка кислорода было трудно. Макс постоял на террасе отеля с намерением немного остыть, но понял, что это совершенно бесполезно; мокрая от пота одежда липла к телу, а жара никак не рассеивалась, поэтому Ферстаппен развернулся и собрался вернуться в номер.       В это время Джордж вышел на террасу и встретил Макса. В тот день ни один из них не выдал хороших результатов, а потому каждый остался в стороне от шумихи и празднования. Облокотившись о перила, они заговорили друг с другом. Джордж сказал полушутя: — Знаешь, Макс, вообще-то, мы знаем друг друга с восьми лет.       Макс на мгновение задумался, припоминая, но вспомнил только маленького мальчика с большими глазами и ничего больше, поэтому только кивнул, опустил глаза и сделал глоток виски со льдом.       Джорджа это ничуть не смутило. Он посмотрел на Макса и улыбнулся: — Ты слишком хорош, Макс. Мы все, включая меня, пытаемся за тобой угнаться; так что нормально, что ты не помнишь каждого, это нестрашно. Я тебя приметил с самого начала, с тех пор как мы встретились, и надеюсь, что однажды я смогу тебя превзойти. Знаешь что? Некоторые из нас из кожи вон лезут, чтобы подражать тебе и твоему стилю вождения, надеясь прослыть следующим гением. Им до тебя далеко, я равняюсь на тебя.       Макс поднял на него глаза, и Джордж встретил его взгляд фирменной улыбкой. В его глазах читались нескрываемое честолюбие и самоуверенность; в эту влажную ночь эти сине-зеленые, цвета морской волны, глаза сверкали, как виски со льдом в руке Макса, временно рассеивая жар. Этот миг был таким недвусмысленным, что впору было заподозрить: тебя заманивают в ловушку.       В руке у Джорджа был бокал холодного вина, с него стекали капли. Макс не знал, что это был за сорт (с тех пор он его не пробовал), но был полон решимости обвинить во всем, что произошло позже, два бокала холодного вина и удушливую катарскую ночь.

