War of Hearts

— Вас что-то гложет. Вы даже не пришли на ужин сегодня, хоть он и последний. Бай Чжу сидел на бержере напротив императора, устроившегося на краю кровати с задумчивым и до странного напряжённым видом, чем и забеспокоился наставник. Даже будучи наполовину слепым ему не составило труда распознать тревогу, что образовалось вокруг императора. — Я как раз туда направлялся, — спокойно ответил Моракс. Можно было подумать, что все беспокойства Бай Чжу бессмысленны. Но не просто так тот стал ближайшим человеком к императору — они росли плечом к плечу, переживая вместе и грести, и радости. Бай Чжу знал своего императора лучше, чем кто-либо из живущих на этой земле. — Но кое-что... вынудило меня остановиться. Бай Чжу терпеливо наклонил голову в надежде, что император продолжит. Но тот замолчал, опустив глаза в пол. — Скажи, ты ведь знал? — спросил Моракс внезапно, чем застал врасплох наставника. —... О чём? — нахмурился Бай Чжу. — Ка Мин... Что-то не позволяло ему продолжить. То ли невидимая стена, окружившая его со всех сторон, то ли такой же незримый кол в горле, впившийся прямо в голосовые связки: — Он с самого начала был против моего решения из-за такой простой причины, о которой я не догадывался. — Чжун Ли поднял глаза на Бай Чжу, и всегда спокойный и невозмутимый наставник на мгновение потерял самообладание, почувствовав, как по телу пробежала дрожь. Волнение было понятно — от этого знания зависел результат. — Ты ведь знал. Почему не сказал? — Ваше Величество... — Я думал, у нас нет секретов. Я же именно поэтому доверил тебе воспитание и обучение моего сына. — Я и не думал что-то скрывать от Вас, — выдохнул Бай Чжу, взяв себя в руки. — Я всегда был с Вами честен. Только вот конкретно эта причина... — Стала корнем — основой проблемы в наших с ним взаимоотношениях, — ответил за него император. — Поэтому ты должен был мне сказать об этом. — Хм? Нет, конечно, — посмеялся наставник. — Причина-то была ещё задолго до этого. Вы были к нему чересчур строги в его детские годы. — Это уже не имеет значения. — Имеет. Именно это и стало фундаментом, а разногласия, что были после - наслаивались на уже имеющуюся проблему. У вас слишком много было недопониманий, которые вы по своей же инициативе не решали. — По своей? — нахохлился Моракс. — Что ты хочешь сказать? — Вы никогда не слушали принца, когда тот пытался вам что-то донести, — будто думали, что он заведомо скажет чушь. Разве это не так? — Нет! — решительно поднялся с места Моракс. — Если бы ты сказал мне раньше, то... — То — что? — продолжал улыбаться Бай Чжу. — Вы попытались бы искоренить эту проблему или же снова начали обвинять Ка Мина в невежестве? Разве стали бы Вы разбираться в этом? Вам нужен был идеальный наследник — без изъянов. Вы закрывали глаза на его недостатки: не хотели их принимать. А если они уж больно сильно бросались в глаза — злились. — Безусловно я хочу наследника, который сможет управлять страной достойно, — согласился император. — Но это не значит, что я поступлю как последний зверь и не позволю сыну быть с тем человеком, с кем он сам захочет. Я же даже не догадывался о его чувствах до того момента, как он получил ранение... А после стало уже очевидно. Он и не пытался это скрывать. — А он никогда и не пытался, Ваше Величество, — продолжал Бай Чжу. — Вы просто сами этого не хотели видеть, боясь, что ваше мнение о нём станет только хуже. — Оно никогда не было плохим, — сжал руки в кулаки император. — Да, я был требователен. Да, даже слишком, из-за чего, конечно, перебарщивал... Но у меня никогда не было плохого мнения о нём. — А говорили ли Вы сами ему об этом? Его Высочество ведь уверен, что для вас он... позорище. Моракс промолчал, сжимая губы так плотно, что те вовсе слились в единую линию. Бай Чжу чувствовал, как тот винит себя за все те действия и слова, которые он позволял себе в отношении своего сына. Он даже не то, что чувствал — он знал, что император был глубоко подавлен всем тем, что успел натворить и за что не извинился по сей день, заставляя принца чувствовать себя неполноценным, и нелюбимым собственным отцом. Он сожалел о том, что не был рядом; сожалел, что не был хорош настолько, чтобы показать ему свои настоящие чувства, в которых не было места для ненависти и презрения... Он действительно очень дорожил Ка Мином и гордился им столько, сколько себя помнил, только вот показать всё это было невероятно сложно: точно такое было заблокировано для него с самого рождения. Моракс понимал, что его раскаяния вряд ли смогут ему помочь и оправдать его перед Ка Мином — он словно уже привык закрывать глаза на то, что ему доставляло