Я чувствую

Они обожают называть меня ведьмой. Не «женщиной» — это слово для них слишком мягкое, человеческое, в нем сквозит уязвимость и готовность подчиняться. Не «человеком» — в моей человечности они сомневаются десятилетиями. И уж точно не «преступницей», ведь это признание того, что я играю по их правилам, просто иногда их нарушаю. Нет. Ведьма. Удобное слово, обросшее мохом страха и запахом ладана. Клеймо, которое веками швыряли мне в спину. Им удобно пугать детей и тех мужей, чья власть трещит по швам при виде женщины, способной думать и жить самостоятельно. Для них это приговор, для меня — старый, поношенный титул. Они думают, что магия — это дар или пыльца: коснулся, и она прилипла. Глупцы. Магия — это зубы. Это та самая боль, которая остается с тобой, когда все остальные ушли. Это ночь, проведенная один на один с собой, когда ты горишь заживо, но упорно отказываешься превращаться в пепел. Я — не кожа и не кости. Я — выживание, сшитое из лоскутов, голос, который невозможно заглушить, и семь слоев сарказма, за которыми я прячу банальную усталость от чужой тупости. Моё сердце бьется исключительно из упрямства. Не из-за любви или надежды — я похоронила их слишком глубоко. Просто я отказалась сдыхать, когда пришло время. Я смотрела Смерти в глаза и моргнула на долю секунды позже неё. Я не склоняюсь, не плачу и не прощаю. И я абсолютно точно не в силах оторвать взгляд от своей чертовой жены. Проклятье. Это был самый обычный день. Хотя после того, как я несколько месяцев просуществовала в виде эха и колебания воздуха, а потом внезапно вновь обрела плоть, понятие «обычного» стерлось. У смертных есть кофе, пробки и понедельники. Мой календарь теперь начинается с первого взгляда Рио и заканчивается там, где иссякает моё терпение. Возвращаясь в тело, я наивно полагала, что всё встанет на свои места. Мышцы вспомнят силу, кожа — холод ветра, а глаза — слезы. Но нет. Возвращается только то, что действительно осталось. А у меня осталась пустота. Тёплая, беззвучная, беспросветная. Будто меня вытряхнули из гроба не для того, чтобы я жила, а просто чтобы я присутствовала. Как мебель. Я ходила, ела, говорила, но вкус жизни стал плоским. Боль не обжигала, страх не колол. Даже Рио... поначалу она меня не задевала. Я просто перестала чувствовать. Буквально. Руки не мерзли, веки не тяжелели. В зеркале я видела лицо, но не узнавала в нем себя. О чувстве голода я вспомнила только тогда, когда рухнула в обморок в книжной лавке — тело просто отключилось, потому что я не ела три дня. Оно не просило. Теперь мой телефон забит будильниками: еда по расписанию, как у гребаного тамагочи или комнатного растения, которое иначе засохнет. Величайшая ведьма мира, которая может соткать вино из пустоты, умрет, если экран смартфона не напомнит ей, что пора заправиться. Смешно. Тело стало посудой, которую вымыли, но забыли поставить на стол. Иногда мне кажется, что я всё еще призрак, просто с нормальной температурой. А потом входит она. Нет, врывается. Рио — это напоминание о том, что я всё еще способна полыхать. Она как пожар в музее: катастрофически красиво и абсолютно разрушительно. Её походка, её взгляд, этот низкий, густой голос, похожий на старое вино с привкусом крови... Она как голод, от которого я отвыкла, но который вдруг проснулся под кожей диким зверем. Когда она замирает на пороге моей спальни, мир сужается до точки. До запаха её кожи — терпкого, древесного, с нотками жженого перца. До её дыхания, неровного, как будто она бежала ко мне или злилась. А может, и то, и другое. Она не просто смотрит — она препарирует меня взглядом. Я сижу в кресле, стараясь не выдать дрожи. Это не страх. Это жизнь возвращается в нервные окончания. Я снова чувствую. И это не голод по еде. Это голод по ней. По той, кто каждым своим движением вбивает в меня желание, слабость и ту самую адскую нежность, которую я ненавижу за её точность. Рио знает это. Она знала это всегда. — Я не твоя ручная обезьянка, Видаль, — бросила я ей однажды. — Не надейся на шоу. Она тогда лишь усмехнулась: — Посмотрим, на сколько тебя хватит. И