Конпенсация за опоздание.

Тиканье настенных часов заполняло просторный кабинет, отмеряя минуты, которые тянулись мучительно медленно. За окнами башни «VMESTE» давно погасли последние отблески заката, уступив место холодному сиянию ночного города. Мягкий свет лампы на столе Сергея отбрасывал теплые блики на стопки документов, аккуратно разложенных на соседнем столе — Олеговом. Тряпочка сидел, поджав ноги, в углу дивана, обхватив колени руками. Его пальцы нервно теребили край свитера, а взгляд то и дело скользил к часам, будто он надеялся, что стрелки вдруг отмотают время назад. — Он же говорил, что сегодня будет рано… — пробормотал он, и голос его дрогнул. Сергей, полулежавший рядом, оторвался от планшета и внимательно посмотрел на него. В глазах Тряпочки читалось что-то большее, чем просто досада из-за опоздания — там была неуверенность, страх, что его снова отодвинули на второй план. — Он задержался, солнышко, — мягко сказал Разумовский, откладывая гаджет в сторону и притягивая Тряпу ближе. — Совещание, переговоры… Ты же знаешь, как он уходит с головой в работу. — Знаю… — Тряпочка опустил глаза, но его губы слегка дрожали. — Но он обещал. Сергей вздохнул. Он понимал, что дело не только в сегодняшнем вечере. Олег действительно в последнее время слишком часто исчезал в рабочих делах, откладывая их общие планы на потом. И каждый раз Тряпа терпел, старался не показывать, как это его ранит, но сегодня, кажется, чаша переполнилась. Разумовский провел ладонью по его спине, чувствуя, как тот слегка напрягся, а затем постепенно расслабился под его прикосновениями. — Он нас любит, — прошептал Сергей, целуя его в макушку. — Просто иногда забывает, что есть вещи поважнее отчетов. Тряпочка не ответил, лишь прижался к нему, пряча лицо в его плече. Тишину снова нарушило только тиканье часов. И вдруг в голове Сергея мелькнула мысль. — А что, если… мы ему напомним? — Он приподнял Тряпу за подбородок, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. — Н-напомним? — Тряпочка насторожился, но любопытство уже заставило его прислушаться. Сергей ухмыльнулся и кивнул в сторону Олегова стола, где аккуратной стопкой лежали документы, над которыми Волков корпел весь вчерашний вечер. — Видишь эти бумаги? Он их три часа сортировал. Представь его лицо, когда он откроет дверь и увидит… нас. Прямо на них. Тряпочка ахнул, щеки его моментально вспыхнули румянцем. — С-Серёжа! Мы не можем… — Можем, — перебил его Разумовский, уже поднимаясь с дивана и ловко подхватывая Тряпу на руки. — Пусть учится ценить время. Тряпочка слабо попытался вырваться, но Сергей лишь притянул его ближе, шепча на ухо что-то игривое, от чего тот окончательно замер, сгорая от стыда и предвкушения. И когда в коридоре наконец раздались шаги, а в замке щелкнул ключ, Тряпа успел лишь смущенно прошептать: — М-мы тебя ждали… Дверь распахнулась. Черновики полетели на пол первыми. Дверь распахнулась с лёгким стуком, и в кабинет шагнул Олег, расстёгивая галстук усталым движением. — Простите, задержался на... — начал он, но голос замер на полуслове. Тряпочка сидел на краю стола, сжимая пальцами край столешницы, а Сергей стоял между его расставленных ног, опираясь руками о поверхность стола по обе стороны от него. Их губы находились в паре сантиметров друг от друга, а стопка документов под Тряпой уже начинала мяться. Олег замер, брови поползли вверх. — Серьёзно? — голос его звучал скорее заинтересованно, чем сердито. — Тряпочка согласился на это? Сергей лишь самодовольно ухмыльнулся, проводя ладонью по бедру парня, заставляя его ёрзнуть на столе. — Ну а кто-то слишком*ж