дискомфорт. Он, сам того не зная, построил удобную для себя картину: Ка Мин просто такой сам по себе. Он груб к нему лишь из-за своего характера, и действия императора здесь ни при чём. Выбрав тот путь, где созданные им же проблемы его не касаются, он спрятал от себя истинную картину реальности, где его сын сторонится и не доверяет ему. Только стоит кому-то указать на последствия таких действий, как Моракс принимался уверять всех в обратном и внушать, что его и его поступки просто «неправильно поняли». Однако же всю жизнь ходить на ощупь ему, всё-таки, не удалось, ибо проблемы их взаимоотношений стали настолько серьёзными, что игнорировать их стало просто-напросто невозможно. Император и без того понимал свои ошибки, но признать их — это всё равно что признать собственную слабость. — Признайте, — Бай Чжу осторожно коснулся плеча своего господина, обращая на себя его внимание. Император даже не успел заметить, как тот оказался уже рядом с ним. — Признайте, что в этом есть Ваша вина. Это и нужно Вашему сыну: он должен знать, что он не «неправильный» для Вас. Что он не «ошибка» , коей ныне себя считает. —... В воспитании мне нет равных, — тускло посмеялся Моракс, скинув со своего плеча ладонь наставника. — Я знаю, что виноват. Но сказать это всё ещё так... сложно. Он не простит меня. — Даже если не простит, то то, что вы осознаёте, что поступали неправильно — это ему и нужно. — Бай Чжу выпрямился, спрятав руки в широких рукавах своих одежд. — Ка Мин действовал безрассудно из-за того, что хотел обратить на себя Ваше внимание, хотя сам этого не признаёт. Он хочет доказать, что может чего-то стоить. Он хочет вызвать у Вас эмоции, отличные от тех, что Вы проявляли к нему на протяжении всей его жизни. — И даже тот поступок во время наказания? — хмыкнул Моракс. — Считаешь, что он хотел обратить на себя моё внимание? — Это — нет, — снова улыбнулся Бай Чжу. — Это Вы должны знать сами. Совершая это... он о Вас даже не думал, как бы грубо это ни звучало. — Я знаю, — кивал сам себе император, ибо понимал, что Бай Чжу этого не увидит. — Я знаю, зачем он это делал. Теперь... Теперь я знаю чуть больше о нём, и мне жаль, что я был настолько невнимателен к нему. Стыдно признать то, что на деле эта малая часть — практически единственные мои знания о нём. — Вы всегда говорите о своих сожалениях мне, — качал головой Бай Чжу, тяжело вздыхая. — Но не я должен слышать это сейчас... Полагаю, завтра Вы сможете обсудить всё это с ним самостоятельно. Надеюсь, что это сможет лучше показать ваши намерения. Ничего не ответив, император поднял уставший взгляд к широким окнам, уходяшим в потолок и открывающим вид прямо на луну. Он знал, что Ка Мин не отступится. Знал, что он будет стоять до последнего за своё мнение и выбор. В этом они с ним очень похожи. Моракс больше не хочет строить из себя неприступную башню, и не собирается смотреть свысока на тех, кто ему дорог. Слишком долго и много он из-за этого ошибался.

═━─────━۞━─────━═

— Ваше Выс—... — Фремине, — перебил слугу Лини, сразу же поднимая глаза на вошедшего. — Ты здесь... Я и не думал, что ты решишь прийти. В конце концов тебе следует сейчас быть с принцем куда чаще... —... Чаще? — удивился Фремине. — Мне, напротив, запрещено к нему даже подходить по словам его наставника. Я, можно сказать... нарушал этот запрет. —... Вот как, — опустил голову Лини, улыбаясь. Фремине не мог разобрать в его лице ни одной понятной ему эмоции. Было чувство, что его лицо и вовсе перестало выражать что-либо, что явно ему не соответствовало. Видеть Лини настолько подавленным было ровно так же удивительно, как увидеть Ка Мина злым — что-то, что действительно беспокоило. — Вы... не хотели, чтобы я приходил? — осторожно спросил Фремине, сжимая руки вместе и нервничая. Он боялся, что за всё то время, которое проводил с принцем, он отдалился от тех, кого успел посчитать родными. Он не хотел быть для них чужим — подобный исход мог сниться ему лишь в кошмарах, но теперь эти самые кошмары будто воплощались прямо перед ним на глазах, что пугало сильнее любых других нереальных снов. — Если... Если это так, то я сразу же уйду и не будут Вам более... докучать. — Нет, я не это имел в виду, — не переставал улыбаться Лини, взглянув на Фремине и чуть прищурившись. — Я просто думал... Точнее, мы думали. Мы думали, что ты на нас... мягко говоря, зол. — За что? — вытянулся тот, чуть шагнув вперёд к Лини. — Не делай вид, что не понимаешь, о чём речь, — качал головой Лини, продолжая отрешённо смотреть на слугу. — Из-за нас с сестрой у тебя возникло так много проблем. Из-за нас ты пострадал, и из-за нас так же