Extra Large

I've seen the devil Down Sunset In every place In every face

             У Юнги по жизни вообще не было проблем. Он мог бы даже назвать себя везунчиком: родился в обеспеченной семье, с красивым личиком, да еще и мозговитым: учеба ему давалась легко что в школе, что в университете, где он успешно идет на красный диплом, хотя во втором случае это было уже не так просто и ему даже удалось познать, что такое burn the midnight oil. Хотя почему было? Он и сейчас это испытывает, учась на четвертом курсе и тратя бессонные ночи на первую в жизни курсовую. На самом деле, он даже жалеет, что ее не купил. Денег-то достаточно. Он даже никогда не сталкивался с проблемами общежитий, ведь когда его одногруппники пахали как не в себя на благо университета, чтобы им это общежитие хотя бы дали, не говоря уже о таких проблемах как тараканы и сомнительные соседи, он просто жил в квартире, которую ему купили родители за то, что он смог пройти на бюджет. Хоть он и уверен, что, поступи он на платное отделение, все равно они бы его без жилья не оставили. Не позволили бы они своему сыночке-корзиночке жить в каких-то общагах.              У Юнги по жизни вообще не было проблем, поэтому он решил их себе придумать. Так ему говорит Розэ, и Юнги с ней не согласен. Потому что его проблема не придуманная, а вполне себе настоящая, ее даже можно потрогать. А… нет, нельзя. Можно было бы, Юнги бы давно потрогал и не только потрогал. А проблема у него в виде его преподавателя по треклятой экономике. Юнги экономику и все, что с ней связано, ненавидит, серьезно, иногда даже его собственные конспекты вызывают у него рвотный рефлекс. Омега искренне не понимает, нахуя ему экономика, он специально поступал на творческую специальность, чтобы подобной хуйней не маяться, но… он тут. И он бы с большим удовольствием забил на лекции и перестал на них ходить, игнорировал бы существование семинаров и появлялся там лишь ради отметки о посещаемости, которую на этих семинарах контролируют. Ему бы в принципе было куда легче существовать, если б его мысли и эта экономика никак не соприкасались. Но нет. Он посещает каждую чертову лекцию, отвечает на каждом! семинаре, иногда по несколько часов смотрит лекции на ютубе, чтобы разобраться в теме, потому что дано ему было понимать что угодно: языки, химию, физику, но не ебаную экономику.              Да, все ради его преподавателя по экономике. Все ради невзначай сорвавшегося с его губ «умничка», ради его довольной улыбки, а иногда и удивленно приподнятых бровей, потому что, кажется, никто в этом ВУЗе не интересуется экономикой так, как это делает Юнги. Однажды Профессор Чон даже отметил это на своей паре, что заставило омегу смущенно улыбнуться, а его одногруппников в удивлении повернуться в его сторону. И ведь никто из них (разве что, кроме Розэ) не знает, что никто в этом ВУЗе не интересуется преподавателем по экономике так, как это делает Юнги. Мин думает, что такая формулировка звучит куда более правильно.              Омега даже спустя почти год не устает бороться с этой экономикой, зато в битве с чувствами к преподавателю он с крахом проигрывает. Каждый чертов раз, когда мужчина на лекции подходит к нему, опираясь кулаком о стол рядом с его тетрадью, Юнги хочется волком завыть. Или набросится на Профессора Чона, оседлать и хорошенько объездить. Потому что нельзя быть таким сексуальным, нельзя останавливаться так близко к Юнги. Особенно плачевно омега себя ощущает, потому что пах альфы находится на уровне его лица, и, блять, не смотреть на хорошо-очерченное достоинство мужчины ну просто невозможно. Потому что даже сквозь брюки и белье можно понять, что достоинство это… достойное. И Юнги всеми силами пытается об этом не думать, но не получается. Получается только подумать о том, что если он в спокойном состоянии такой, то какой же он, когда стоит.              Со временем для Юнги это становится, как это принято называть в современных реалиях, Римской Империей, в итоге на лекциях на член своего преподавателя он смотрит куда чаще, чем в собственный конспект и, тем более, на доску. Розэ говорит ему, что это выглядит крипово, и если он не прекратит этим заниматься, то рано или поздно Профессор Чон это заметит, и вообще, тем, что он постоянно пялится, он то, что у мужчины в штанах, не выяснит. А ведь в этом Розэ права.              Точно, Розэ! Юнги едва ли не подпрыгивает на месте, когда он вспоминает про давнее увлечение девушки картами таро. И омега не уверен, что на картах можно гадать на такое, но чем черт не шутит?              Розэ совсем не удивляется, когда обнаруживает Юнги на пороге своей комнаты, Юнги, улыбающегося во все тридцать два и, пока девушка заваривает им чай, как бы невзначай спрашивающего, не занимается ли она все еще таро. И как много могут рассказать эти карты.              — Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Ты можешь спросить у них, что угодно, желательно, не задавать закрытые вопросы, это единственное условие, — Розэ потягивает чай, а Юнги с прищуром смотрит на нее. То-то она не знает, что Юнги от нее хочет.              — Ладно, — выдыхает парень, принимая поражение. Если она хочет, чтобы он озвучил это, он это сделает. С каких пор его вообще смущают подобные темы? — Они могут сказать, какого размера член у альфы?              Девушка в ответ коротко посмеивается и удивленной совсем не выглядит. Ну конечно же.              — Если ты мне скажешь дату рождения и полное имя своего ненаглядного, то да, могут.              Юнги не контролирует свои растягивающиеся в довольной улыбке губы. Неужто он наконец-то удовлетворит свое любопытство?              Юнги думает, что да. И никак не ожидает того, что в итоге все станет еще любопытнее. Потому что значение карт Мин может понять до того, как Розэ его озвучивает лишь по ее лицу.              — Боже, как я после такого буду в лицо Профессору Чону смотреть, — причитает девушка, вытаскивая очередную карту.              — А ты не смотри, на лекциях это вообще необязательно делать. Да и тем более, это я тебя попросил, так что логичнее будет спросить, как я ему в лицо смотреть буду, — Юнги с интересом разглядывает картинки на картах и даже ловит себя на мысли, что хотел бы понимать, что они означают. Тем более, когда Розэ смотрит на расклад такими глазами.              — Ты выше его ширинки и не смотришь, так что тебе незачем переживать.              Юнги в ответ смеется, даже не думая отрицать. Потому что да, правда, он периодически залипает на член своего преподавателя, с кем не бывает? Омега на самом деле уже на стадии принятия. А вот Розэ от нее далеко: что-то в этих картах взбудоражило ее настолько, что она едва ли не материться, а она нецензурные слова не так часто употребляет в своей речи.              — Ну что там, Рози? Стоит ли он того, сколько времени я ему уделяю? — Юнги произносит это шутливо, но Розэ, кивающая ему в ответ и все рассматривающая карты перед собой, выглядит излишне серьезной. Мин тоже обращает на них внимание, замечая на первой какого-то грозного мужчину, восседающего на троне, на второй — дьявола, а на третьей — мужика с палкой. Дает это Юнги примерно ничего, но торопить явно шокированную чем-то девушку не хочется. Но это и не требуется, потому что она наконец начинает говорить.              — Либо эти карты мне по-жесткому врут, либо… если ты все-таки к концу этого года решишься заявиться к нему в аудиторию и оседлать, бери сразу презервативы размера extra large.              Юнги в ответ снова смеется, вспоминая, как на одной из самых первых лекций заявил Розэ, что когда-нибудь он не выдержит и просто оседлает этого мужчину прямо во время лекции, но потом его смех моментально исчезает вместе с улыбкой на чересчур довольном лице. Потому что… что..?              — Ты хочешь сказать..?              — Я не уверена, просто в моей практике впервые такое, чтобы все три карты говорили… что он… что он, блять, гигантский.       