заигрался с работой... — он нарочито медленно надавил на документы под Тряпой. — Пришлось принимать меры. Олег покачал головой, но уголки губ предательски дёрнулись. — Так... То есть теперь мне это всё собирать? — он сделал шаг вперёд, скидывая пиджак на спинку кресла. — Знаете, это вам же хуже... — Ой, правда? — Сергей притворно-испуганно притянул Тряпу ближе, целуя его в висок, отчего тот вскрикнул, когда документы окончательно смялись под ним. — Тряпонька, ты слышишь? Нас наказывают... — С-серёжа-а! — Тряпочка попытался прикрыть лицо руками, но Разумовский ловко поймал его запястья, прижимая к столешнице. Олег уже стоял вплотную, его пальцы впились в деревянную поверхность по обе стороны от Тряпы. В глазах, обычно таких собранных, теперь явно читался азарт. — Думаете, это справедливо? — он наклонился, губы почти касались уха Тряпочки, — что я один теперь буду разбирать этот бардак? Сергей ответил действием — резко смахнул оставшиеся бумаги со стола, освобождая место. — Вот и... разобрали... — прошипел он, целуя шею парня, пока тот дрожал между ними. Олег зарычал что-то нечленораздельное — и его руки уже рвали пуговицы рубашки, а губы жадно приникали к коже, оставляя следы ровно на том месте, где только что лежали важные документы. Последний листок бумаги медленно опустился на пол. Сергей прикусил губу, наблюдая, как Олег жадно прижимается к Тряпочке, оставляя влажные следы по его шее. — Ой-ой, — игриво прошептал он, цепляя пальцами ремень Волкова, — ты вроде не понял, дорогой. Это наказание. Тряпочка ахнул, когда Сергей резко оттянул Олега назад за пряжку. — С-Серёжа... — залепетал он, но Разумовский лишь приложил палец к его пересохшим губам. — Ты же расстраивался, солнышко? Ждал? Переживал? — он нарочито медленно провел ладонью по дрожащему животу Тряпы, не сводя глаз с Олега. — Вот пусть теперь потерпит. Олег тяжело дышал, пальцы судорожно сжали край стола. — Какие... условия? — выдохнул он, и голос его звучал неестественно хрипло. Сергей сладострастно улыбнулся: — Руки за спину. Ни одного прикосновения. Иначе... — он наклонился, облизывая мочку уха Тряпочки, — иначе твой мальчик не получит ничего сегодня. Тряпочка застонал, когда Олег резко втянул воздух, но послушно завел руки за спину, сцепив запястья. — Жестоко, — прошипел Волков, но глаза горели азартом. — Справедливо, — поправил Сергей и без предупреждения впился губами в шею Тряпочки, одновременно расстегивая его джинсы. Тряпа взвизгнул, вцепившись в плечи Разумовского, но тут же испуганно посмотрел на Олега: — Я... я не... — Молчи, — простонал Волков, напрягая каждую мышцу, чтобы не сорваться. — Пусть... делает. Сергей торжествующе ухмыльнулся и опустился на колени перед столом. — Смотри, как он плавится, — прошептал он, целуя внутреннюю поверхность бедра Тряпочки. — И всё из-за твоего опоздания. Олег застонал, когда Тряпа резко выгнулся, роняя со стола последние канцелярские принадлежности. Карандаши покатились по полу, но их никто не поднял. Тряпочка выгибается под искусными пальцами Сергея, его тело трепещет, а в глазах — бездонная преданность, обращенная только к Олегу. Даже сейчас, когда каждое прикосновение Разумовского заставляет его вздрагивать, он смотрит на Волкова тем особенным взглядом, в котором нет ни капли упрека — только безусловное принятие. Олег стискивает зубы до хруста, его сцепленные за спиной пальцы побелели от напряжения. — Он всегда... всегда так, — голос Волкова звучит надтреснуто, словно пробиваясь сквозь ком в горле. — Даже когда я забываю. Даже когда опаздываю. Даже когда не заслуживаю... Сергей замедляет