пострадал принц. Ты просто не можешь не злиться на нас. — Ну... если бы я был кем-то другим, то точно бы разозлился, — опустил глаза Фремине, однако перед этим успел заметить, как Лини словно чуть вздрогнул от его слов, а лоб его сморщился от приподнятых вверх бровей. — Однако почему-то злобы я совсем не чувствую. —... Почему ты всё нам прощаешь? — внезапно выпалил Лини, из-за чего Фремине от неожиданности попятился назад. — Ты должен ненавидеть нас за всё то, что делали с тобой по нашей вине. Я просто... просто не понимаю. Это из-за того, что у тебя не было выбора «не прощать»? Так теперь он есть. Ты, в конце концов, можешь стать императором, разве нет? Почему ты продолжаешь вести себя как забитый щенок, который не может даже тявкнуть в нашу сторону? Лини говорил быстро, но сбивчиво. Казалось, что он сдерживается, чтобы с позором не расплакаться прямо перед Фремине, даже если тот никогда бы не упрекнул его за подобное. Только вот для принца репутация и его вид были важнее каких-либо чувств. Лини всегда дорожил не только своей родной сестрой, но и безмерно ценил слугу, с которым провёл всё своё детство. Однако благодарностью Фремине за всю ту его любовь, что он отдавал близнецам, были выговоры. И то лишь их, если повезёт, ведь Лини и Линетт просто случалось «ошибиться» в чём-то. Лини не понимал, как Фремине может продолжать любить и ценить тех, из-за кого он страдал, из-за кого он был несправедливо унижен неоднократно. — Я понимаю, что официального статуса «императора» у тебя сейчас нет... но ты ведь, скажем так, под защитой Ка Мина, а его слово теперь уж точно не последнее. Он готов оберегать тебя и стоять за твою свободу горой, но ты продолжаешь вести себя так, словно у тебя нет и шанса раскрыть рот. — Лини поднялся с кровати. Фремине видел его злость и непонимание, но не знал, что отвечать, ибо поток слов не собирался прекращаться, а только нарастал, и даже голос его становился всё надрывистее. — Неужели тебе нравится быть жертвой? Тебе нравится, что о тебе беспокоятся? Ты рад получать внимание? Почему ты делаешь вид, что у тебя нет выбора? Твой отец мёртв — тебе ничего не угрожает, и никто не сделает больно снова. Ты можешь свободно ненавидеть меня, ненавидеть Линетт, но ты продолжаешь утверждать, что ты просто «не способен» на это! А может, тебе обязательно нужен на то приказ? — Ваше Высочество... — Фремине бегал глазами по раскрасневшемуся от гнева и накатывающихся слёз лицу принца, и всё его тело в одно мгновение будто парализовало от страха. Он не знал, что сказать в таком его состоянии. Хотелось спрятаться, убежать, но что-то держало его, словно оленя, угодившего в капкан. — Столько раз... Столько раз мы тебя подводили, а ты всё равно говоришь, что любишь. Почему? — Лини сжал плечи Фремине, глядя ему в глаза. Сам же Фремине продолжал молча смотреть на него в ответ с перепуганным и непонимающим взглядом, будто к его горлу поднесли лезвие ножа, которое за одно неверное слово - полоснёт поперёк. — Чтобы чувствовать себя комфортно, тебе теперь не нужно носить маску любезности... Да чего уж, никому этого делать не придётся, ибо рано или поздно все узнают о той лжи, что вынашивали годами король с королевой. Все будут нас ненавидеть... так чего же ты, слуга, до сих пор пытаешься нам угодить? Ты уже можешь начинать нас презирать, ведь скоро это мы и будем получать от народа... От всех. — У меня... — тихо и заикаясь начал Фремине. Настолько боязливо и сдавленно, что Лини даже было подумал, что тот просто скулит от страха. — У меня до вас никогда не было тех, кто любил бы меня, кроме матери. У меня не было тех, с кем я мог чувствовать себя в безопасности. До вас я никогда не знал, что ко мне могут относиться без ненависти и презрения... Я готов был терпеть все те обиды, лишь бы быть с вами ближе и оставаться рядом дольше. Я хотел, чтобы вы тоже считали меня кем-то... важным, а не просто слугой. Я думал, что если буду подчиняться, то так вы меня полюбите. Что... что я смогу стать вам родным, как бы самонадеянно это ни звучало. Это не было из желания стать выше статусом. Я просто хотел чтобы вы меня ценили так же, как я вас... Чтобы хоть кто-то ценил меня, пока я, в конце концов, не встретил принца. Лини склонил голову, зажмурившись. Слова Фремине больно резали грудь, добираясь до сердца. Он не знал, для чего вываливал все эти обвинения на одного только Фремине, ведь прекрасно понимал его характер: Фремине всегда был очень зажатым ребёнком, и Лини впоследствии узнал тому причину. Он прекрасно понимал, что Фремине никогда не стал бы делать что-то в угоду себе, даже если сам в чем-то нуждался. Лини знал, что