***

      Придя в себя, он обнаружил, что держит в руках ключ-карту от номера Джорджа. Спотыкаясь, распахнул дверь, ввалился в номер и у порога стал целоваться.       Губы Джорджа были очень тонкими, Максу удалось лишь слегка прикоснуться к ним, после чего встретились кончики их языков. Джордж прикусил нижнюю губу Макса и игриво прошелся по ней зубами. Макс ощутил аромат вина, но не смог распознать, что это за вино, потому что в этот миг все его чувства обратились к Джорджу.       Оба судорожно дышали, а их тела были мокрыми от пота. Коже наконец-то стало легче благодаря прохладному воздуху из кондиционера. Макс потянул Джорджа за воротник и поцеловал. Кончик его носа коснулся выступившей на ключице капельки пота, и он что-то недовольно пробормотал, а затем услышал, как Джордж хихикнул над его головой: «Давай не на пороге, ладно?» Говорил он так, будто уговаривал ребенка, который отказывается послушно идти домой. В порыве гнева Макс сорвал с себя футболку и бросил ее тут же, на порог. Джордж не знал, смеяться ему или плакать, поэтому снял с себя рубашку, затем обувь, носки, брюки, нижнее бельё...       Вскоре они снова поцеловали друг друга в губы и бросились на кровать. Оба уже были обнажены, а кондиционер был включен на максимальную мощность. На этот раз поцелуй вышел более продолжительным и пылким, чем тот, что был у двери. Максу показалось, что Джордж пытается намеренно лишить его дыхания, поэтому ответил на это столь же страстно и настойчиво. Борьба была такой ожесточенной, что слышалось клацанье зубов, а когда мужчины отстранились друг от друга, то казалось, будто между ними натянулась струна.       Джордж рассмеялся и кончиком языка облизнул губы. Это, несомненно, была провокация: у Макса уже давным-давно стоял, он пялился на кончик высунутого языка Джорджа и пару сине-зеленых глаз, которые казались сейчас делано невинными. Кровь застучала в висках, а уши стали горячими, как у пьяного. Макс яростно нахмурился и принялся рыться в ящике прикроватной тумбочки в поисках смазки.       Свет в комнате был тусклым, но его было достаточно, чтобы очертить изгиб талии Джорджа и подтянутый живот, который внезапно напрягся, когда его коснулись в чувствительном месте. Макс вынужден был признать, что фигура Джорджа очень красива, настолько красива, что он не мог отвести глаз. Он протянул руку и накрыл упругие, плавно очерченные мышцы, будто в трансе подумал, что они напоминают обтекаемую форму гоночного болида Mercedes. Кончик одного пальца прошелся по коже, а другой, смазанный, дотронулся до колечка мышц, вызвав у Джорджа дрожь. — Что ты там трогаешь? — затаив дыхание, спросил Джордж, глядя на руку Макса, что была на нижней части его живота.       Макс на мгновение задумался и ответил: — Я просто подумал, что позже засажу тебе по самые яйца.       Макс не соврал.       Когда пальцы, растягивавшие анус, сменились членом Макса, он почувствовал, что Джордж под ним затаил дыхание, и даже кольцо мышц напряглось и сжалось. Макс аккуратно, не торопясь проникал глубже и глубже. Дыхание Джорджа сбилось, язык путался, и стало непонятно, зовет ли он Макса по имени или фамилии, или говорит что-то еще; Макс же был охвачен наслаждением и тяжело дышал. Макс воспользовался моментом, когда он полностью вошел и головка нашла простату, заставив Джорджа выгнуть спину дугой и закричать: Макс просунул руку в возникшее между спиной Джорджа и простыней пространство, обхватил его за талию и начал сильно толкаться.       Макс ощущал судорожное дыхание Джорджа возле своего уха, дрожь в нижней части его живота, подергивающиеся мышцы ног и неистовое удовольствие от того, что его анус сжимался вокруг члена.       Их секс был похож на состязание. Макс каждым толчком точно попадал в чувствительные точки, но от удовольствия у него даже закружилась голова. Он неуклюже лежал на Джордже, тяжело дыша и тихо постанывая. Трахать чрезмерно узкий и жадный зад Джорджа было едва ли не лучшим сексуальным опытом, который когда-либо переживал Макс. Сам Джордж был в тот момент слегка не в себе. Его сочившийся предэякулятом член был зажат между двумя телами, а ноги дергались и скользили по простыне. В результате стало ясно, что и здесь Макс оказался лучше: он всегда побеждал, даже в таких делах.       Казалось, что от наслаждения Джорджа буквально размазало. Он начал выкрикивать имя Макса никогда не использовавшимся, ничем не приправленным тоном (даже с этим проклятым лондонским акцентом), и его тупые ногти оставляли царапины на спине Макса. Макс приподнялся, чтобы взглянуть на его милое лицо: глаза Джорджа начали терять фокус, они были красными, а когда Макс поднял голову еще выше, то увидел высунутый кончик языка и слипшиеся в пучки, мокрые от слез ресницы.       Неужели он действительно такой, этот фарфоровый человек с сине-зелеными глазами? Его ли жалкие глиняные нервы дергались от удовольствия? Макс с внезапной вспышкой триумфального, но возникшего в хаосе удовлетворения придвинулся к Джорджу, чтобы встретиться с ним кончиком носа, и грубо толкнулся.       Трахать задницу Джорджа было так же приятно, как сделанный на заказ дорогой мастурбатор, а может, даже лучше, тем более теплее. Зад Джорджа такой же совершенный, как и он сам. Член Макса вошел так глубоко, что ему даже казалось, что он может подпереть нижнюю часть живота Расселла. Каждый раз, когда головка члена прокатывалась по простате, Джордж содрогался в конвульсиях. Ферстаппен почувствовал, как все тело Джорджа задрожало, он закатил свои светлые глаза и небрежно откинул голову назад, взъерошив волосы, затем закричал и излился в руку Макса, обхватившую его член.       Макс трахал Джорджа Рассела до потери сознания. Это разрушительное действие подарило Ферстаппену еще одно мгновение удовольствия. Постель от телесных жидкостей была мокра. Джордж в последний раз сжал одетый в презерватив член Макса, и тот наконец кончил.