***

             — Пиздец, зачем я вообще на это согласился? — Юнги ударяет ладонью по лбу, стоит Профессору Чону отвернуться, чтобы записать на доске какую-то формулу. Юнги не знает, какую, он не может сосредоточиться на том, что он говорит с самого начала лекции, а в его конспекте по сегодняшней теме написано едва ли две строчки. Точнее, идет уже третья, потому что омега, хоть и криво-косо, но пытается переписать формулу с доски.              — Ты не соглашался на это, ты сам предложил, — Розэ, на которую, на удивление, расклад никак не подействовал, спокойно повторяет за Юнги. Хотя она изначально ожидала, что будет так же, как и он, стыдливо прятать глаза в тетради. А нет, знание того, насколько большой член у ее преподавателя ее жизнь никак не изменило.              А Юнги все никак не может найти себе место. Профессор Чон вновь разворачивается лицом к аудитории, но Мин на его лицо и не смотрит. В школе он был хорош в математике, и сейчас это впервые могло бы пригодиться. Хотя вряд ли знания данного предмета помогли бы вычислить размер достоинства Профессора Чона лишь по его очертаниям в штанах. К тому же, он не возбужден, а для этого расчета он нужен стоячим. Ну, по крайней мере, Юнги так предполагает.              В очередной раз засмотревшись на пах мужчины, Юнги упускает момент, когда тот заканчивает говорить и решает пройтись по аудитории, чтобы проверить конспекты. Ебаный ж ты в рот. Юнги приходит в себя только когда Чон начинает проверять вторую половину перед этим дав знатной такой пизды тем, у кого было написано, по его мнению, недостаточно. И, хоть Профессор Чон выглядит невероятно сексуально, когда железным тоном чеканит, как он разочарован и в первый и последний раз дает им шанс исправиться на следующей лекции, Мин на себе это прочувствовать не готов.              И этот пронзительный взгляд, которым он одаривает нерадивых студентов… Омега позорно кончит, если ему доведется это испытать, поэтому он в панике вырывает тетрадку Розэ из ее рук и начинает переписывать все что видит, периодически пропуская слова и значения, надеясь, что Профессор Чон просто оценит объем и вчитываться не будет.              Но Профессор Чон умеет удивлять. Он останавливается у их парты, поворачиваясь в сторону Юнги как-то особенно медленно. Мин не дышит. Не дышит пока тот стоит и словно о чем-то думает, не дышит когда тот, опираясь на стол, наклоняется над ним, чтобы посмотреть в его тетрадь — так близко, что омега чувствует тепло его тела и запах древесного феромона с нотками мяты, когда все же делает несмелый маленький вдох. О чем сразу же жалеет.              Пиздец.              Юнги едва сдерживается, чтобы не сказать это вслух. И ведь нависший над ним альфа не основная проблема — Профессор Чон вчитывается в его конспект, вчитывается, и судя по его нахмуренным бровям, тем, что он видит, он не доволен. И Юнги уже готовится получать свою порцию пиздов, как мужчина ни с того, ни с сего берет его руку, нервно сжимающую ручку, в свою большую теплую ладонь и начинает выводить в его тетради правильные формулы.              Но Юнги не смотрит на то, что он пишет. Он смотрит на то, как татуированная рука преподавателя полностью покрывает его маленькую бледную ручку, как под загорелой кожей от того, как крепко и уверенно он ведет омежью ладонь, вздуваются крупные вены. И Юнги искренне не хочет думать о том, как подобные вены выглядят на его члене. Стоит отдать Профессору Чону должное: он быстро меняет направление мыслей омеги.               — Вам стоит быть внимательней, Мистер Мин. Сегодня вы сконцентрированы не на том.       Юнги задыхается.              В смысле он сконцентрирован не на том? Это же не значит… не значит, что Профессор Чон заметил его? Не может же такого быть. Юнги не мог так потеряться в собственных фантазиях, что был настолько очевидным и выдал себя с потрохами! Розэ ведь ему говорила, что рано или поздно он спалится, и Мину не то чтобы было плевать… но кто ж знал, что это действительно может произойти.       И Юнги стоило бы задержаться после пары, чтобы подойти к Профессору Чону, объясниться, узнать, что он имел в виду, убедить его в том, что он все неправильно понял (ну конечно, он же полнейший идиот), но Юнги… сбегает. Просто берет и позорно сбегает, стоит только циферблату на его телефоне показать время окончания пары.              Розэ плетется за ним, даже не зная, с каких слов можно начать разговор. Стоит ли поддержать друга или наоборот — подъебнуть. Может сказать такое бесячее «ну я же говорила»? Или «не парься, с кем не бывает (Розэ думает, что ни с кем)»?              — Мне кажется, он хочет тебя трахнуть.              Очевидно, это не то, как Розэ планировала начать свою речь. И не то, что Юнги ожидал от нее услышать. Тот аж открывает рот от шока и долгое время не может его закрыть, порываясь что-то сказать, но так и не находя подходящих слов. На его месте девушка тоже их бы не нашла, поэтому она не утруждает лучшего друга и продолжает:              — Как хороший преподаватель, Профессор Чон не стал бы ставить тебя в неловкое положение и так открыто заявлять, что заметил все твои взгляды. Если бы у него не было специальной цели. Цели заставить тебя действовать. Заставить тебя зайти дальше простого разглядывания.              Юнги кажется, что Розэ бредит.              — Ну или ему просто надоело то, что ты пялишься на его член.              А вот это уже больше похоже на правду. Однако ситуация от этого легче ни разу не становится. Юнги еще почти месяц ходить на лекции и семинары Профессора Чона, а затем сдавать ему экзамен. И что-то подсказывает Юнги, что знание того, что у мужчины большой член, ему не поможет. Не вяжется оно как-то с экономикой.              — Розэ, это не смешно, что мне делать? Что обычно делают в таких ситуациях? — омега смотрит на подругу так, словно она знает ответы на все его вопросы, словно она в этой ситуации бывала и не раз и сейчас предложит ему исчерпывающий вариант решения этой… проблемы. Конечно же, Розэ молчит, потому что сказать ей, очевидно, нечего, но… но Юнги знает, кто может ему помочь! Юнги знает того, кто может ответить на все его вопросы.              И это, на удивление, Розэ. Которая прямо в этот момент виновато пожимает плечами и шепчет «я не знаю».              — Тогда готовь свои карты. Раз уж, они могут ответить на любой мой вопрос, пусть ответят и на этот.       

***

      — Ну что там? — Юнги смотрит на только что выложенные Розэ карты, пока та, хмурясь, пытается их прочитать. И то, что она читает, ей не нравится.              — Дьявол, Влюбленные и перевернутый Император, это… это явно не означает что-то хорошее. Но я не совсем понимаю, к чему они ведут, — складка между бровей Розэ становится еще глубже, когда она вытаскивает еще одну карту, чтобы уточнить предыдущие. — Черт.              — Что, что там такое? — Юнги пытается заглянуть на карту, которую девушка так упорно отказывается класть к остальным.              — Перевернутый Иерофант, — произносит Розэ так, словно Юнги это что-то дает, но спустя несколько секунд продолжает, не позволяя другу завалить ее вопросами, — прямой Иерофант символизирует традиции, иерархию, моральные нормы и принципы, — она останавливается и облизывает губы, дрожащей рукой опуская карту к остальному раскладу. — Перевернутый же указывает на то, что все эти нормы будут нарушены. Возможно, профессор Чон не так принципиален в вопросах профессиональной этики, как кажется.              Юнги открывает рот и тут же его закрывает, забывая все слова, что только что хотел сказать.              Но Розэ только начала, и ему лучше приберечь способность строить из этих слов предложения.              — Император — это строгий, доминантный альфа, как правило сдержанный, держащий дистанцию, перевернутый же Император… это альфа, который нарушает собственные правила, ломает все рамки и переходит все границы, злоупотребляя собственной властью. А в сочетании с властью это и вовсе опасный тандем. Дьявол символизирует похоть, самую настоящую, — она сглатывает, — это никогда про красивый и нежный секс, это не про чувства. Да, он хочет трахнуть тебя, хочет сделать это с тобой, как настоящее животное. А Влюбленные… это далеко не про любовь, он не влюблен в тебя, но… — Розэ не знает, как продолжить.              — Но? — Юнги подскакивает в нетерпении.              — Он хочет тебя себе.              Розэ замолкает, Юнги тоже не знает, что сказать. Очевидно, его подруге такой расклад ни разу не нравится, она все-таки за него переживает. Но сам омега отчего-то не испытывает ни одного чувства, которое можно было бы трактовать как негативное. Ему понравилось то, что рассказала Розэ, каждое ее слово, и он бы искренне хотел, чтобы они были правдивы.              Профессор Чон хочет его разрушить?              Дайте два, пожалуйста.              — Юнги, я конечно сильно извиняюсь, но что в этом раскладе сделало тебя таким довольным? — Розэ замечает уж слишком удовлетворенное выражение лица друга, и это ей ой как не нравится.               — Знаешь, а я ведь тоже не влюблен в него, — Юнги мечтательно вздыхает, — но это не мешает мне хотеть принадлежать ему. Да и любовь вся эта… дело временное. Может, то, как он работает своим членом, заставит меня в него влюбиться. Или наоборот? А может, мы влюбимся взаимно, а может, не влюбимся никогда, ну и черт с ним, — продолжает строить догадки омега, все больше и больше удивляя свою подругу. Да, она понимает, что у каждого человека есть свои тараканы в голове, но чтобы настолько…               — Идея, если честно, сомнительная, ни одна из этих карт не намекает на хороший конец, — девушка берет карты в руки, тыкая на изображения пальцем, и снова делает это так, словно Юнги может по ним что-либо понять.               — А что для тебя хороший конец, Розэ?       