Фремине пережил много трудностей, которые он сам никогда не смог бы прочувствовать, поэтому говорить о том, что Фремине хочет жалости было глупо и, конечно, ошибочно. Стало стыдно. Чертовски стыдно за свои слова — стыдно, что он дал волю эмоциям, забыв о разуме. Он как будто пытался обвинить во всём кого угодно, только не себя, и от этого понимания становилось мерзко и вязко внутри. Лини боялся, что Фремине действительно скажет «ненавижу» прямо ему в глаза. Боялся до дрожи в конечностях и бешеного сердцебиения. Особенно теперь, когда их репутация, а за ней и будущее, висит на слабенькой нити. Фремине всегда был единственным спасением для них во всей этой лжи. — Я не пытаюсь показаться в чьих-то глазах слабым... Если бы я мог, то давно бы уже на что-то повлиял. — Фремине положил свою ладонь поверх руки принца, но тот так и не поднял на него глаз. — И я не хочу пользоваться статусом Ка Мина, чтобы стать видимым для тех, для кого не хочу таковым быть. Я знаю, что это глупо... Может, даже абсурдно, и Вы вряд ли это поймёте. Я просто... не хочу снова зависеть от чьей-то воли, даже если буду уверен в этом человеке. Не хочу предугадывать дни и случаи, которые могут возникнуть из-за чьего-то минутного решения. Я прекрасно знаю, что на последней беседе короля и императора меня... вряд ли выслушают. Возможно, даже не посмотрят в мою сторону. Но я хочу попытаться. Я хочу сделать это без помощи принца. — Попытаться? Ты ведь сам говорил, что ты слуга, а значит слушать тебя не станут, — болезненно улыбнулся Лини, качая головой. — На тебя даже внимания не обратят, если ты не воспользуешься Ка Мином. Он сейчас единственный, чьё слово может на что-то повлиять... По крайней мере после того, как о нашем происхождении станет известно всем. — Я... не могу. — Почему? — прищурился Лини, уже даже смеясь от наивности своего слуги. — Подобной несправедливостью устлан весь путь монарха. Уверен, что и сам Ка Мин это понимает. — Потому что... я его люблю, — уверенно ответил Фремине, из-за чего Лини на миг опешил, беспомощно раскрыв рот. — Я не могу пользоваться теми, кого люблю. Это... неправильно, даже если сам Ка Мин будет не против. Вот скажите, разве смогли бы Вы использовать госпожу Линетт в свою пользу? Лини как молнией насквозь пробило, отчего пальцы чуть похолодели, а волосы встали дыбом. Он никогда об этом не задумывался, ибо заведомо знал, что ни в коем из случаев себе подобного не позволил бы. Он скорее сам разрешит воспользоваться собой ради благополучия сестры, нежели даже помыслит об обратном. Для Лини ближе Линетт теперь уж точно нет никого в этом мире, а в свете нынешних событий — и подавно. Они вдвоём — единственные друг для друга важные люди, и Лини никогда не позволит той пропасть, с лёгкость пожертвовав кем или чем угодно ради неё. А вот для Фремине близким человеком, что уже и не удивительно, стал принц. Тот самый принц, что вечно являлся центром обсуждений и даже упрёков со стороны его же друзей, из-за чего он и сам не понимал, как ему стоит относиться к окружающим его людям, боясь, что его снова осудят. Однако стоило хотя бы раз увидеть Ка Мина в компании Фремине, как тот в мгновение расцветал, как подсолнух, тянущийся к солнцу, и не заметить такое — всё равно что быть слепым. Но и сам Фремине, разумеется, менялся — становился открытее, немного даже эмоциональнее и, можно смело сказать, счастливее. Каждый раз, встречая Фремине в коридорах замка после его времяпровождения с Ка Мином, Лини замечал его улыбку, что держалась даже до самого позднего вечера. Всё это было тогда, когда ничего ещё не случилось. Когда Лини не приходилось думать о том, что теперь даже Фремине ненавидит и презирает их лишь из-за того, что они с сестрой не является наследниками. Сейчас Лини отчего-то был уверен, что Фремине рано или поздно бросит их и даже взглядом не удостоит после всех тех обид, что он пережил по их вине. — Мы ведь... не наследники, — тихо шмыгнул носом принц, уже не в силах сдерживать эмоции и держать «лицо» перед слугой. Постепенно все переживания вырывались наружу, и сдержать их становилось невозможно до боли. — Ты должен был возненавидеть нас, учитывая условия, при которых ты мог говорить с нами, считай, на равных. Разве это не несправедливо? Чтобы к тебе относились как к человеку, ты должен был пройти чуть ли не через ад, чтобы получить уважение. А мы... мы ведь использовали это. Мы пользовались тем, что ты делал всё, лишь бы нам понравиться, и даже не задумывались над тем, чтобы это прекратить! И при этом мы не являлись теми, кем должны были. Мы никто, и звать нас никак, но позволяли себе делать всё, что