движения, наблюдая, как слезы катятся по пылающим щекам Тряпочки — не от боли, не от перевозбуждения, а от этого мучительного желания прикоснуться к Олегу, утешить его, несмотря ни на что. — Смотрит и прощает, — шепчет Волков, и его собственные глаза становятся влажными. — Боже, я видел, как ты ждал у окна вчера. Видел, как гасло выражение твоего лица каждый раз, когда в лифте останавливался не наш этаж... И все равно — вот этот взгляд. Всегда этот взгляд... Разумовский чувствует, как что-то сжимается у него в груди. Он видит, как Тряпочка, сквозь пелену удовольствия, тянется к Олегу дрожащей рукой — неуверенно, словно боясь нарушить правила наказания, но не в силах остановиться. — Я так... так виноват перед тобой, — Олег сжимает веки, но слезы все равно прорываются наружу. — Ты заслуживаешь столько большего, чем мои бесконечные "скоро вернусь". Ты заслуживаешь, чтобы тебя ждали, а не заставляли ждать... Сергей резко выдыхает. Внезапно вся эта игра с наказанием кажется ему жестокой и ненужной. — Черт возьми, — хрипло произносит он, резко освобождая Олеговы запястья. — Хватит. Иди к нему. Прямо сейчас. Олег не заставляет себя ждать. Его руки, дрожащие от долгого сдерживания, обхватывают Тряпочку с такой силой, словно пытаются разом компенсировать все пропущенные объятия. — Прости меня, — он целует влажные ресницы, соленые от слез. — Прости за каждый раз, когда ставил работу выше тебя. За каждый раз, когда заставлял тебя сомневаться. За каждый... каждый твой вздох, который я не услышал... Тряпочка всхлипывает, вцепляясь в его рубашку, прижимаясь всем телом, как будто пытаясь доказать, что простил все еще до этих слов. Сергей откидывается назад, наблюдая, как Олег, сбросивший наконец все маски, осыпает Тряпу поцелуями, шепча между ними извинения и обещания — слова, которые, кажется, копил месяцами. Вдруг всё меняется. Один момент – жаркие прикосновения, сдержанные стоны, игра в наказание. Следующий – Тряпочка вдруг обмякает в объятиях Олега, и по его лицу разливается поток слёз. Настоящих. Таких, от которых у Сергея перехватывает дыхание. Он плачет некрасиво – всхлипывает, задыхается, прячет лицо в Олегову шею, цепляется за него так, будто боится, что тот растворится в воздухе. И это страшно. Страшно, потому что слезы Тряпочки – всегда настоящие. Он не умеет плакать "для вида", не знает, как манипулировать слезами. Каждая слезинка – словно капля расплавленного свинца, прожигающая душу тем, кто видит это. Сергей замирает. Его сердце делает что-то странное – сначала замирает, потом начинает биться так сильно, что больно. А что, если однажды Олег действительно не вернётся? Мысль приходит внезапно и бьёт под дых. Ведь их Волков – не офисный работник, чьи самые страшные риски – это бумажный порез. Он каждый день идет туда, где одна ошибка может стать последней. И Тряпочка... Тряпочка каждый вечер ждёт. И каждый раз, когда дверь не открывается вовремя, в его голове уже рисуются самые страшные картины. — Т-ты всегда... всегда так поздно... — всхлипывает Тряпа, вцепившись в Олега. И в этот момент что-то щёлкает в обоих. Олег, обычно такой сдержанный, прижимает его так сильно, что, кажется, хочет вдавить в себя. Его руки дрожат – он гладит спину, волосы, целует макушку, шепчет что-то бессвязное: — Я здесь, я никуда, прости, прости, родной... Сергей, всегда такой уверенный, вдруг чувствует, как по щеке скатывается что-то мокрое. Чёрт, да когда он последний раз плакал? Он подходит сзади, обнимает их обоих, создавая живой щит из своих рук. — Мы всегда будем возвращаться, — говорит он, и голос его не слушается. — Всегда. Это