***

              Очередную лекцию Профессора Чона Юнги ждал так, как не ждал даже собственный День Рождения. К тому же, на прошлой неделе деканат какого-то черта просто взял и выкинул семинар с ним из расписания, поэтому желание увидеть любимого преподавателя у Юнги минимум раза в два больше.               И, наконец-то, этот момент настал. Привычный лекционный зал, в котором омеге предстоит провести ближайшие восемьдесят минут. Юнги сидит на своем обычном месте, но сегодня все по-другому. После расклада Таро он не может смотреть на профессора Чона как раньше. Каждый жест, каждый взгляд кажется намеренным.               Профессор Чон ведет лекцию, но его глаза то и дело останавливаются на Юнги. Он специально медленно проходит мимо его парты, его пальцы специально касаются стола омеги, когда он опирается на него.       Юнги сжимает ручку так, что костяшки белеют. Он чувствует этот взгляд, но боится поднять глаза.              Мин ожидал, что после расклада, где намерения Профессора Чона были полностью раскрыты, в его обществе он будет чувствовать себя куда легче, ощущать себя как тот, кто понимает: все карты у него в рукаве.              К слову, буквально, потому что Розэ порекомендовала ему взять с собой одну из своих карт, так сказать, «на удачу», толком и не объяснив, что она значит, а Юнги не нашел причин отказаться. Поэтому эта карта со странными изображениями и римской цифрой восемнадцать лежит прямо в его конспекте.              Но, черт возьми, нет, это не спасает. Ни его знания (далеко не экономики), ни чертова карта.              Юнги сидит, стараясь выглядеть максимально сосредоточенным, но его мысли — хаос. Он не записывает ни слова, просто механически водит ручкой по бумаге, оставляя за собой бессмысленные завитки.              «Он хочет меня разрушить?»              Юнги думал об этом всю ночь, так и не наградившую его сном.       Розэ сидит рядом, вводит ровные строчки, ее ногти аккуратно постукивают по клавиатуре ноутбука, который она изредка таскает с собой на пары. У нее нет тараканов в голове, нет этого зуда под кожей. Она просто живет свою жизнь, спит по ночам и абсолютно точно не думает этими ночами, как переспать с собственным преподавателем. А Юнги… Юнги сидит и думает, какого черта его тело радостно сжимается при мысли, что его могут разрушить. Это слово не показалось ему пугающим ни тогда, когда Розэ произнесла его, читая расклад, не кажется ему таковым и сейчас, когда он все же поднимает взгляд на лицо преподавателя, увлеченно читающего лекцию, и думает о том, как бы он мог сделать с ним это прямо на столе. На столе, оперевшись бедром о который, он неподвижно стоит уже долгие минуты.               А хотелось бы, чтоб он, отпрянув от деревянной поверхности, прошелся по аудитории медленными размеренными шагами, начал с ряда у окна, а закончил прямо у места, где сидит Юнги (не зря же он сидит на самом краю). Хотелось бы, чтоб он снова обратил внимание на то, что в конспекте омеги ничерта не написано и вывел там пройденные за эту пару формулы, вновь взяв его тонкую руку в свою большую теплую ладонь.              Губы Профессора Чона шевелятся — он что-то говорит, но Юнги не слышит. В ушах только удары собственного сердца, а в голове совершенно отличающиеся от экономики мысли, навязчивые и влажные. Он незаметно сжимает бедра, чувствуя, как промокает ткань трусов. Это отвратительно. Это прекрасно. Он представляет, как Профессор Чон, выводя эти чертовы формулы в его конспекте, заметит это. Как наклонится и прошепчет: «Вот ведь шлюшка…»              Розэ закрывает ноутбук — Юнги едва не подпрыгивает. Господи, таким пугливым он не был. Юнги хочется провалиться под землю, но ещё больше хочется, чтобы Профессор Чон наконец посмотрел. Не на конспект. На него.              И альфа, словно услышав мысленные мольбы Юнги… нет, не те, где омега просил посмотреть на него, Чонгук на него не смотрит, не смотрит даже в его сторону, наоборот, в противоположную, куда и делает первый шаг. Он идет неспешно. Размеренно. Каждый его шаг отдается в висках Юнги глухим стуком. Прямо как из фантазии омеги, он начинает у окна, там, где солнечные блики скользят по его скулам, подчеркивая острые черты, — и Юнги замечает, как пальцы преподавателя слегка постукивают по корешку учебника, который он держит.              Шаг.       Ботинки чуть скрипят по полу.              Шаг.       Студентка с первого ряда невольно выпрямляет спину, когда он проходит мимо.              Шаг.              Кажется, даже Розэ задерживает дыхание.              Пауза. Юнги не знает, сколько шагов следует перед ней, он сбивается со счета на четвертом. Но зациклиться на этой цифре, а может и числе ему не дает одно обстоятельство: Чон останавливается прямо перед партой Юнги. Слишком близко. Настолько, что омега улавливает тонкий запах дорогого одеколона с горьковатыми нотками его натурального древесно-мятного феромона.              — Мистер Мин, — он говорит тише, не так, как когда читает лекцию, но от этого его голос звучит только весомее. — Вы, кажется, потеряли кое-что.       Юнги медленно, словно в замедленной съемке, поднимает голову на профессора, искренне ожидая, что профессор скажет что-то по типу «честь» или «совесть», но вместо этого мужчина протягивает ему… карту Таро. «Луна».       — Интересная методика конспектирования, — улыбается он. — Но в следующий раз советую сосредоточиться на формулах.              Взгляд профессора Чона — это идеально сбалансированная смесь академической строгости и едва сдерживаемой животной страсти. Его глаза темные, почти черные, медленно скользят по Юнги. Он смотрит не на Юнги, а в Юнги. Омега готов поклясться, мужчина читает его мысли сейчас так же просто, как книгу по основам экономики некоторое время назад.              Губы профессора слегка приподняты в одном уголке — это не улыбка, не полуулыбка, а оскал, демонстрация контроля, осознание своего превосходства.              Когда он говорит, его глаза не моргают. Совсем. Зрачки расширены чуть больше, чем должно быть при таком освещении, и Юнги не может отвести взгляд от этой темной, манящей бездны.              Профессор наклоняется чуть ближе, и теперь Юнги видит то, что скрыто за маской преподавательской сдержанности — искру чего-то дикого, первобытного, того, что прячется под безупречными манерами и строгим костюмом. Это взгляд, который обещает, что если Юнги сделает хотя бы шаг навстречу, все эти тщательно выстроенные границы рухнут в одно мгновение.              Но прежде чем Юнги успевает подумать о том, что с удовольствием позволит этому произойти, как профессор, так и не дождавшись хоть какого-то ответа от своего студента, отстраняется, а потом и вовсе разворачивается и идет к своему столу, объявляя, что лекция окончена.              Карта со странными картинками, римской 18 и надписью «луна» незаметно оказывается на ее прежнем месте — в конспекте омеги, откуда она чудесным образом выпала, так подставив своего временного хозяина. Юнги неотрывно смотрит на нее, отказываясь осмыслять то, что только что произошло.              «Луна».              Юнги, словно завороженный, берет карту в руки.              Безумная, перевернутая реальность. Женщина, застывшая между двумя башнями, волк и собака, воющие на невидимую луну. Вода, в которой отражается то, чего нет. Омега вдруг осознает, что карта мокрая от его потных пальцев.              Юнги резко переворачивает карту изображением вниз, словно это поможет ему лучше понять его смысл, не зря же Розэ периодически так делает во время раскладов. Но способности читать карты Таро у Мина так и не проявляются. Зато он, держа в руках лишь плотный картон способен чувствовать. Чувствовать на себе взгляд профессора, которым тот смотрел на него, протягивая эту несчастную карту, хотя тот уже у доски собирает свои вещи.              Он хочет выбросить эту карту. Сжечь. Разорвать.              Но вместо этого аккуратно вкладывает ее обратно в конспект, ровно на то место, где должен быть сегодняшний материал.       