нам в голову взбредёт... Мне так стыдно. Нам стыдно. —... Я мог бы и не быть к вам ближе, если бы того не предложил Его Величество. Мне было всё равно на то, насколько это несправедливо. Я просто хотел быть рядом с вами, ведь я чувствовал себя в безопасности, — успокаивал того Фремине. Однако Лини, слушая это, только сильнее терзал себя обвинениями лучше, чем если бы это делал сам Фремине. — Меня не волновали условия и не волновало то, пользуетесь вы мной или нет. В конце концов... это был мой выбор. По крайней мере, так говорил король. Я изначально не имел на что-либо права, но благодаря вам стал намного выше, чем мог бы быть. Мой отец... он ведь писал мне совсем иное будущее. Если бы не вы, то единственное место, где я мог бы быть — публичный дом, не иначе. Слушая это, Лини, конечно, легче не становилось. От этого знания о Фремине было ещё больнее, ведь он прекрасно помнил, что тот успел пережить. И при этом ко всему добавлялись наказания провинившихся в чем-то близнецов, за ошибки которых отвечать приходилось Фремине. Лини не понимал, как он, учитывая все эти факты, продолжает утверждать, что ни в чём не обвиняет ни Линетт, ни его. Для самого Лини это было чем-то невозможным, хотя он, по сути, судил по себе. —... Прости нас. Прости меня, Фремине, — скрыл лицо руками Лини, стыдясь даже повернуться в сторону человека, который, даже зная правду, не отворачивался. — Мы были слишком эгоистичны. Слишком избалованны милосердием нашего "отца"... Я уверен, что должен был понести все те наказания один. — Не нужно. Даже если в момент наказания я и чувствовал обиду, то это было едва ли то, что я стал бы вынашивать до вашей слабости, чтобы припоминать всё, что я перенёс за вас. — Фремине снова улыбнулся. Лини редко видел его улыбку, и он был рад, что благодаря Ка Мину — тому, кто ценил его с самого начала и по-настоящему — Фремине может вести себя свободно. Что он может чувствовать больше, и надеяться на лучшее. Лини как никогда хотел, чтобы Фремине избавился от оков этого вынужденного рабства, даровав Фремине счастливое будущее за стенами этого проклятого дворца. — Я... просто хочу, чтобы вы снова считали меня важным. Даже даже это будет маской - я не против. Я всегда рад быть вашим слугой и никогда не забуду годы, которые я с вами провёл, даже если бывали... мягко говоря, не самые лучшие моменты. — Говоришь так, будто уже покидаешь нас, — посмеялся принц, вытирая тыльной стороной ладони мокрую дорожку на щеке от слёз своей минутой слабости. — Да... прозвучало слишком громко, — стушевался Фремине, поджав губы. — Дай Бог, чтобы так и было, — на облегчённом выдохе ответил Лини. — Что... было? — Чтобы ты ушёл туда, где тебя будут по-настоящему ценить, — улыбнулся Лини. — Дай Бог, чтобы ты наконец начал спокойную, мирную жизнь, которую заслуживаешь. Даже если в ней не будет нас.

═━─────━۞━─────━═

— Доброе утро, Ваше Высочество. Ка Мин вздрогнул так, словно проснулся от кошмара. От неожиданности он едва не свалился с кровати, впечатвав свою наследнеческую морду прямиком в мраморные плиты пола. А напуган он был из-за столь резкого пробуждения. До этого будить его приходил только Фремине, ибо это входило в его обязанности. Будил он всегда тихонько, нежно... а после минувших событий, Ка Мин мог бы даже проснуться от ласковых поглаживаний по волосам и лицу, от которых сердце трепетало, а надежды на исполнение его мечты становились всё реальнее. ... Пока не разбивались о жестокую реальность и обращения Фремине к нему на «Ваше Высочество» и «будьте любезны»... Хотя после вчерашнего разговора это его "Ваше Высочество" приобрело куда более... личный и кокетливый характер. Сегодняшнее же утро походило больше на удар наковальней по вискам с двух сторон, а от тона голоса говорящего комната точно заполнилась снегом, хотя за окном был конец лета и тёплые дни ещё не успели миновать. — У-у, — завыл обиженно принц, зажмурившись от слепящего света солнца. — И что, даже поцелуем не одаришь? Как жестоко... —... Не в этот раз. Внезапно солнце, что до этого светило прямиком ему в глаза, сошло на нет, и Ка Мин, наконец, смог разлепить веки и рассмотреть центр своей вселенной... Только этим «центром» оказалась Её Высочество Линетт. — Боже мой! — схватился за краешек одеяла Ка Мин, и если бы он стоял, то точно отскочил бы от принцессы метра на два. — Ты... Т-т-т-ты чего тут делаешь?! Это как-то... ну... не прилично, что ли? — Пришла разбудить тебя... и поговорить. Пока ещё есть время, — Линетт выпрямилась, отвернув голову от Ка Мина, отчего тот не смог сразу определить характер этого самого «разговора». — Фремине должен прийти к тебе