вот теперь она здесь. Сидит на моей кровати, словно это её законный трон, откинувшись на подушки. Локоны тяжело рассыпались по ключицам, венок из черных роз чуть съехал набок, придавая ей вид порочной богини. А я превращаюсь в камень, понимая, что всё моё хваленое терпение катится к чертям. На ней то самое черное платье. Оно сидит как вторая кожа, обтягивая бедра и провоцируя вырезом, который был бы оскорбительным для любого приличного общества. В каждом шве этого наряда читается пощечина. И я злюсь — на себя, потому что чувствую, как внутри разбухает вязкое, живое желание. Я помню, каково это — хотеть. Но не с такой болезненной четкостью. Не с этим жаром, который сменяет ледяную пустоту. Я до боли сжимаю подлокотники кресла, пока Рио медленно, вызывающе медленно поднимает руки. Она не сводит с меня глаз, выжидая момент, когда я сломаюсь. Её пальцы скользят к груди, к тонким черным шнуркам, переплетенным, как паутина. И она начинает их распускать. Одну петлю за другой. Не торопясь. Шелк неохотно сдает позиции, ткань отступает, и я сглатываю ставший вдруг густым воздух. Платье сдается. Сначала открываются ключицы — острые, мраморные. На одной белеет тонкий шрам, оставшийся после нашей старой дуэли в прошлой жизни. Затем — плечи, наглые и ослепительно бледные. И, наконец, платье сползает ниже, обнажая грудь. Не полностью. Рио — мастер пытки, она знает, что полная нагота для дилетантов. Она дразнит само пространство между нами. Я вижу, как её соски медленно твердеют — от напряжения или от моего жадного взгляда. Моё тело отзывается мгновенно. Я чувствую, как мои собственные соски наливаются тяжестью, как между ног разливается жар, вторя её движениям. Она касается себя — ведет пальцами по ребру, по талии, задевает внутреннюю сторону бедра... И я ощущаю это в себе. Будто мы связаны невидимыми нитями. Моё тело просыпается через её прикосновения к самой себе. Я чувствую её тепло как своё собственное. И я знаю: скоро она заговорит. И это будет концом моего сопротивления. Это какой-то особый вид извращения — ревновать женщину к её собственным рукам. Я смотрю, как она обнажается, и чувствую, как внутри закипает ярость. Она превращает это в спектакль, в дешевое шоу, где я — всего лишь зритель в первом ряду. Но я не хочу смотреть. Я хочу ворваться в этот кадр, сорвать с неё это чертово платье — зубами, руками, плевать как. Я хочу, чтобы она дрожала не от своих ленивых ласк, а от того, что я с ней сделаю. Но я не двигаюсь. Я сижу, вцепившись в подлокотники кресла так, что пальцы немеют. Спина прямая, челюсти сжаты до хруста, колени сомкнуты. Это моя последняя линия обороны. Я пытаюсь дышать, но воздух застревает в легких, становясь слишком горячим и густым. Внутри меня всё гудит и вибрирует, как натянутый провод под напряжением. Одно неловкое движение — и всё это вырвется наружу в виде крика или заклинания, которое разнесет эту комнату в щепки. Рио улыбается. В этой улыбке нет ни капли тепла — только торжество и легкая издевка. Она прекрасно видит, что я на грани. И, видит бог, именно в эту секунду, теряя остатки власти над собой, я впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему живой. Её ладони скользят по бедрам, медленно, почти невесомо, вычерчивая маршрут, от которого у меня искры летят из глаз. Затем она подхватывает подол. Плотная темная ткань платья нехотя поддается, словно заигрывая с ней. Пальцы Рио с острыми, хищными ногтями впиваются в шелк, и она начинает медленно тянуть его вверх. Сантиметр за сантиметром. Сначала открываются колени — бледные, безупречно гладкие. Линия бедра у неё такая, что хочется выругаться вслух. Я слишком хорошо знаю эти ноги. Я помню их тяжесть на своих плечах, помню вкус этой кожи, помню каждый шрам и каждую родинку. И от этих воспоминаний во рту становится сухо. Юбка ползет выше. Она делает это нарочно, зная, что я не отведу глаз. Раздвигает ноги ровно настолько, чтобы я увидела финал этого представления. Черное кружево. Тонкое, почти прозрачное, врезающееся в кожу именно там, где воображение уже дорисовывает остальное. Я вижу тень