***

      Макс ненавидел кокетство Джорджа.       У них случался секс, и, похоже, он стал основой их отношений. Джордж никогда не заговаривал об этом, как будто они по-прежнему были друг другу чужими, да и вели они себя непринужденно, поэтому Макс не утруждал себя переживаниями. Но постепенно эти отношения перешли в наработанную схему: всякий раз, когда кто-то из них выходил на подиум (обычно Макс), после они по отдельности напивались, затем где-то встречались, шли в чей-то номер, ложились в постель и занимались сексом.       Это не значит, что Макс перестал ненавидеть Джорджа, он по-прежнему, искренне его ненавидел.       Но всякий раз, когда Джордж оказывался в постели и, охваченный страстью, сбрасывал маску, Макс испытывал то трепетное чувство, которое могло бы возникнуть, разбей он керамическое произведение искусства, или, если бы он бросил камень в спокойную бирюзовую водную гладь.       Так уж получилось, что глаза у Джорджа именно такого цвета.       В том же году Джордж выиграл гран-при Бразилии. Он врезался в машину Макса, в результате чего тот сошел с трассы и финишировал шестым.       Макс стоял у подножия подиума и смотрел на трясущиеся плечи Джорджа, на его покрасневшие глаза и на слезу, свисающую с подбородка, и внезапно ощутил вспышку гнева: Джордж был не просто соперником, стоившим ему очков и подиума, а чемпионом, который добровольно сбросил с себя совершенную оболочку, разбил эмаль и явил миру свое искреннее «я» и свои заплаканные глаза.       Какой смысл уничтожать и без того несовершенное произведение искусства, если все уже видели трещины на нем?       Макс выпил лишь немного вина и с еще не выветрившийся злостью предвкушал начала шоу, однако пьяного Джорджа дождался только в час ночи. Его речь была невнятной, он путался в ногах, подошел слишком близко и с ухмылкой, обдав Ферстаппена запахами парфюма и шампанского, которые смешались и ударили его по ноздрям запахом гари, спросил Макса, почему тот стоит перед его дверью.       В этот момент Максу очень хотелось схватить его за голову и ударить о стену. Приняв во внимание камеру наблюдения в коридоре, он с мрачным выражением лица взял у Джорджа ключ-карту, открыл номер, втащил мужчину внутрь, а затем захлопнул дверь.       Расселл улыбался, но это была уже не та его стандартная фальшивая улыбка, а более раздражающая искренняя. Он слегка наклонил голову и позволил Максу оттащить себя к кровати, в результате от силы Ферстаппена на запястье остался круг красных отметин. Макс сердито подошел к кровати и хотел расспросить его, но остановился, прежде чем успел открыть рот. Вопрос, о котором Макс раньше не задумывался, застал его врасплох: какие между ними отношения?       Соперничества на трассе было недостаточно, чтобы объяснить жжения, которое сейчас чувствовал Макс, а вне трассы у него было еще меньше причин испытывать хоть малейшее раздражение из-за существования Джорджа.       Как раз в тот момент, когда Ферстаппен пытался собраться с мыслями, Джордж положил ему на щеку ладонь. Он пьяно улыбнулся, сощурив светло-голубые глаза, пристально посмотрел на Макса и невнятно проговорил: — Знаешь, я очень рад, что взял гран-при.       Мышцы Макса мгновенно напряглись, и он грубо стряхнул с себя чужую ладонь. — Мог бы и не напоминать... — Я говорю о тебе, Макс.       Улыбка Джорджа по-прежнему была сладкой и пьяной, а алкоголь сделал его голос вязким, как растопленный мёд.       Макс так и застыл.