только через час. Я думаю, что этого нам вполне хватит. — Говорить?... О чём? — Ка Мин приподнялся на локтях, всё ещё толком не проснувшись, и посему смотрел и говорил он с абсолютно нулевой заинтересованностью. — Есть какие-то ещё секреты вашего происхождения, которые я обязан знать? — Нет, — закатила глаза принцесса. — Я... в общем, я хотела бы... попросить прощения. —... О, — глаза принца сразу прояснели, а внимание возрасло в разы, что он даже вытянул шею: — Неужели? Как мило с твоей стороны... но мне-то это слышать зачем? Разве передо мной ты провинилась? — Перед вами обоими, — уточнила она. — Перед Фремине я извинилась. Остался только ты. — Ну-с... — надул щёки Ка Мин, пожимая плечами. — Весьма благородно, что ты решила сделать это. По крайней мере, ты не так эгоистична, как я думал. — И это значит... ? — Что? — беспечно спросил принц, хихикая. — Я пока не решил. Я уверен, что Фремине простил тебя сразу и безоговорочно — я его понимаю, и это его решение, с которым я не буду спорить. Но я-то этого делать не обязан, да и Фремине не требовал от меня прощать тебя. — Не думала, что ты такой принципиальный, — улыбнулась принцесса, хотя в этой улыбке совсем не было ни смеха, ни скрытой злобы. — Не то чтобы это дело принципа, — покачал головой Ка Мин. — Я просто не могу представить достойную причину, по которой ты готова пожертвовать достоинством, казалось бы, близкого тебе человека. Возможно, если бы я понял, то и простить мне было бы легче. — Вряд ли ты поймёшь, — вздохнула Линетт. — Разве мог ты быть загнан в угол традициями семьи, которым ты хочешь - не хочешь, но следовать должен. — А вот этого ты знать не можешь, так что и утверждать не имеешь права, — нахмурился Ка Мин. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Как и ты обо мне. Линетт и Ка Мин мерили друг друга напряжёнными взглядами около полуминуты, пока каждый думал о том, что ни один из них не может и не сможет понять другого просто потому, что это слишком сложно и запутанно, и нужно прожить жизнь в их шкуре, чтобы хотя бы попытаться понять. Ка Мин не стал перечить, ведь всецело был согласен с тем, что о ней он знает лишь поверхностно... Но и не то чтобы он вообще пытался её узнать. Он осознавал, что проблема его непонимания как раз в этом и кроется, однако всё равно не сильно-то горел желанием в этом разбираться. Линетт же не хотела в принципе начинать очередные споры, особенно перед тем, как он покинет страну. Она хотела наладить с ним отношения, ведь переживала, что никто из них: ни Фремине, ни Ка Мин — в действительности её не простили. По крайней мере на счёт второго она уже была уверена... А терять Фремине она не хотела, и боялась, что если тот действительно покинет их, то не захочет возвращаться вовсе, ведь «дома» к нему не относились так, как должны были за всё то, что он для них делал. — Ты... злишься на меня из-за Фремине, да? — поджала губы Линетт. —... Я понимаю это. То, что я сделала, — ужасно. Я бы сама не простила, если бы такое сделали с тем, кого я люблю так же, как ты. Ка Мин приподнял одну бровь, и во взгляде его явно читался весь скепсис и недоверие. Однако не выслушать он не её мог... К сожалению, сейчас он не может взять и покинуть комнату, когда солнце едва встало. В конце концов, если Фремине придёт, и не увидит его на месте, то будет беспокоиться. Посему, хоть и нехотя, он продолжил слушать сию «королевскую исповедь», в ожидании её скорейшего завершения. — Но... скажи, как бы поступил ты, если бы тебе не дали выбора будущего? Если бы у тебя была выстлана определённая дорожка, по которой ты должен следовать... — Линетт вперила уверенный взгляд в принца в надежде, что так её слова будут звучать для него ещё убедительнее. — И у тебя не было бы тех, кто мог поддержать тебя и понять. Никто не знал бы о твоих терзаниях, и все решения мог принимать только ты сам, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Скажи, что бы ты сделал? — А ты думаешь, что моя жизнь — не «определённая» дорожка? — удивился Ка Мин. — У меня, как и у тебя, был чёткий план жизни, который мне писали родители, — картина того, кем я должен был стать по их мнению. По ней я вовсе должен был тихо-мирно взять тебя в жёны и жить счастливую императорскую жизнь. Но, как мы оба знаем... этого не случилось и не случится. А ведь я тоже не обращался ни к кому за помощью, как и ты, переживая всё самостоятельно, потому что был уверен, что меня за это осудят... Вот только чтобы достигнуть желаемой «свободы» я не пользовался добротой окружающих, так что не пытайся сравнивать нас. — У каждого свои методы, — спокойно ответила Линетт. — То, что