обещание. Тряпочка всхлипывает, но уже по-другому – сквозь слёзы пробивается что-то тёплое. Он зажатый между ними, как самая драгоценная вещь на свете, которую они никогда не отдадут. *** Лифт медленно полз вверх. Олег нервно перебирал ключи в кармане. - Чёрт... Почему он не пишет? - голос Волкова звучал сдавленно. Сергей смотрел на цифры этажей, не находя ответа. - Может, спит... - неуверенно пробормотал он, но тут же передумал. Олег резко повернулся к нему, глаза сузились: - Ты сам знаешь, что это ложь. После прошлого раза он не уснёт. Сергей сжал кулаки. - Блядь! - внезапно вырвалось у него. - Почему мы опять так поступили? Лифт дёрнулся. Олег потупил взгляд. - Потому что думали - один раз можно... - голос его сорвался. Сергей ударил ладонью по зеркальной стенке. - А теперь он молчит. Даже не ругается... Олег достал телефон. Экран был пуст. - Это хуже... - прошептал он. Тридцатый этаж. Дверь лифта открылась. Ключи выскользнули из рук Олега, звякнув о пол. - Сука.. - он даже не наклонился их поднять. Сергей первым шагнул в коридор. - Пойдём... - его голос дрогнул. - Надо извиняться. Олег молча кивнул, глядя на тёмную полоску под дверью их квартиры. - Ну что, мальчики, - раздался мягкий, но ледяной голос из темноты, - кажется, мы снова имеем дело с опозданием? Свет включился, и перед ними предстала совершенно неожиданная картина. Тряпочка сидел на краю обеденного стола, одетый лишь в просторную белую рубашку Олега, расстегнутую до живота. На его шее красовался изящный кожаный ошейник с металлическим кольцом. Ноги были скрещены, пальцы лениво барабанили по столешнице. - Тряпа... - Олег замер на пороге, глаза расширились. Сергей невольно присвистнул: - Ну надо же... Тряпочка холодно улыбнулся, медленно покачивая ногой: - Тридцать семь минут. Вы опоздали на тридцать семь минут, господа. Олег обернулся к Сергею, брови поползли вверх: - Это всё твоё влияние. Разумовский вдруг осознал, как, должно быть, чувствовал себя Волков в тот вечер - совершенно сбитый с толку, растерянный и... чертовски заведённый. - Кажется, я начинаю понимать тебя, - пробормотал он, не сводя глаз с Тряпочки. Тот соскочил со стола, грациозно подойдя к ним. Ошейник мягко позванивал. - Наказание будет серьёзным, - прошептал он, проводя пальцем по галстуку Олега. - Я ведь предупреждал в последний раз. Сергей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. - Мы... э-э... готовы искупить вину? - неуверенно предложил он. Тряпочка ухмыльнулся, доставая из кармана рубашки две полоски чёрного шёлка. - О, милые мои, - его голос звучал сладко, как мёд, - вы даже не представляете, насколько. Тряпочка отступил на три шага назад, скрестив руки на груди. Рубашка приоткрылась, обнажая бледную кожу бедра. — Правила просты, — его голос звучал непривычно твёрдо, — вы стоите здесь. — Он указал на воображаемую линию у ковра. — Не ближе. Руки за спиной. Только смотреть. И... говорить можно. Олег и Сергей переглянулись. — Полный запрет на прикосновения? — уточнил Разумовский, но в голосе уже читалось понимание. Тряпочка кивнул, медленно проводя ладонью по собственному горлу, вдоль ошейника: — Вы опоздали. Теперь я решаю, когда игра закончится. Олег неожиданно рассмеялся — низко, с одобрением: — Чёрт. Ладно. Принято. Сергей заложил руки за спину, как школьник у доски: — Ох, малыш, ты даже не представляешь, как сейчас прекрасен... Тряпочка покраснел, но не сдался. Размеренно, нарочито медленно начал расстёгивать пуговицы рубашки. — Хотите узнать, что ещё я придумал, пока ждал? — шёпотом спросил он, позволяя ткани соскользнуть с одного плеча. На комоде