***

      Юнги впервые за долгие годы обучения серьезно задумывается о прогуле. Конечно, он прогуливал пары до этого, тем более лекции, но эти прогулы давались ему легко, он просто в моменте приходил к мысли, что идти он никуда не хочет, и вообще его дома ждет теплая кроватка и вкусный обед. Однако в этот раз омега думает, скрупулезно обдумывает все плюсы и минусы, прикидывает, как он будет себя чувствовать, если не пойдет на пару, и как, если пойдет.              В конце концов, экономику он не прогуливал никогда.              И даже не думал, что однажды об этом задумается, ведь упустить возможность целые час двадцать залипать на член Профессора Чона он не мог. Но сегодня…              Но сегодня, по его ощущениям, он особенно близок к тому, чтобы быть рассекреченным. И плевать, что пара еще не началась, а с преподавателем ему даже не довелось пересечься в стенах университета где-то между парами или в столовой. Юнги чувствует, что на этой паре что-то может окончательно пойти не так. Вот проснулось у него из ниоткуда это шестое чувство и твердит ему, что нечего ему на этой паре делать. Словно ангел, сидящий на одном из его плеч и сподвигающий принимать только правильные решения. Потому что Юнги уверен для его нервной системы и девственности (плевать, что он не девственник) это — правильное решение.              Но Юнги слушается маленького дьявола, который сидит на другом плече и вообще-то молчит, потому что чтобы омега принял его сторону, ему ничего делать и не нужно.              Розэ совсем не удивляется, когда Юнги, весь день утверждавший, что уйдет с последней пары, идет на экономику.              Будь она проклята.              Профессор Чон приходит за несколько минут до начала пары, как всегда. Он не сразу начинает лекцию, а медленно обводит аудиторию взглядом, останавливаясь на каждом студенте дольше обычного. Когда его тёмные глаза находят Юнги, по спине омеги бегут мурашки.              Аудитория затихает, стоит Профессору Чону поднять руку. Юнги готов поклясться: никто больше не имеет такого влияния, некоторые преподаватели не могут заставить студентов молчать, даже повышая голос и угрожая пересдачами. А он делает это просто подняв руку. Вау.              — На прошлой лекции мы завершили тему рыночного равновесия, — его низкий голос заполняет пространство и вызывает дрожь в коленках Юнги. — Сегодня я проверяю, насколько хорошо вы усвоили материал.              Он берет со стола стопку бумаг и начинает медленно ходить между рядами, раздавая их.              — Следующие сорок пять минут вы пишете контрольную. Она состоит из трех частей.              Юнги чувствует, как его ладони становятся влажными. Он не сводит глаз с профессора, который теперь стоит у доски, демонстрируя слайд с инструкцией.              Розэ склоняется к Юнги:       — Ладно, сдаюсь. Этот псих точно доведёт нас всех до нервного срыва раньше, чем мы закончим курс, — она смотрит на количество заданий, переворачивая лист, чтобы проверить, есть ли там еще. Есть, столько же, если не больше. — Главное, чтобы он потом не придумал какую-нибудь «креативную» систему оценивания…              Юнги не отвечает. Он ее и не слышит, полностью поглощенный глубоким голосом Профессора Чона.              — Первая часть — пятнадцать тестовых вопросов. Вторая — три расчетные задачи. Третья — анализ кейса. — Чон щелкает презентером, и на экране появляется пример задания.              Когда омега наконец опускает глаза на лист с заданиями, что лежит перед ним, он видит:              Часть 1. Тестовые вопросы       1. Предельная норма замещения показывает: а) соотношение цен товаров б) предпочтения потребителя в) количество одного товара, которым готов пожертвовать потребитель ради другой единицы товара г) эластичность спроса              Удивительно, но хоть последние лекции и прошли мимо ушей Юнги, его желание выставить себя в хорошем свете перед профессором и просмотр лекций на ютубе дали о себе знать: Юнги знает ответ на этот вопрос.       — Время пошло. Сорок пять минут, — Чон возвращается к кафедре и садится, закидывая ногу на ногу. — Работаете самостоятельно. Любые попытки списывания караются снижением оценки. Это в лучшем случае, скажем, если я все еще буду пребывать в хорошем настроении. В худшем вы покинете аудиторию, а в моих рейтингах в клеточке напротив вашего имени будет стоять ноль вместо оценки.              Аудитория наполняется шорохом листов и скрипом ручек. Юнги углубляется в задания, стараясь сосредоточиться на формулах и графиках, но его внимание упорно рассеивается. Через каждые несколько минут взгляд самопроизвольно поднимается к кафедре, где профессор сидит, казалось бы, полностью погруженный в проверку работ. Но стоит Юнги отвести глаза, как он чувствует на себе тяжелый взгляд — Чон наблюдает за ним через полуопущенные веки, его пальцы нетерпеливо отбивают ритм по столу.              — Осталось пятнадцать минут, — объявляет Чон, и его голос, обычно такой четкий и звучный, сейчас кажется Юнги неестественно громким, будто раздающимся прямо у него в голове.              Ручка в его руке дрожит, оставляя неровные чернильные следы на последней странице. Когда он ставит финальную точку, внезапно ощущает — за спиной кто-то стоит. Не просто стоит — дышит. Теплая струя воздуха касается его шеи, и по спине бегут мурашки, заставляя все тело содрогнуться.              Юнги замирает. Его пальцы непроизвольно сжимают ручку так сильно, что пластик трещит под давлением. В висках стучит кровь, гулко отдаваясь в ушах. Он чувствует — нет, он знает кожей, что это Он. Профессор. Чон. Стоит сзади. Близко. Слишком близко.              — Мистер Мин…              Голос звучит прямо над ухом, низкий, бархатистый, и от этого теплого шепота по телу разливается странная слабость. Юнги резко оборачивается — так резко, что дерево скрипит под ним, — и его взгляд сталкивается с… галстуком. Только теперь он понимает, насколько близко профессор наклонился к нему.              Медленно, будто в замедленной съемке, он поднимает голову. Вверх по идеально отглаженному костюму, по плотно застегнутой рубашке, по… Боже, его шее. Юнги никогда не замечал, какая у Чона длинная шея, как отчетливо видно движение кадыка, когда он говорит…              — Вы закончили тест первым. Это… впечатляет.              Каждое слово будто прожигает кожу. Юнги чувствует, как его собственное дыхание сбивается, а пальцы бессильно разжимаются, выпуская ручку. Она падает на парту с глухим стуком, но звук кажется таким далеким, будто доносится с другого конца аудитории.              Юнги резко сглатывает, чувствуя, как пересыхает во рту. Все его тело напряжено до предела, каждая мышца готова либо бежать, либо… Он даже не смеет додумать. Только чувствует жар, разливающийся от щек вниз, к самой груди, и дальше, туда, куда мыслить сейчас категорически нельзя.              Губы профессора приподнимаются в едва уловимой усмешке, когда он замечает, как дрожат ресницы Юнги. Его собственный палец — длинный, с аккуратно подстриженным ногтем — медленно скользит по краю парты, останавливаясь в сантиметре от руки студента.              — Вам… — Чон намеренно делает паузу, наблюдая, как взгляд Юнги непроизвольно опускается к его губам, — должно быть интересно, почему я обратил на вас особое внимание.              В аудитории стоит гробовая тишина, нарушаемая только шуршанием страниц. Но для Юнги весь мир сузился до этого полуметрового пространства между ними, где витает смешанный аромат чернил, древесного феромона с нотками мяты и чего-то неуловимо мужского.              — Ваши ответы… — профессор берет его работу. — Не просто правильные. Они… безупречны.              Юнги чувствует, как его сердце делает болезненный кувырок в груди. Он открывает рот, чтобы ответить, но язык будто прилипает к небу. Вместо слов получается только сдавленный выдох.              Чон наклоняется еще ближе. Теперь его губы почти касаются уха Юнги, когда он шепчет:              — Останьтесь после пары. Мы обсудим… — горячее дыхание обжигает кожу, — ваши выдающиеся способности.              Розэ резко кашляет, бросая на него взгляд, полный немого вопроса. Но Юнги не может оторваться от Чона, который теперь медленно отходит к доске, нарочито поправляя манжету. Солнечный луч выхватывает из полумрака его профиль — острый, как лезвие, и такой же опасный.              — Десять минут до конца теста, — объявляет профессор, но смотрит только на Юнги. Его пальцы теребят серебряную ручку — те самые пальцы, которые…              Юнги резко отворачивается, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна. Он знает, что не должен так реагировать. Но его тело, предавшее его уже столько раз, снова делает выбор за него — бедра непроизвольно сжимаются, а внизу живота завязывается тот самый узел, который он безуспешно пытался развязать все эти месяцы.              Тиканье часов на стене внезапно кажется невыносимо громким. Каждая секунда проходит мучительно медленно, пока Юнги пытается собрать рассыпающиеся мысли воедино. Его колени подрагивают под партой, а ладони оставляют влажные отпечатки на деревянной поверхности.              Чон возвращается к кафедре, но его внимание все еще приковано к Юнги. Профессор берет какие-то свои бумажки, делая вид, что проверяет записи, но его взгляд то и дело поднимается через страницы, задерживаясь на смущенном студенте.              Розэ пинает Юнги под столом, заставляя его вздрогнуть. Она сует ему в руку записку:              «Ты вообще дышишь? Лицо как у вареного рака. Сбежим, пока не поздно?»              Юнги качает головой, разминая смятый листок в дрожащих пальцах. Он не мог уйти сейчас, даже если бы захотел. Его тело отказывается подчиняться, будто прикованное невидимыми цепями к этому месту, к этому человеку.              Когда пара заканчивается, Чон снова поднимает руку, останавливая шумную толпу студентов:              — Мистер Мин, — его голос звучит строго, но в уголках глаз танцуют опасные искорки, — надеюсь, вы помните о моей просьбе задержаться. Остальные — свободны.              Розэ задерживается у двери, бросая последний тревожный взгляд. Но Юнги лишь слабо улыбается в ответ, делая вид, что все под контролем. Дверь закрывается с тихим щелчком, оставляя их наедине в опустевшей аудитории.              Чон медленно снимает очки, протирая линзы платком. Без стекол его взгляд кажется еще более пронзительным, обнаженным.              — Ну что ж, — он делает первый шаг навстречу, и Юнги бессознательно откидывается на спинку стула, — начнем с… разбора ошибок.              Ошибок? Но ведь Профессор Чон говорил, что у него нет ошибок.       Его пальцы касаются страницы тетради Юнги, и от этого легкого прикосновения по спине студента бегут мурашки. Чон улыбается, заметив эту реакцию, и намеренно проводит пальцем вдоль строчки с ответами.              — Здесь, — он наклоняется ближе, — и здесь… — Профессор Чон снова тыкает в тетрадь омеги, но тот туда даже не смотрит, — вы были… исключительно хороши.              Тень от опущенных ресниц профессора падает на скулы, он медленно переворачивает страницу, и его мизинец случайно — или намеренно? — скользит по запястью Юнги.              — Но главная ваша ошибка… — Чон внезапно захлопывает тетрадь, заставляя Юнги вздрогнуть, — в том, что вы сильно недооценили мою наблюдательность.              Его рука теперь лежит поверх тетради, полностью покрывая ее своей ладонью. Юнги чувствует, как его собственное сердце едва ли не выпрыгивает из груди.              — Все эти месяцы… — профессор наклоняется так близко, что их губы почти соприкасаются, — каждый ваш взгляд… каждый вздох…              Последние слова теряются в пространстве между ними, но Юнги уже не слышит ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Его веки непроизвольно закрываются, когда губы Чона наконец касаются его…              Губы Чона обжигают, как крепкий алкоголь, оставляя после себя сладковато-горький привкус мятного чая.              Юнги цепенеет на мгновение — его первая мысль, что он сейчас задохнется, потому что легкие отказываются расширяться, сердце колотится где-то в горле, а пальцы судорожно впиваются в край стола. Но затем тело берет верх над разумом. Он отвечает на поцелуй с неожиданной для себя страстью, забыв, где находится, забыв всё, кроме этого момента.              Чон отстраняется первым, оставив Юнги задыхаться, с раскрасневшимися щеками и дрожащими губами. Профессор поправляет галстук одним точным движением, но его обычно безупречный вид слегка нарушен: волосы выбились из аккуратной прически, а на скулах играет нехарактерный румянец.              — Так гораздо лучше, — его голос звучит хрипло, не так, как обычно, — чем пялиться на меня, как кролик на удава.              Юнги бессознательно облизывает губы, все еще ощущая на них вкус профессора. Его разум лихорадочно пытается найти хоть какую-то связную мысль, но тело уже приняло решение — он тянется к Чону, хочет притянуть его голову, чтобы снова почувствовать его губы на своих, но тот ловит его запястье, останавливая.              — Не так быстро, — профессор прикусывает нижнюю губу, рассматривая Юнги, как редкий экземпляр в коллекции. — Мы ведь только начинаем… разбирать вашу работу.              Он намеренно медленно проводит пальцем по запястью омеги, заставляя Юнги сглотнуть.              — Завтра. После занятий, — Чон отходит на шаг, возвращаясь к своей обычной профессорской манере, словно ничего не произошло, — вы зайдете ко мне в кабинет. Для… более детального разбора ошибок.              Его взгляд скользит вниз по фигуре Юнги, задерживаясь на груди, которую не скрывает, по мнению Профессора Чона, уж слишком открытая блузка.              — И будьте добры одеться… поприличнее. А то вдруг кто-то увидит, — он поворачивается к доске, явно наслаждаясь эффектом, — мне бы не хотелось, чтобы вас заподозрили в получении… незаслуженных оценок.              

