тротил

«цитировать классиков или писать самому?» «ведь там, где есть я, нет смерти, а там, где она — нет меня» только разучившись писать люди смогут говорить. слова застревают не комом в горле, а ножом во влагалище. пятнадцать минут ищешь белую зарядку на голом столе. в последние дни я не плачу, но смерть кажется привилегией. — ты слишком много думаешь обо всем. — накахара ставит на стол кружку, обжигая руки, — и всегда в не ту степь. давай запишу тебя к психиатру? дазай откидывает голову, оголяя шею для чужого лезвия, всегда разрывая свою глотку сам, но лишь сглатывает, не чувствуя ничего от сотрудника инженерной компании, открывающий каждый день вельветовые шторы, всматривающийся в йокогамский свет между листьев сакуры и пьющий кофе — крепкий — без сахара — эспрессо — всегда один — без музыки в наушниках и отчаянно жаждущий жить. таких людей дазай никогда не понимал. когда-то пытался, но в своём болоте осталось комфортнее. без вечных мыслей о суициде теряешься в потоке дня и тонешь, а никто не понимает этого, не протягивая руку. но накахара, никогда не понимавший этого, протянул. но вытягивать не стал. просто продолжает держать изо дня в день, иногда ослабевая, но в другой момент сжимая ещё крепче. осаму хочет, чтобы его руку отпустили — и схватили за шею. режутся зубы мудрости, принося нестерпимую боль. а я снова тону в себе, надеясь когда-нибудь крикнуть, увидя фигуру на берегу реки. чтобы крикнуть нужно всплыть наверх, иначе так и потонешь. а потом окажется, что человек на берегу не умеет плавать. некоторым нужно уйти, чтобы позвать на помощь. вернутся ли они? трель будильника охлаждает и втягивает в себя пепельные лучи. дазай проводит рукой по порезам и чувствует, что они недостаточно глубокие. настроение вмиг улетучивается, зная, что под рукой ничего нет и чуя — великий мученик и спаситель — готовит завтрак на кухне, разбрызгивая шкворчание масла по всей квартире. ублюдкам надо целовать руки. а не омывать их слезами. накахара — бушующий океан, а осаму посреди него в лодке, всегда знающий, что она не перевернётся. поцелуи из трепещущих крыльев бабочек превращаются в хомут. смотришь в зеркало — ненавидишь себя — каждый волос — каждую родинку — черты лица, но одеваешься — влюблённый нарцисс. цветы на подоконнике завяли. — так вы принимаете моё предложение? — чуя специально садится рядом, чтобы провести по ноге рукой. чтобы посмотреть в глаза. наверное, чтобы посмеяться? как же дазаю хочется закрыться в собственном коконе. никаких социальных связей, друзей, семьи. только квартира и прогулки. остаться одному. одному. одному. пожалуйста. ведь всегда не нужен. не доказывайте мою ценность для вас. — отказываюсь. ты просто не хочешь со мной разговаривать, поэтому делаешь вид, что у меня проблемы с головой, — осаму встаёт в оборонительную позицию. денег нет. желания, чтобы ему кто-то помогал, чтобы он выглядел слабым — тоже. просто разорвать последние отношения и поцеловать воздух. и ощутить свое тело, как нечто родное, а не убивающее. это раздражающее тело, которая оболочкой окутывает атмосферу и даёт тебе имя. имя, чтобы человек, любящий, мог кричать тебе вслед. но никто не крикнет. не хотите, чтобы я был любим? так будьте ненавидимы мной. ненависть. ненависть. это чувство забирает ещё больше сил, чем жалость к себе. писать ради других? или проецировать атомные взрывы на несуществующих людей? их мысли просто игрушка. малыш блюет тротилом. развороты глянцевых журналов под палящим солнцем овощного арбата. они идут вместе — не касаясь друг друга даже плащом — и влюбленно смотрят в облака, замазанными кровью глазами. screwball comedy — нулевые — взросление — натяжной ренессанс — клубника: чуя сворачивает в сторону, а дазай идёт прямо. может земля изогнется в потугах беременной и они пересекутся вновь. а пока только жалость к себе рулит каждым — и непомерная жалкая гордость. когда стало презираемо говорить о своих чувствах? когда...