тикали часы — отсчитывая минуты их добровольного заключения. Но никто не спешил их останавливать. Тряпочка устроился в кресле напротив них, развалившись с вызывающей непринужденностью. Лампа приглушенного света отбрасывала теплые блики на его бледную кожу и кожаный ошейник. — Ну что, мои непунктуальные господа… — он медленно закинул ногу на подлокотник, обнажая гладкое бедро. — Вам нравится то, что вы видите? Сергей подавился воздухом, пальцы непроизвольно сжались в кулаки за спиной. — Черт возьми… Олег стоял как вкопанный, челюсть напряжена до боли, но его голос звучал ровно: — Мы не двинемся. Обещаем. Тряпочка ухмыльнулся, пальцы скользнули вниз по животу, едва касаясь кожи: — А если я скажу, что хочу, чтобы вы просто… смотрели? — он прикусил губу, наблюдая, как у Олега дергается веко. —Чтобы запомнили, как я себя трогаю, пока вас здесь нет… Сергей застонал, но ноги его не сдвинулись с места. — Это жестоко, солнышко… — Нет, — Тряпочка прикрыл глаза, пальцы начали медленное, манящее движение между бедер. — Жестоко — заставлять меня ждать… Олег резко выдохнул, вены на шее напряглись: — Ты… чертовски прав. - Тряпочка развалился в кресле, как кот на солнце, только вместо солнечных лучей — два голодных взгляда, впивающихся в него. — Ну что, мои хорошие — он томно потянулся, рубашка съехала с плеча, — теперь вы поняли, каково это? Ждать? Пальцы его скользнули под материал, медленно, нарочито неспешно оголяя то один сосок, то другой. Сергей аж подпрыгнул на месте, но не сделал ни шага — правила есть правила. — Чёрт... Ты... это нечестно, — Разумовский сглотнул, голос срывался на хрип. Олег стоял, как статуя, только челюсть сжата так, что вот-вот треснет: — Ты... специально так медленно... Тряпочка лишь хихикнул, наконец скинув рубашку совсем. Ошейник мягко блеснул в свете лампы. — Ага, — он сжал бёдра, заставив мышцы играть под кожей, — и знаете что? Я ведь могу продолжать... часами... Сергей подумал о другом. Его рука поползла вниз, пальцы скользнули под резинку трусов, и оба мужчины ахнули синхронно. — Боже... — Сергей закатил глаза, — да мы сдохнем тут — Хорошо.— Тряпочка вдруг остановился, озорно сверкнув глазами, — можете... попросить. Олег зарычал: — Тряп... — Вежливо! Сергей первым сдался: — Пожалуйста... солнышко, мы всё поняли, мы больше не... — Не? — Не будем опаздывать! — выдохнул Разумовский. Тряпочка задумался, пальцы снова задвигались, заставляя Олега скрипеть зубами: — Ммм... ладно. Но только потому что я сам очно хочу, и я не смогут терпеть. (После очень разнообразной игры) Тряпочка сидел на краю стола, всё ещё в том же ошейнике, но теперь с лукавой ухмылкой. Сергей первым нарушил границы, шагнув вперёд, но не посмел прикоснуться — только склонил голову. — Прости, — прошептал он, и голос его дрогнул непривычной искренностью, — мы вели себя как последние эгоисты. Олег подошёл с другой стороны, его пальцы сжали край столешницы, пока белые костяшки выдавали напряжение. — Ты заслуживаешь большего, чем наши опоздания, — сказал он твёрдо, но в глазах читалось раскаяние. Тряпочка рассмеялся, внезапно сбросив маску строгости. Он потянулся к обоим, обнимая за шеи, притягивая их ближе. — Ну и дураки же вы оба, — прошептал он, но в голосе не было злости, только тёплая уст алость. Сергей прижал лоб к его плечу: — Обещаем исправиться. Олег хмыкнул, целуя Тряпочку в висок: — Вру. Не могу обещать. Потому что... — его губы растянулись в ухмылке, — тогда ты перестанешь встречать нас так. Тряпочка закатил глаза, но улыбка выдавала его. — Ладно, — вздохнул он, — тогда я обещаю. Встречать вас именно так. Каждый раз.