***

             Юнги выходит из аудитории, и мир вокруг теряет четкие очертания. Стены коридора плывут перед глазами, звуки голосов других студентов доносятся как сквозь толщу воды. Его пальцы непроизвольно тянутся к губам — они все еще горят, будто профессор оставил на них невидимую печать.              «Он поцеловал меня.»              Мысль звучит в голове снова и снова, как заевшая пластинка.              «Он. Поцеловал. Меня.»              Юнги останавливается у окна, хватаясь за подоконник. Его колени подкашиваются, но не от страха, омега боится признаться в этом самому себе: от возбуждения и, возможно, предвкушения. Он вдруг осознает, что дышит слишком часто, словно кислорода в просторном коридоре недостаточно, но не может остановиться. Воздух обжигает легкие, как в тот момент обжигали его губы.              «Как это произошло?»              Память услужливо прокручивает момент: как Чон наклонился, как его тень накрыла Юнги, как пахло его одеколоном. Как сначала показалось, что это шутка, нелепая, глупая шутка… Пока губы профессора не прижались к его собственным в требовательном поцелуе.              Юнги сжимает веки. Его тело помнит все: как сердце пропустило удар, как живот сжался от внезапного спазма, как между ног стало… мокро, постыдно мокро.              «И я ответил. Боже, я ответил на этот поцелуй.»              Он прикусывает нижнюю губу, но это только усиливает ощущения — теперь он снова чувствует там Чона, его вкус, его давление.              «Недооценили мою наблюдательность»              Слова Чона всплывают в памяти, обжигая сильнее, чем сам поцелуй.              Юнги сжимает подоконник, представляя, как профессор отслеживал каждый его взгляд все эти месяцы: как он замечал, когда Юнги задерживал взгляд на его руках, перебирающих мелок, как ловил момент, когда взгляд студента соскальзывал с доски вниз, к ремню на его поясе (и ниже), как считал каждый нервный вздох, каждое покраснение щек, когда он намеренно медленно проходил мимо его парты.              Мысль заставляет сжаться живот. Чон играл с ним.              Завтра. Его кабинет. «Детальный разбор ошибок».              Фраза звучит в голове, обрастая тысячей непристойных подтекстов. Юнги представляет — дверь, закрывающуюся за его спиной. Руки профессора, те самые, с выступающими венами, которые он так часто рассматривал на лекциях, срывающие с него одежду. Стол, заваленный бумагами, на котором его…              О боже.              Юнги не хочет продолжать эту мысль, он хочет ее оборвать и хочет ее забыть. Возможно, он подумает о ней завтра по пути к злополучному кабинету, чтобы в тот момент совесть загрызла его окончательно. Чтобы она напомнила ему, что он прекрасно знает, что будет происходить в этом кабинете. И если Профессор Чон хоть и жирно, но намекнул, то Розэ сказала ему прямо.              И, конечно же, Юнги может не идти, и, очевидно, обманывая себя, он думает, что не пойдет. Не пойдет так же, как и на сегодняшнюю лекцию по экономике.              

***

             Комната освещена только голубоватым светом монитора. Юнги сидит, поджав ноги, и пялится в экран ноутбука. Он уже третий раз за вечер заходит на сайт университета, на страницу кафедры экономического анализа и статистики.              Чон Чонгук, Доктор Экономических Наук, заведующий кафедрой.              Фотография — черно-белая, Чон в идеально сшитом костюме, галстук затянут туго. Свет падает под определенным углом — ни теней, ни полутонов, только четкие линии скул и резкая складка меж бровей.              Юнги прокручивает вниз.              Научные достижения:       — Обладатель гранта ERC по макроэкономическому прогнозированию       — Автор 27 публикаций в журналах Q1, включая American Economic Review и Econometrica       — Член редколлегии Journal of Financial Economics       — Научный руководитель 8 успешно защищенных диссертаций       — Приглашенный исследователь в MIT (2018-2019)       — Разработчик модели прогнозирования кризисов ликвидности, принятой ЕЦБ в 2020       — Главный исследователь проекта РФФИ № 20-010-00934       — Координатор международной исследовательской группы BIS по устойчивости банковских систем              Юнги закусывает губу. Он читал это сотню раз. Но сейчас эти сухие строчки вызывают в нем странное волнение.              Какой же он… идеальный.              Именно так. Идеальный. Блестящий ученый, уважаемый профессор, человек, которого цитируют в научных журналах. И этот же человек сегодня прижал его к столу в аудитории и…              Юнги едва ли не падает с кровати, когда в тишине комнаты щелкает уведомление. На экране ноутбука новое письмо на электронной почте.              От: jeon.ms@univer.edu       Тема: Уточнение по завтрашней консультации              Сердце Юнги замирает.              Он кликает — и текст всплывает, лаконичный, как все у Чона:              «Мистер Мин, вынужден перенести наш разбор на 18:30.       Кабинет будет закрыт для других посетителей. Не опаздывайте»       

***

      Юнги чувствует, что сходит с ума. Весь учебный день он не мог выкинуть из головы Профессора Чона, их поцелуй и его слова. В его мыслях набатом крутилось «Профессор Чон, Профессор Чон, Профессор Чон», он даже почувствовал себя героем мема «а этот Профессор Чон с нами в одной комнате?»              Но, справедливости ради, Юнги и правда скоро будет с ним в одной комнате.              Боже упаси.              От удручающих мыслей его отвлекает Розэ, которая почему-то еще не ушла. Юнги казалось, он видел ее у выхода из аудитории, стоило Профессору объявить о конце лекции. Признаться, Юнги едва помнит, по какой дисциплине была эта лекция. По каким дисциплинам у него сегодня вообще были пары. Аж целых четыре. Он не помнит ни одной.              Девушка хлопает его по плечу, заставляя вздрогнуть.              — Ты сегодня какой-то отстранённый, — она терпеливо ждет, пока Юнги соберет свой рюкзак. — Идём в кафе? Говорят, новые круассаны охуенные.              Юнги прикусывает губу. 18:30. Кабинет 607. «Не опаздывайте».              — Не могу, — он резко закрывает тетрадь. — У меня… консультация по поводу курсовой… мой руководитель попросил подойти.              — О, а кто? — Розэ тянется за его тетрадью, чтобы помочь, но он одёргивает руку.              — Да там… Ничего интересного.              Она приподнимает бровь.              — Кто..?              Пауза. Юнги ощущает, как по спине ползёт липкий пот.              — Аспират один, ты его даже не знаешь, наверное… — врет он действительно отвратительно.              Розэ изучает его. Слишком долго.              — Ладно, — наконец пожимает она плечами. — Только смотри сильно не задерживайся.              Юнги кивает, хотя про себя думает, что обещать ей этого не может. Он не знает, насколько затянется их с Профессором Чоном встреча, учитывая что она аж… Юнги бросает взгляд на циферблат своего телефона.              Через два часа.              Два часа.              Юнги выходит из аудитории последним и решает пойти в библиотеку, чтобы переждать там эти… два часа.              Цифры горели в его сознании, как навязчивый счетчик, отсчитывающий время до… чего? Встречи? Свидания? Разбора ошибок? Юнги даже не знал, как назвать то, что должно было произойти. Его воображение рисовало десятки вариантов, от строгой беседы за столом до чего-то гораздо менее академичного.       