под её животом, изгиб лобковой кости, и чувствую, как моя ладонь сама собой сжимается в кулак. Проклятье. И тут она проводит пальцем прямо по центру, там, где кружево становится влажным. Медленно, с нажимом, глядя мне прямо в душу. Это не случайный жест. Это приглашение в ад. — Хочешь знать, каково это, Агата? — её голос звучит низко, с хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику пробегает разряд. — Каково это — быть вечно влажной от одной только мысли о тебе? Мои зрачки расширяются, а картинка перед глазами на миг плывет. Она издает тихий, надтреснутый стон — стон женщины, которая знает вкус удовольствия и не стесняется его брать. Этот звук прошивает меня насквозь, оседая тяжестью внизу живота. Я закрываю глаза, потому что если я продолжу смотреть, я сорвусь и уничтожу нас обеих. Но темнота не спасает. Я всё равно вижу её. Чувствую запах её возбуждения — терпкий, мускусный, сводящий с ума. Мне не нужно касаться её, чтобы знать, насколько она горячая. Моё горло сжимается, а внутри разливается та самая боль, которую люди по ошибке называют сладостью. Я — ведьма. За сотни лет я убивала и за меньшее, чем это издевательство. Но сейчас я просто сижу, вцепившись в кресло, и чувствую, как меня мелко трясет. Женщина на моей кровати, в этом нелепом и прекрасном венке из мертвых роз, вскрывает себя передо мной, как застарелую рану, и наслаждается каждым мгновением моей пытки. — Смотри на меня, любовь моя. Голос Рио звучит вкрадчиво, с интонацией, от которой у меня по загривку бегут мурашки. Слово «любовь» в её устах не имеет ничего общего с нежностью. Это приказ. Это плеть, опускающаяся на мою спину. Это вызов, на который я обязана ответить. Я не хочу этого видеть. Я знаю, что это окончательно добьет мою волю, но я открываю глаза, вдыхая воздух так тяжело, будто признаю свое полное поражение. И тут же замираю. Она смотрит прямо на меня. Её зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в тонкий ободок, взгляд тяжелый и затуманенный, как у хищника, который уже почуял вкус крови. Лицо Рио кажется непривычно мягким в полумраке, венок чернеет на виске, оттеняя бледность кожи. Она не торопится. Она просто позволяет мне видеть всё. Её рука уже глубоко между ног. Пальцы двигаются медленно, с тягучей уверенностью, лаская не только плоть, но и само моё терпение. Она делает это методично: круговое движение, нажим, короткая пауза, заставляющая её прерывисто вздохнуть, и новый круг. Я смотрю, и собственное тело кажется мне чужим скафандром. Я наблюдаю за собой откуда-то из глубины сознания, чувствуя, как всё моё «я» — ведьма, Харкнесс, сильнейшая из ковена — тает, оставляя лишь животный пульс внизу живота. Я сжигала любовников дотла, я доводила женщин до истерики парой слов, но никто и никогда не ломал меня так эффективно, просто сохраняя тишину. Кроме неё. — Это... жестоко, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, будто я долго кричала или глотала раскаленные угли. Рио скалится, едва заметно, не прерывая движений. Она видит каждую мою дрожь, каждую каплю пота, выступившую у меня на лбу. — Правда? — переспрашивает она с деланным равнодушием, в котором сквозит чистый яд. — А ты на что надеялась, Агата? Что я зашла к тебе на чашку чая? Я только качаю годовой. Если я попробую сказать что-то еще, я просто сорвусь на крик. — Ты играешь нечестно. — Я же Смерть, дорогая. Когда это я играла по правилам? Она слегка выгибается, и темп её пальцев становится жестче. На её коже проступает влажный блеск, бедра напрягаются, очерчивая мышцы. Мои руки соскальзывают с подлокотников, и я впиваюсь ногтями в ткань своего халата, сминая его в кулаках. Жар поднимается к горлу, щеки горят, а во рту становится невыносимо сухо. — Дыши, — командует она, видя, что я задыхаюсь. Я вдыхаю, но в легкие попадает только её запах — мускус, увядшие цветы и чистое возбуждение. Всё, что я чувствую сейчас — это как она там, на моей простыне, с моим именем на губах и моим отражением в глазах, буквально перерождается ради меня одной. — Ты... змея, Видаль, — выдыхаю я, чувствуя, как последняя преграда