***

      Макс ненавидел двуличие Джорджа.       Он знал, что в ту ночь в Бразилии сказанное прозвучало двусмысленно, как флирт. Но это не так. Об этом инциденте больше никогда не упоминалось. Макс не хотел говорить об этом первым, а Джордж, похоже, ничего не помнил. Наверное, был слишком пьян.       Их странная связь не изменилась: они ведут себя, будто друг другу они никто, но трахаются каждую после награждения ночь. Макс долго думал, как сделать так, чтобы в паддоке они больше походили на друзей. Он пытался завязать с Джорджем разговор и поздравить, когда закончилась гонка. Джордж, казалось, удивился, когда к нему обратились в первый раз, но быстро изобразил нужную улыбку и с явным лондонским акцентом ответил. Он вновь стал идеальным фарфором, а не живым человеком с мокрыми от слез ресницами и изуродованным, растрескавшимся лицом во время занятий сексом. Так Макс быстро понял, что все еще ненавидит Джорджа.       Макс догадался, что Джордж, видимо, тоже недолюбливает его, иначе он не сделал бы того неудачного замечания в интервью. Максу не следовало бы переживать, но ему прислали запись. Он нажал на кнопку и увидел, как Джордж облизывает свои красные сухие губы, как на его щеках проступают ямочки, когда в перерывах между ответами он улыбается. Осознав, что это поведение было в точности таким, как поведение Джорджа в постели, Макс немедленно выключил видео, и волна отвращения прокатилась по его животу.       Однако двуличием считать это нельзя. Они не любовники и не друзья, в лучшем случае их можно было назвать «знакомыми с привилегиями». Большую часть времени Максу хотелось заткнуть Джорджу рот и затолкать все его лицемерные красивые слова обратно в глотку, поглубже, в желудок. Наверное, он был лучше знаком с телом Джорджа, чем с самим Джорджем.       Больше всего Макса взбесила прошлогодняя квалификация в Катаре. По иронии судьбы новость об их конфликте была, пожалуй, самым популярным заголовком из всех, в которых упоминались их имена. Тот случай так глубоко врезался в память, что Максу даже не нужно было напрягаться. Он помнил, как красноречив был Джордж в судейской комнате. Он чуть ли не лгал, подтасовывая против Макса факты; слова слетали с его языка каплями яда, и все лишь бы получить пять секунд штрафного времени. Макс не веря глядел на него, кровь в жилах то стыла, то закипала от ярости. Он пристально вглядывался в лицо Джорджа и с отчаянием отметил, что Расселл до самого конца даже не посмотрел на него.       При стюардах Джордж был безупречен и за словом в карман не лез, каждое из них звучало элегантно, а осанка Джорджа была исполнена достоинства, как будто Макс был обычным, никому не известным соперником, недостойным никакого внимания.       А ведь в понедельник они занимались любовью.       Выйдя из судейской комнаты, Макс потерял самообладание. Он схватил Джорджа за воротник, но тот лишь недовольно поморщился. — Какой же ты лицемер, — прошипел Макс. — Добиться штрафа ложью — это, по-твоему, честное состязание? — Ложь? Я просто констатирую факты, — Джордж чуть склонил голову и заглянул в глаза Макса. — Ты слишком вспыльчивый. Цель гонки — победить, а не завести друзей, и уж точно не надо злиться, когда у тебя отнимают чемпионство, — его британский акцент сошел на нет на слове «друг», но именно «чемпионство» пробудило воспоминания Макса. — Соревнование есть соревнование, Макс.       Макс был в ярости. Он поднял одну бровь, стиснул зубы и, нарочито подражая тону Джорджа, произнес: — Да, соревнование. Как и в отеле в Японии на прошлой неделе, ты тогда тоже сказал, что мы «просто расслабляемся после соревнования», да?       Он с удовлетворением отметил, как Джордж вдруг напрягся, а на его идеальном лице появилась несвойственная ему морщинка. — ...не смешивай это. — А почему нет? Ха, а ты случаем не пробовал так убедить стюардов? Круто ты сейчас выступил перед ними. Им, походу, твое двуличие по кайфу, да? Ты со всеми ними переспал? — Всё высрал, Ферстаппен? — маска наконец спала с лица, и Джордж оттолкнул Макса, в его глазах вспыхнул нескрываемый гнев. — Вот что ты обо мне думаешь.       Макс усмехнулся и уставился на Джорджа. — Я сыт по горло твоими заносчивостью и высокомерием, Макс Ферстаппен, — лицо Джорджа сковало льдом, он отвернулся и ушел без оглядки. Макс пожал плечами и зашагал к паддоку. Вдалеке послышались крики членов команды Red Bull вперемешку с визгом стирающихся о трассу шин.       На следующий день Макс снова выиграл гонку в Катаре. Пресса продолжала смаковать произошедший накануне инцидент, а журналисты преследовали Макса, тыча микрофоны ему в рот и расспрашивая о Джордже. Услышав имя Джорджа, Макс нахмурился, но вежливо ответил на вопросы первых нескольких репортеров. Вскоре растущее в нем раздражение вынудило его пресечь расспросы.       Он не слушал интервью Джорджа, а во время награждения не искал взглядом белых гоночных костюмов Mercedes. Хэмилтон пожал Максу руку, и они облили друг друга шампанским. Бывалый гонщик, казалось, заметил странное нечто в окружающих его людях, но только улыбнулся и ничего не сказал.       В ту ночь Джордж так и не пришел. И не придет больше никогда.