получилось у одного не говорит, что получится у другого. Я просто искала хоть какой-то выход. — И я имею право этот метод осуждать, потому что из-за этого «метода» пострадали те, кто не должен был, — кивнул Ка Мин, подперев щеку ладонью. —Напомню, что ты до последнего была верна своему этому плану, и только в конце у тебя внезапно проснулась совесть, когда уже в этом не было никакого смысла... Дело не только в Фремине. Дело в том, что ты действительно была уверена, что делала всё, что могла, хотя у тебя определённо были другие пути решения... без «жертв». Конечно их было бы реализовать сложнее, но, видимо, тебе хочется идти по более простому пути. Да и на самом деле не так важно, кто именно пострадал. Важно, что ты даже не задумалась о неправильности своего метода. А то, что крайним оказался Фремине, для меня лишь усиливает неприязнь к тебе. — Я — не ты, и я не пытаюсь нас сравнивать. Я лишь хочу, чтобы ты вошёл в моё положение и понял, что делала я это не ради того, чтобы ухудшить чужую жизнь, — я лишь хотела немного облегчить свою. У меня и мысли не было причинить кому-то вред... — терпеливо объясняла принцесса. — То, что случилось после - не должно было так быть. Этого не было в плане, и я не хотела, чтобы всё закончилось так... но оно закончилось. — Вот именно, что закончилось, — развёл руками Ка Мин, — потому что не стоило изначально использовать кого-то ради своей цели. Или у вас принято ходить по головам даже тех, кого вы, так-то, любить должны? — Я знаю, что это сложно понять. И, видимо, просить тебя войти в положение будет ещё сложнее, но... — Я пытался понять, но не могу. Я просто никогда не смог бы использовать дорогого моему сердцу человека ради личной выгоды. Я не такой, как вы, и просить у меня понимания этого — бессмысленно, — резко перебил он. — Но я знаю, что ты действительно сожалеешь: я вижу это. Но почему-то, сдаётся мне, что повторись это всё сначала — ты бы сделала то же самое. —... Да, сделала бы, — подтвердила Линетт, приподнимая голову. — Потому что у меня не было выбора. И если ты каким-то образом видишь его, это не говорит о том, что я смогла бы поступить иначе. То, что для тебя кажется простым, — таковым не является для меня. Да, ты молодец, что смог противостоять всем в одиночку, и да, я даже завидую этому... Но ты не жил мою жизнь, и потому не поймёшь то, что чувствую я. Да, положение у нас одинаковое, но каждый выходит из него так, как может. Так какой смысл осуждать это до сих пор? — Потому что от этого есть последствия, от которых хуже другим, Ваше Высочество, — вздыхал Ка Мин, разминая шею. — Понимаешь ли, сама проблема даже не в том, что он пострадал физически... а то, что пострадал я, — вообще меня не волнует. Меня волнует то, что случится с Фремине уже после всего этого. Что будет со всеми нами. Даже с тобой и твоим братом. — Так тебя волнует ещё и наше будущее? — хмыкнула Линетт. — Я думала, что ты презираешь нас. — Вас любит Фремине, и вы для него дороги. Если будет плохо вам — будет плохо ему, а если плохо ему — будет плохо мне тоже... К тому же я не хочу, чтобы кто-то снова пострадал. Хватит уже нас обоих. — Полная картина даже не в том, что случилось на балу. Если твой отец узнает, что наша семья обманывала его изначально, то вряд ли он позволит тебе и дальше быть с Фремине, — продолжила принцесса. — Я про наше происхождение. Это ведь твой наставник рассказал нам об этом, чтобы посеять недоверие нашей матери к отцу... И это из-за того, что серьёзно ранен тогда был именно ты. —... Я догадывался, что это он сказал вам об этом. Я знал, что он не оставит такое «покушение» без должного внимания, — страдальчески улыбнулся Ка Мин. — Я бы не смог этому помешать, ибо принципы своего наставника я никак не изменю... А он считает, что за каждое прогрешение должно быть соответствующее наказание. Но я уверен, что рассказывать о подобном императору он не станет: ему это просто не нужно и, к тому же, так он навредит мне, чего он точно не желает... И знаешь, мой отец хоть и не сахар, но не настолько глуп, чтобы из-за вашей ситуации винить того, кто к этому не имеет отношения. Он скорее будет против из-за его... статуса. — Я не знаю, и не могу быть уверена в твоих словах, но я действительно хочу этому верить. Я не хочу, чтобы всё закончилось... вот так. — Линетт осмотрела комнату, хотя не в ней, на самом деле, она видела этот результат. — А ещё я хочу надеяться, что ты когда-нибудь сможешь если не понять, то просто принять мой выбор и... может, всё же простить. Ка Мин промолчал, отвернувшись к стене. Может, он действительно хотел простить, но понимание всех деталей и осознание