внутри меня дает трещину. — Тогда подойди и укуси, — шепчет она. В её голосе не было ни капли сочувствия — только насмешка и какое-то грязное, пророческое торжество. Я сжимала пальцы так сильно, что ногти, казалось, вот-вот проткнут кожу ладоней. Всё моё тело налилось свинцовой тяжестью, словно я завязла в тёплой смоле: я могла дышать, но каждое движение требовало титанических усилий. Любой жест сейчас означал бы начало конца моей хвалёной выдержки. А Рио продолжала. Её пальцы между ног уже не просто дразнили, они двигались с лихорадочной, дрожащей уверенностью. Она не закрывала глаза, наслаждаясь каждым моим судорожным выдохом и тем, как я молча, почти по-детски, молила её остановиться. Она считывала мой пульс, который теперь отдавался в самой глубине моего существа. — Скажи что-нибудь... — выдавила я, не узнавая собственный голос. Он был хриплым и пустым. — Что-нибудь нормальное, Видаль. — Нормальное? — она коротко рассмеялась, и этот звук, бархатный и порочный, придавил меня к креслу сильнее любого заклинания. — Хорошо, хочешь «по-нормальному»? Я думаю о том, как ты выглядишь, когда стоишь передо мной на коленях. О том, как ты любишь мучительно медленно ласкать меня языком, пока я не начинаю умолять. Думаю о том, как быстро ты забудешь все свои принципы, если я просто попрошу тебя лечь рядом. Прямо сейчас. Она надавила пальцами чуть сильнее, выгнулась и на мгновение прикрыла глаза, прежде чем снова впиться в меня взглядом. — Я думаю о том... — её голос упал до интимного шепота, — как сильно ты любишь кончать, зная, что это я довела тебя до такого состояния. В этот момент мир вокруг меня окончательно перестал существовать. Исчезла комната, исчез сухой воздух, время замерло. Осталось только её тело и осознание того, что я больше себе не принадлежу. Я больше не была великой ведьмой или чьей-то наставницей. Я была просто женщиной, которая физически не могла больше оставаться на месте. Я поднялась. Ноги казались чужими, каждый шаг по ковру отдавался во мне треском ломающихся убеждений. Рио замолчала, но не остановилась. Её пальцы продолжали свой призрачный, влажный танец, подстраиваясь под мой ритм, под каждое моё движение. Когда я подошла к кровати и замерла над ней, она выглядела как воплощение греха: раскиданные волосы, венок из черных роз, тяжело вздымающаяся грудь и глаза, распахнутые навстречу моей неизбежной капитуляции. — Я тебя ненавижу, — прошептала я, глядя на неё сверху вниз. — Скажи это громче, если хочешь заставить меня умолять, — лениво отозвалась она, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. Я знала: один вдох — и я склонюсь. Один взгляд вниз — и я припаду к её коленям, к её влажным, дрожащим рукам, и тогда от Агаты Харкнесс не останется ничего, кроме этой всепоглощающей жажды. Я еще не была готова исчезнуть совсем, но тело уже предало меня. Я села на край кровати, почти не дыша. Свет ламп сползал по её плечам, как густой воск, подчеркивая каждый изгиб ключиц и тяжесть груди. Рио не улыбалась — она была слишком занята тем, что буквально умирала от наслаждения на моих глазах. Её рука поднялась выше, по ребрам к груди. Когда она сжала сосок, я услышала, как в её горле что-то надломилось — короткий, влажный звук боли и кайфа. Она выгнулась дугой, и этот стон прошил меня насквозь, оседая тяжестью внизу живота. Моя кожа горела, соски болезненно терлись о ткань халата, а пульс в паху стал невыносимым. — Агата… — выдохнула она, и моё имя, растворенное в её похоти, стало последней каплей. — Пожалуйста… Не просто смотри. Прикоснись ко мне. Я подалась вперед, чувствуя, как тепло между ног становится тягучим и ноющим. Гордость еще пыталась держать лицо, но тело уже сдалось на милость победителя. — Пожалуйста, — снова прошептала она, почти срываясь на хрип. — Возьми меня. Мне нужно, чтобы это была ты. Я коснулась её бедра — оно было обжигающе горячим. Рука дрожала, я больше не чувствовала в себе никакой магии, кроме этой первобытной нужды. Я приникла губами к её пальцам, которые ласкали грудь, вдыхая запах её кожи и возбуждения. Я медленно обвела её пальцы