***

— Нет, я больше не разговаривал с Максом. У меня нет никаких опасений по поводу него, его стиля вождения или чего-либо еще, — сказал Расселл в своем первом интервью после зимнего перерыва. На его лице сияла вежливая улыбка, он адекватно выражал свои эмоции и говорил с легким британским акцентом. — Это всё было в прошлом сезоне. Сейчас я хочу сосредоточиться на себе, — улыбнулся он в камеру.       Макс не выключил видео, а досмотрел до конца. Ни друзья, ни сотрудники больше не писали ему о Джордже, но в истории поиска и просмотра Ферстаппена появлялось все больше новостей о нем. Он не изменил своему поведению, а повторял одни и те же фразы в каждом интервью. При упоминании Макса Ферстаппена, зрачки Джорджа даже не сужались; он неизменно улыбался журналистам и отвечал так, словно был задан очередной скучный вопрос о шинах или прогнозе погоды.       Макс не мог вспомнить, говорил он это или нет: больше всего в Джордже он ненавидел его глаза.       Глаза Джорджа были цвета морской волны. Это название Макс случайно увидел в журнале. Ресницы у Джорджа были длинные и густые, а кайма радужки глаз — бледная, словно тонко нарезанный кусочек бирюзы. У Джорджа было едва заметное косоглазие: когда он пристально на кого-то смотрит, его левый глаз слегка косит влево.       Когда-то Макс думал, что глаза, пожалуй, самое человеческое в Джордже: они по-прежнему красивы, но им присущ человеческий изъян. Было время, когда, занимаясь с Джорджем любовью, Макс предпочитал позу «лицом к лицу», потому что так можно было заглянуть во влажные глаза Джорджа, когда тот достигал кульминации; можно было увидеть его мокрые ресницы, слипшиеся в пучки; можно было полюбоваться его расфокусированными зрачками, отчего-то яркими в тусклом свете радужками. Можно было рассмотреть обладателя этих глаз, который дрожал, пылая щеками, звал Макса по имени и крепко обнимал его шею.       Макс пролистал фотографии Джорджа в своем телефоне и остановился на крупном плане его лица в три четверти. Когда Джордж не смотрел в камеру, проблема косоглазия была настолько незначительна, что ее почти не заметно; на таких кадрах Джордж был по-настоящему идеальным, его трещинки исчезали из виду, и лицо превращалось в гладкую керамику.       Макс вдруг понял, что с тех пор Джордж ни разу не взглянул на него и что эти глаза были наиболее совершенны, когда не смотрели на Макса Ферстаппена. А еще он никак не мог выкинуть из головы то, что таким несовершенным взглядом Джордж смотрел на него и ни на кого больше.       Джордж смотрел только на него и принадлежал только ему.       Макс бросил телефон в сторону и обхватил голову руками.

***

      Макс Ферстаппен ненавидел Джорджа Расселла.