      ***

             Юнги сидит в библиотеке, уткнувшись в конспект, который уже двадцать минут не перелистывает. Время на часах — 17:48.              Может, уже стоит идти? Нет. Слишком рано. Еще целых сорок две минуты. Ох, вот это удивительно — Юнги еще в состоянии сложить числа.              Юнги резко закрывает тетрадь. Его пальцы дрожат, оставляя влажные отпечатки на обложке. Он оглядывается: библиотека почти пуста, лишь пара студентов в дальнем углу что-то шепчут над ноутбуками.       «Они знают. Они все знают», — мелькает параноидальная мысль.              Он достает телефон. 18:07.              «Еще двадцать три минуты».              Но сидеть здесь дольше невозможно. Юнги встает так резко, что стул скрипит по полу. Один из студентов оборачивается — и он замирает, будто пойманный на месте преступления. Правда, незнакомый парень быстро теряет к нему интерес, но Юнги не может избавиться от мыслей, что все всё о нем знают. Боже, он и правда сходит с ума.              Да и что они знают? Даже сам Юнги не имеет понятия, зачем он идет в этот чертов кабинет. Хотя от одних мыслей, что там может произойти, коленки начинают предательски дрожать.              «Спокойно. Профессор Чон не будет делать с тобой ничего особенного. Он же все еще твой преподаватель».              Но даже внутренний голос звучит фальшиво.       

      Коридор. 18:12.

             Юнги идет медленно, будто против ветра. Каждый шаг отдается в висках глухим стуком.              «Поверни назад. Сейчас же».              Но ноги не слушаются. Они ведут его к лестнице на шестой этаж, к кабинету 607, к той самой двери, номер которой ему назвали на вахте, когда он спросил, где ему искать заведующего кафедрой экономики, к той самой двери, за которой…              «Нет. Нет-нет-нет. Он просто разберет твою работу. Ты сам себя накрутил. Он профессор. Ты студент. Это всё. Он просто укажет на твои ошибки. И плевать, что в твоей работе их не было».              Но память услужливо подкидывает образ: пальцы Чона, сжимающие его запястье. Горячее дыхание на шее. Поцелуй.              Юнги останавливается перед зеркалом в туалете на пятом этаже. Его отражение бледное, глаза слишком широкие. Он брызгает в лицо ледяной водой, капли стекают по шее под воротник, заставляя вздрогнуть.              Он пытается пригладить волосы, но они снова встают дыбом.       

      Лестница на шестой этаж. 18:25.

             Юнги задерживает дыхание, поднимаясь по ступеням. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно в тишине коридора. Он может просто развернуться. Он должен развернуться.              Но тело предает его снова — ноги ускоряются сами.       

      Кабинет 607. 18:29.

             Юнги стоит перед дверью кабинета 607, сжимая в руках папку с конспектами. Она ему не понадобится, он это знает. Но держаться за что-то надо, иначе его пальцы начнут дрожать.              Дверь перед ним слегка отличается от других дверей в его университете — она темная, деревянная, с табличкой «Заведующий кафедрой Чон Чонгук».              Юнги замирает, подняв руку для стука.              «Последний шанс сбежать», — проносится у него в голове.              Но тут из-за двери раздается голос:              — Входите, Мистер Мин.              Юнги вздрагивает. Он не стучал.

      Кабинет 607. 18:30.