языком, чувствуя вкус соли и желания, и Рио вскрикнула — грязно, громко, почти всхлипнув. Она откинулась назад, подставляясь под мои ласки, словно я была её единственным якорем в этом безумии. Но мне этого было мало. Я перехватила её руку и медленно, с жадной решимостью, потянула её вниз. Прямо под свой халат. Туда, где я была мокрой и горячей, где я ждала её с самой первой секунды нашей встречи. Когда её пальцы коснулись меня, я не просто застонала — я почувствовала, что наконец-то вернулась домой. Это не было просто прикосновением; это был контакт женщины, которая знала меня настоящую, без масок и титулов. Я больше не сдерживалась. «Ведьма» сгорела, осталась только я — пульсирующая, открытая, скользящая в её пальцах. Она вошла в меня сразу, глубоко и точно, заставляя меня вскрикнуть низко и надтреснуто. Я впилась губами в её сосок, обводя его кругами, пока Рио задыхалась подо мной, а её бедра мелко дрожали. — Агата… я не могу… — прохрипела она, теряя ритм. Я знала. Я знала всё. Я медленно отстранилась, глядя в её затуманенные, полные отчаяния глаза. Одним резким движением я развязала узел халата. Ткань соскользнула с плеч, как старая кожа, и я осталась перед ней — нагая, потная и абсолютно раздавленная этой страстью. Я больше не могла ждать. Ни секунды. Каждая клетка моего тела буквально кричала от желания. Соски окаменели, кожа горела, а между ног всё пульсировало в такт бешеному сердцебиению. Это было состояние на грани — я чувствовала себя так, будто мы уже довели друг друга до предела, хотя всё только начиналось. Я дрожала не от страха перед ней, а от этого оглушительного переизбытка чувств, от осознания того, что вся моя защита рухнула, и мне это чертовски нравилось. Рио смотрела на меня так, словно в этот миг я была единственным стоящим объектом во всей вселенной, кем-то, кого она жаждала встретить веками. Я подошла к ней — не прячась, не унижаясь, а с достоинством женщины, принимающей свою страсть. Я властно перехватила её бедро, ставя ногу на кровать, и медленно опустилась сверху. Наши тела соприкоснулись, и это ощущение было почти электрическим. Поза была максимально плотной, интимной: я чувствовала её жар, её влажность, её ответную дрожь. Мы сошлись в одной точке, наши центры прижались друг к другу, готовые к первому настоящему столкновению. Первое движение было тонким, почти экспериментальным — осторожная проба вкуса, проверка границ. И этого хватило, чтобы из моей груди вырвался сдавленный стон. Моё тело больше не хотело осторожничать. Оно требовало всего и сразу. Я начала двигаться. Медленно, по кругу, подаваясь вперёд и вниз, втираясь в неё всем своим существом. Мои бёдра плавно скользили по её бёдрам, влажность между нами сливалась в одну общую, горячую смазку. Звук наших соприкасающихся тел был сырым и сладким, как самый запретный поцелуй. С каждым толчком я чувствовала, как она пульсирует мне навстречу, словно наши желания наконец-то совпали в едином ритме. — Да… — сорвалось с моих губ низким, надтреснутым шепотом. Рио застонала в ответ, её пальцы до боли впились в мою талию, притягивая ещё ближе. Она подхватила мой ритм, встречая каждое движение бедрами. Мы двигались всё быстрее, кожа терлась о кожу, создавая невыносимый жар. — Боже, Агата… — выдохнула она мне в самое ухо. — Черт… ты моя. Только моя... Пожалуйста, не останавливайся... Я наклонилась к её лицу, глядя прямо в глаза. Я не целовала её — я хотела видеть, как она сгорает, как её самообладание рассыпается в прах. И в этот момент я поняла, что горю вместе с ней. Я больше не была той ведьмой, что выжидала и строила планы. Сейчас я была просто женщиной, чья жизнь обрела смысл в этом сбивчивом дыхании другой женщины. С каждым новым движением мы становились ближе. Глубже. Грязнее. И в этой грязи, в этом животном желании, было что-то по-настоящему святое. Мы больше не принадлежали себе — мы принадлежали этому моменту. Мир снаружи исчезает. Есть только жар. Кожа. Слёзы на краю глаз. И громкое, бесстыдное, полное наслаждение: Мы. Мы. Мы.

И это то, что я чувствую. То, что я хочу чувствовать.

Навсегда.