             Кабинет тонет в полумраке — жалюзи полуприкрыты, и последние лучи солнца пробиваются сквозь них, рисуя золотые полосы на столе. Чон сидит за ним, откинувшись в кресле. На нем нет пиджака, рубашка расстегнута на две пуговицы, и его голос, низкий и спокойный, заполняет комнату:              — Закрой дверь на ключ.              Чон наконец встает со своего места, и его взгляд скользит по Юнги, так, будто он разглядывает свою добычу. Омега берет себя в руки и делает несколько шагов вперед, но едва он успевает приблизиться к Профессору Чону, как мужчина резко меняет их местами, опираясь руками на деревянную поверхность, зажимая его между собой и столом. Это происходит так быстро, что Юнги, кажется, даже не успевает вздохнуть.              — Ты знаешь, зачем здесь?              Губы Чона почти касаются его уха, горячее дыхание обжигает кожу. Юнги не может ответить — его горло пересохло.              — Я думаю, ты знаешь.              Юнги не отвечает. И не потому что не знает, что ответить, хотя и это в том числе, а потому что понимает, что ответа от него и не ждут.              — Молчишь? Правильно делаешь, — Чонгук усмехается, и звук этот — низкий, вибрирующий — заставляет Юнги непроизвольно сжать бедра, — но я хочу, чтобы на следующий вопрос ты все-таки ответил.              Мужчина наконец отстает от бедного заалевшего ушка, отдаляется от него так, чтобы их лица все еще были достаточно близко, но при этом он мог смотреть Юнги в глаза.              Юнги этот взгляд не выдерживает. Глубокий, темный, подавляющий. И не скажешь, что он принадлежит одному из лучших преподавателей в университете, доктору наук и заведующему кафедры, а главное — уважаемому человеку с безупречной репутацией. Но Юнги еще не знает, что взгляд — это цветочки в сравнении с вопросом, который мужчина задает и на который Юнги должен ответить.              — Что ты там так упорно высматривал, — Чон медленно проводит пальцем по краю стола, — что твой взгляд, бывало, ни разу за пару выше моего пояса не поднимался?              Губы Юнги дрожат, когда он пытается сформулировать ответ. Его пальцы нервно теребят край рубашки, взгляд упорно избегает встречи с глазами профессора.              — Я… я просто… — голос срывается на хриплый шёпот. Он чувствует, как жар разливается по щекам, спускается ниже, к шее, но Юнги не знает, что его чувства его обманывают, и он красный как помидор с момента, как только он зашел в кабинет.              Чон снова наклоняется ближе, и его дыхание обжигает ухо Юнги:       — Ты что, стесняешься? После всех этих месяцев, когда ты смотрел так, будто хотел проглотить меня взглядом? После того, как я тебя поцеловал?              Юнги резко сглатывает. Его язык кажется ватным, но он заставляет себя выговорить:       — Мне… мне было интересно… какой у вас… член…       Последнее слово почти теряется в тишине кабинета. Мин тут же жалеет о сказанном, стоит ему услышать реакцию профессора. Он смеется и совсем не выглядит удивленным. Ещё бы. Мужчина выпрямляется, и Юнги едва не подпрыгивает, когда его ладонь резко прижимают к плотной ткани брюк. Под пальцами пульсирует что-то горячее, твёрдое, уже наполовину возбуждённое. Его собственные пальцы дёргаются, пытаясь отпрянуть, но Чон лишь сильнее прижимает его руку.       — Ты так его изучал, — Чон говорит медленно, намеренно растягивая слова, — и теперь не хочешь потрогать? Или возможно… ты хочешь чего-то большего, чем просто потрогать, мм?              Юнги снова не отвечает, словно его словарный запас закончился на его признании в том, что он хотел узнать размер члена Профессора Чона. Или говорить ему мешает тот факт, что его рука сейчас сжимает тот самый член? Он не знает.              Чонгук усмехается, наблюдая, как Юнги теряет дар речи. Его пальцы сжимают запястье студента сильнее, заставляя ладонь плотнее обхватить твёрдую плоть под тканью.              — Снова молчишь? Даже на семинарах ты куда более красноречив, неужто экономика для тебя куда интереснее, чем мой член? — он намеренно толкается в дрожащую ладонь омеги.              Пиздец.              Ох, нет, настоящий пиздец начинается, когда Чон все же отпускает его руку.              — Раз слова закончились, — его голос звучит твёрже, так, словно он готовится отдать приказ, — тогда действуй. На колени, — он делает шаг назад, освобождая пространство перед собой.              Юнги замирает, снова теряя способность дышать. Черт возьми, его не слушаются собственные легкие. И не только легкие. Он чувствует, как колени сами собой подкашиваются, будто тело уже приняло решение без его участия.              Он поднимает взгляд, перед его лицом пряжка ремня Чона, он поднимает глаза выше и видит белую рубашку, слегка помятую, выбивающуюся из образа вылизанного с ног до головы Профессора. А затем, наконец, — лицо альфы.              Профессор смотрит на него сверху вниз, и в его глазах нет ни капли снисхождения.              — Ну? — он проводит ладонью по выпуклости в брюках, заставляя ткань натянуться еще сильнее. — Не хочешь попробовать?              Конечно, он хочет, но ему не хватает ни сил, ни смелости признаться в этом и первую очередь себе. Юнги, когда шел сюда, на самом деле, рассчитывал максимум на несколько горячих поцелуев, но никак не на то, что он будет… сосать. В самом прямом смысле этого слова.              Чон наблюдает за его метаниями и в конце концов ему это надоедает.              — Ты же не думал, что всё ограничится взглядами? — его пальцы впиваются в волосы Юнги, не больно, но достаточно, чтобы тот почувствовал, что пути назад нет.              Омега сжимает веки, чувствуя, как кожа на его щеках начинает гореть настолько сильно, что, по ощущениям, она сейчас вспыхнет.              — Я помогу, — шепчет Чон, и его рука скользит к своему поясу. Металлический звон пряжки кажется слишком громким в тишине кабинета.              Дальше Чон не помогает, и до Юнги наконец доходит, что он будет сейчас делать. И что делать он это будет сам, а согласился он на это, как только перешагнул порог этого кабинета. Альфа наблюдает, как дрожат пальцы Юнги, как он закусывает губу, пытаясь расстегнуть пряжку, как его дыхание учащается, когда наконец освобождает толстый, пульсирующий член.              Чон не спешит. Он позволяет Юнги рассмотреть себя: каждую деталь, каждый изгиб, каждый пульсирующий веной сантиметр. И главное — Юнги рассматривает, жадно изучает толстый ствол, который представлял себе так часто и так долго. Он превзошел все ожидания омеги.              — Нравится?              Юнги не может ответить. Он даже этот простой вопрос сразу осмыслить не может. И Чонгук его понимает — омега слишком увлечен его стволом, но Чон, между прочим, молодой (почти) и возбужденный альфа, а прямо напротив его члена сладкий и готовый поработать ротик, который какого-то черта ничего не делает.              — Я жду.              Пальцы Чонгука впиваются в его волосы, не ласково, не осторожно, они сжимают пряди у самых корней, заставляя кожу головы слегка гореть. Юнги вздрагивает, но не от боли — от того, как именно Чон это делает. Боже блять.              — Д-да… — вырывается у него хрипло.              Мужчина усмехается.              — Нет-нет, — его голос звучит нарочито мягко, — мы же с тобой знаем, как правильно обращаться к преподавателю.              Юнги чувствует, как по его спине пробегают мурашки. Его горло сжимается, но он заставляет себя выговорить:              — Да… профессор…              — Умничка, — Чон воркует, довольный, как кот, получивший сливки. Его пальцы ослабляют хватку, но не отпускают полностью — просто теперь они не держат, а гладят, медленно заправляя пряди за ухо Юнги. Этот неожиданный жест нежности сбивает с толку больше, чем грубость.              — Ну что, — мужчина наклоняется, его свободная рука скользит по собственной длине, собирая каплю влаги с кончика, — теперь, когда ты знаешь, как обращаться ко мне… — он размазывает влагу по нижней губе Юнги, заставляя её блестеть. — Самое время приступать к делу, ты так не думаешь?              Юнги поднимает на него взгляд, глупый и невинный, такой, будто он все еще не понимает, что от него хотят. И Чонгук внезапно ловит себя на мысли, что ему нравится эта игра в послушного и невинного студента и преподавателя, явно превышающего свои полномочия. Ой, это ж не игра. Это та реальность, в которой они сейчас находятся. Правда, по его скромному мнению, вот эта невинность в глазах Юнги выглядит отнюдь нереалистично.              — Ну же. Не робей, возьми в рот.              Юнги дрожит, когда он наконец наклоняется. Первое прикосновение языка, робкое, нерешительное, он облизывает кончик, чувствуя солоноватый вкус, и Чон резко вдыхает.              — Хорошо… — довольный звук вырывается изо рта профессора, пальцы снова впиваются в волосы омеги, в этот раз нежно, почти поощрительно. — Вот так.              Юнги медленно берет глубже, и Чон стонет — низко, глубоко, так, что звук вибрирует у него в груди.              — Ты так красиво выглядишь с моим членом во рту, — он проводит пальцами по щеке Юнги, собирая влагу, образовавшуюся там из-за слез, которые хлынули из кошачьих глазок, стоило омеге всего раз подавиться. Голос альфы звучит хрипло, низко и грязно, но в нем все еще слышны нотки того самого профессорского превосходства. — Думал об этом, да? Каждый раз, когда я диктовал лекцию?              Губы Юнги горят от непривычного растяжения, его язык едва успевает скользить по пульсирующей длине, когда Чон внезапно отстраняется, выскальзывая из его рта с влажным звуком. Омега поднимает на него взгляд снизу вверх, растерянный, с дрожащими ресницами и пылающими щеками.              Но его немой вопрос остается без ответа, да и сам Юнги быстро забывает о нем, когда Чонгук переводит дух и снова толкается в его горло. Омега пытается дышать через нос, но с каждым движением Чон погружается глубже, заставляя его давиться.              — Так лучше… — профессор проводит пальцами по его щеке, чувствуя, как кожа натягивается. — Расслабь горло.              Юнги правда старается, послушно выполняет все, что ему велено, но когда головка упирается в нёбо, он закашливается. Слёзы брызжут из глаз, капли слюны стекают по подбородку, чтобы потом упасть на пол или недавно постиранные джинсы — впрочем, неважно. Чон тут же оттягивает бёдра назад, но не отпускает, его пальцы впиваются в волосы, удерживая голову на месте.              — Не останавливайся, — звучит низкий, властный голос профессора.              Юнги сглатывает, чувствуя, как по его подбородку продолжает течь слюна, такое ее обилие не вызывали даже любимые блюда омеги. Хотя, отныне, его любимое блюдо — это член его преподавателя. Он делает глубокий вдох через нос и снова наклоняется, уже готовый к боли, к нехватке воздуха, к нему. Чон стонет, когда омега берёт его глубже, чем прежде, и вдруг резко толкает бёдрами вперёд.              — Вот так… — его голос становится еще ниже.              Горло Юнги сжимается в спазме, но он не отстраняется. Вместо этого его пальцы впиваются в бёдра профессора, а ногти вцепляются в ткань брюк. Профессору Чону открывается лучший вид, пожалуй, с ним не сравнится даже вид из отеля в Париже прямо на Эйфелеву Башню: вид, как его студент краснеет, как дрожат его ресницы и как его губы растянуты до предела вокруг его члена.              — Ты представлял это, да? — профессор проводит пальцами по влажной щеке Юнги, повторяя свой вопрос. — Каждый раз, когда я проходил мимо тебя… Каждый раз, когда наклонялся к твоей парте…              Юнги кивает, сдавленно хлюпая носом. Его глаза блестят от слёз, губы покраснели и слегка опухли. Чон не даёт ему передышки, его пальцы снова в волосах, снова направляют омегу, не давая и мысли о своевольничестве посетить милую головку.              — Хороший мальчик, — хрипит профессор, наблюдая, как Юнги старается угодить, как его язык скользит по напряжённой плоти. — Но ты можешь лучше. Глубже.              Он чувствует, как горло студента сжимается вокруг него, как горячая влага обволакивает каждый сантиметр. Чон закрывает глаза на мгновение, наслаждаясь ощущениями.              — Да, вот так… — его бёдра начинают двигаться в рваном ритме, каждый толчок заставляет Юнги кряхтеть. — Какой старательный студент мне достался.              Чон ускоряет темп, его бёдра двигаются резче, грубее. Почти каждый толчок заставляет Юнги давиться, но он даже не думает о том, чтобы попросить профессора остановиться. Слёзы текут по его горящим щекам, но он готов принять все, что дает ему альфа.              — Ты чувствуешь? — хрипит профессор. — Как я наполняю твой рот? Как твоё горлышко сжимается вокруг меня?              Юнги может только кивнуть, его рот… занят другим делом. А Чон не может перестать наслаждаться этим видом: как его студент покорно принимает каждый сантиметр, как его глаза закатываются от переполняющих ощущений и как… Господи.              — Скоро… — предупреждает Чон, и омеге не нужно обозначать, что конкретно «скоро», он… достаточно умный мальчик.              Альфа замедляет движения, вынимая себя почти полностью, оставляя во рту Юнги только головку. Его пальцы ласкают разгорячённую щёку студента.              — Хочешь знать, что я с тобой сделаю? — шепчет он, наблюдая, как зрачки Юнги расширяются. Юнги не знает. Юнги догадывается. — Я наполню этот милый ротик до краёв. И ты проглотишь всё. Каждую. Каплю.              Ну… в принципе, он почти угадал.              Чон снова входит глубже, на этот раз не торопясь. Он чувствует, как его член пульсирует, как напряжение нарастает внизу живота.              — Вот так… — его голос срывается, когда он полностью погружается в горячую влагу. — Сейчас…              Юнги чувствует, как член в его рту напрягается, как пульсация становится сильнее. Первая волна горячей спермы бьёт ему в горло, заставляя сглотнуть рефлекторно, но семя выходит толчками, и вторую волну ждать не приходится. Сперма профессора заполняет рот Юнги, ее настолько много, что она тупо не помещается, выходя за края и стекая по подбородку.              — Глотай, — приказывает Чон, его пальцы сжимают челюсть омеги.              Он продолжает мягко толкаться одной лишь головкой, выдаивая из себя последние капли кулаком и наслаждаясь тем, как Юнги послушно работает языком, вылизывая его дочиста. Юнги закрывает глаза, его язык осторожно оглаживает член, собирает каждую каплю с тёмной кожи. Он чувствует вкус — солёный, мускусный, он не побоится этого слова, мужской. Это унизительно. Это потрясающе.              — Умница, — профессор медленно покидает рот омеги, наблюдая, как последняя капля спермы стекает по подбородку студента. — Ты так прекрасно выглядишь, перепачканный мной.              Его большой палец собирает эту каплю и подносит к губам Юнги.              — Давай же, сделай его чистым, — приказывает он, и омега послушно облизывает палец, его язык скользит между пальцами профессора, собирая остатки спермы и преэякулята.              Чон медленно вынимает свой член изо рта Юнги, его пальцы нежно приподнимают подбородок омеги, вынуждая его поднять взгляд на своего преподавателя. Слюна тянется тонкой нитью между опухшими губами Мина и блестящей головкой члена профессора.              — Ты так старательно работал ртом… — голос Чона звучит хрипло, — но я думаю, твое тело приготовило для меня другой… более подходящий способ получить оценку.              Он резко поднимает Юнги с колен, заставляя того вскрикнуть от неожиданности, Чонгуку стоило бы отреагировать на этот звук, напомнить омеге, где они находятся и почему ему стоит быть тихим, но он игнорирует его. Профессор ловко разворачивает омегу и прижимает к столу, своим телом фиксируя чужое. Одна рука задирает рубашку, обнажая живот, в то время как другая уже расстегивает пояс брюк.              — Посмотрим, что ты скрываешь под этой скучной униформой, — шепчет Чон, его горячее дыхание обжигает шею Юнги. Чонгук чувствует, как омега под ним дрожит, и даже жалеет, что не может вдоволь насладиться пошатывающимся из-за подгибающихся коленок после вкусного отсоса омегой. Но ничего, он это как-нибудь переживет.              Когда пальцы профессора наконец нащупывают влажную ткань трусов, он издает низкий, одобрительный звук. Юнги пытается сжать бедра, но Чон легко предотвращает это, раздвинув их коленом.              — О-о… — Юнги не сдерживает стона, когда ощущает, как грубые пальцы скользят по тонкой хлопковой преграде, — профессор, пожалуйста…              Чон усмехается, наблюдая, как студент краснеет под его пристальным взглядом.              — «Пожалуйста» что, малыш? — он намеренно трется возбужденным членом о ягодицы Юнги. — Говори четче. На парах же не молчишь.              Юнги закусывает губу, его пальцы судорожно сжимают край стола. А Чонгук понимает, что ответа он не дождется, разум омеги его давно уже покинул. Остается надеется только на то, что на семинарах он внезапно не станет таким же молчаливым.              — Очаровательно… Ты уже полностью готов для меня, да?              Юнги пытается что-то сказать, но его прерывает резкий рывок — последние преграды исчезают. Сильная рука давит ему на спину, заставляя грудью лечь на заваленный бумагами стол. А Профессор замирает на мгновение, рассматривая обнаженную киску студента. Розовую, гладкую, румяную. И до безобразия чистую, настолько, что ее не терпится разрушить.              — Совершенно… — он проводит пальцем по влажным складкам, собирая естественную смазку, — идеально, словно она создана, чтобы принимать меня.              Резким движением Чон переворачивает Юнги и кладет его спиной на стол, игнорируя болезненный стон омеги от резкого столкновения лопатками с деревянной поверхностью. Да и Юнги о своей боли забывает сразу же: возбужденный член его преподавателя давит на его чувствительный вход, тут и свое имя можно забыть.       — Дыши глубже, — шепчет профессор, его руки успокаивающе гладят дрожащие бедра. — Я позабочусь о тебе.              Чон наконец входит.       Юнги резко вскидывает подбородок, а его рот раскрывается в беззвучном крике, пока ногти судорожно впиваются в деревянную поверхность стола, не боясь оставить на ней следы. Профессор замирает, его глаза тяжело закрываются — даже ему требуется момент, чтобы совладать с ощущениями.              — Дыши… — его голос звучит непривычно нежно, ладонь ложится на вздымающуюся грудь Юнги. — Дыши, малыш.              Юнги дышит. Правда, дышит и даже старается расслабиться, что у него не сразу но получается.              — Смотри, — Чон поворачивает голову студента к зеркалу на стене, где в тусклом свете отражается их переплетение. В отражении видно, как пальцы альфы оставляют темные следы на бедрах Юнги, капли пота стекают по его шее, нарушая безупречный вид, а тело омеги постепенно принимает его, затем в кабинете звучит звук, негромкий, но отвратительно пошлый, такой, что у Юнги едва ли не закладывает уши — профессор входит по основание. — Посмотри, как красиво твое тело принимает меня.              Его руки скользят вверх, прижимая ладони Юнги к столу, пальцы переплетаются в тугой замок. Первое осторожное движение заставляет студента зажмуриться, но Чон не позволяет ему этого сделать:              — Нет, смотри. Смотри на меня, разве я когда-нибудь позволял своим студентам сидеть на моих лекциях с закрытыми глазами, м?              Ритм с каждым толчком становится все более настойчивым. Юнги цепляется за край стола, его прерывистое дыхание сливается с хриплыми стонами профессора. Обычно, омеге требуется достаточно времени, чтобы кончить, но сейчас, после долгих месяцев желания, минета и стольких грязных слов, сорвавшихся с губ профессора, ах да, и его гигантского члена, разрядка не заставляет себя ждать.              Юнги заканчивается, как личность, он не может больше говорить, думать, дышать. Вся его суть сужается до Профессора Чона.              Его запаха.              Его голоса.              Его члена.              И Чонгук, кончивший уже один раз, долго держаться не может и изливается прямо за Юнги. В него.              Он не спешит покидать теплоту омежьего тела. Чон медленно выпрямляется, его руки скользят по дрожащему телу Юнги. В зеркале отражается вся картина — растрепанный студент, его покрасневшее лицо, следы на шее, и профессор, безупречный во всем, кроме слегка растрепанных волос.              — Закрой глаза, — приказывает Чон, и Юнги послушно опускает веки, — если осмелишься, — глаза омеги тут же распахиваются вновь. Кажется, он и забыл, как профессор любит играть.              Ладонь мужчины резко опускается на внутреннюю поверхность бедра, заставляя студента вскрикнуть. Юнги поворачивает голову в сторону, чтобы избежать взгляда профессора и, встречаясь с отражением в зеркале, тут же об этом жалеет.              Чонгук с громким выдохом таки покидает чужое тело, заставляя Юнги невнятно что-то промяукать из-за сверхстимуляции. Профессор наслаждается моментом, пока его пальцы медленно собирают вытекающую сперму.              — Смотри внимательно. Это важно.              Он растирает липкую жидкость вокруг воспаленного входа, его движения нарочито медленные, почти ласковые. Юнги сжимает веки, но тут же получает шлепок по бедру.              — Я сказал — смотри, — его голос звучит опасно. — Хочешь, чтобы я повторил урок?              Юнги быстро открывает глаза, хотя, признаться, такой урок он бы с удовольствием повторил. Но не сейчас, сейчас он завороженно наблюдает, как пальцы профессора размазывают сперму по его чувствительной коже. Чонгук специально поднимает его ногу так, чтобы ему было хорошо видно.              — Напоминание, — Чон наклоняется, его губы касаются раковины уха студента. — Чтобы ты не забыл, кому принадлежишь.              Его пальцы еще мгновение задерживаются на воспаленной коже, словно ставя окончательную точку в этом «уроке». Затем Чон медленно выпрямляется, его руки скользят вдоль дрожащего тела Юнги, будто проверяя степень своего воздействия.              Когда он наконец отпускает Юнги и спускает его со стола, тот едва удерживается на ногах. Его колени подкашиваются, а между ног все еще пульсирует от недавнего напряжения. Чон ловко подхватывает его, не позволяя упасть.              Трусы Юнги, мокрые и порванные, грустно лежат возле его ноги. Омега понимает, что спасти их нельзя, но оставить в кабинете ему не позволяет не то совесть, не то честь, не то стыд… впрочем, когда он дрожащими пальцами застегивает брюки и затем сует их в карман, его никто не останавливает. Что, на самом деле, удивляет, Профессор Чон выглядит как один из тех, кто мог бы попросить их оставить.              Но нет.              — Завтра, — профессор поправляет манжеты, его голос снова звучит официально и холодно. — Ровно в восемнадцать тридцать. — он видит, как Юнги забирает свой пикантный элемент одежды, но не останавливает его. Он заберет их себе в следующий раз, — Я научу тебя правильно просить об этом. Словами. На коленях.              Чон отступает на шаг, его взгляд скользит по дрожащему телу Юнги, фиксируя каждый след, каждую отметину.              — И Юнги… — пауза, едва уловимая улыбка, — постарайся не хромать.              Юнги отрешенно кивает, так как понимает, что обещать он не может. Но он не думает, что это может вызвать проблемы. По крайней мере, если он не встретит Розэ, потому что… а что он ей скажет? Что ее карты были правы?              Перед тем, как выйти, Юнги оборачивается:              — Профессор?              — Да, Мистер Мин? — Чон удивленно вскидывает брови. Он и забыл, что омега умеет говорить.              — Спасибо… за урок.              Тишина.              А затем — низкий и довольный смешок.              — До завтра, Юнги.