того, что Фремине им дал и как относился, просто не позволяло ему простить близнецам такое отношение. Ка Мину всё равно на то, как они к нему относятся, и ему всё равно на то, что они же сделали ему... до того момента, пока Фремине уверен в них. Единственное: Ка Мин видел, как несправедливо относились к Фремине всё это время, и узнал, какое отношение было к нему у «других» людей, что никак не давало ему со спокойной душой смириться с действительностью и забыть обиду так же быстро, как это сделал Фремине. Возможно, он в самом деле просто слишком «принципиален», и долго держать обиды для него — норма... Но ведь на деле он никогда не был таким. Когда ему делали больно — он всегда готов был простить и понять. Но когда делали больно тем, кто дорог ему — попытка понять другую сторону становилась для него испытанием. Безмерная любовь к окружающим его людям не позволяла ему здраво оценивать ситуацию, и даже в моменты, когда кто-то из близких был не прав, он мог продолжать отстаивать истину того человека, которому сам доверял и в ком был уверен. И именно поэтому понять Линетт для него казалось невозможным, особенно учитывая то, насколько сильно он дорожит тем, кому она навредила. Принцесса сказала короткое «до встречи» в ответ на молчание Ка Мина, и тихонько покинула комнату. Она не знала, смогла ли выпросить прощение, но очень надеялась на то, что тот хотя бы попытается. Потому что сколько бы перед Фремине она не извинилась, слышала одно «я вовсе не сержусь». И так было всегда, и она не могла понять, простил ли он её на самом деле или это уже заложенный в Фремине механизм, противостоять которому он не смеет из-за въевшейся в него привычки. —... Ваше Высочество? Ка Мин оживился, и его лицо тут же приобрело больше красок на смену угрюмой серости, которая его тяготила. Он и не мог вообразить, как сильно хотел услышать этот голос: — Фремине, — расплылся в тёплой улыбке принц, наблюдая, как Фремине медленно обходит кровать, чтобы подобраться к нему поближе. — Ты сегодня рано... — Я видел Её Высочество по пути сюда. Она была немного... печальной. Вы снова ругались? — осмотрел Фремине принца, при этом подмечая, что он и сам не был особенно весел. Ка Мин покачал головой. Прикрыв глаза, он со вздохом уткнулся в плечо Фремине так, будто минуту назад он разгружал повозки и таскал мешки риса, а не беседовал с принцессой о тяжести бытия... и жизни в целом. — Быть серьёзным... утомительно, — пожаловался принц, хихикая. — Иногда я думаю, что Син Цю на роль императора подходит намного лучше меня... А может, так и есть. Фремине ничего не ответил, осторожно положив на макушку принца ладонь и перебирая его волосы. Ему вполне не сложно было догадаться о том, что могло здесь происходить между ними и почему Ка Мин был настолько серьёзен, когда Фремине только зашёл. К тому же встретившаяся ему по пути принцесса ясно дала понять, что разговор между ними явно не пестрил дружелюбием. ... И ему очень не нравилось то, что из-за него возникают все эти проблемы и ссоры, которые для самого Фремине не имеют веса, ведь сам он уже давно это отпустил. Для него в целом всегда было проще отринуть и забыть обиду, нежели тащить её на себе. Иначе нынешнего Фремине просто не существовало бы. — Я... просто хочу, чтобы ты знал: я не держу зла ни на одного из близнецов. Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были разногласия. Возможно, это сложно, но... — Да уж знаю, знаю! — посмеялся громче принц, перебивая, и, сжимая Фремине в объятиях, упал с ним назад на кровать. — Прекрасно знаю... Это ведь ты. Если ты так в них уверен, то... пусть оно будет так.

═━─────━۞━─────━═

— Знаешь, я уже устал тебя рыскать по всему дворцу. Я уже успел выучить каждый из коридоров! Син Цю стоял, возвышаясь над принцем. Солнце только-только взошло, а значит то было прямым знаком, что «решающая их судьбы» беседа вот-вот начнётся... И в ней станет известно, будут ли страны Ли Юэ и Фонтейна и дальше вести деловое партнерство или забудут друг о друге как страшный сон, в надежде просто и мирно разойтись на тихой ноте. Но в таком случае ни одна из сторон не получит желаемого. — Но должен признать... Последний свой «побег» ты совершил очень эффектно. Я не думал, что ты решишь остановиться во внутреннем дворцовом саду, нежели в вашем с Фремине... укромном месте, — улыбнулся Син Цю, закатывая глаза. К Мин собирался было ответить, как почувствовал, как за его плечи кто-то уж больно цепко схватился, из-за чего всё его тело пронзила дрожь: — Даже я тебя не сразу нашла... А ты поумнел, как приехал сюда, — потрепала принца по макушке Лань Янь. — А чего ты здесь совсем один? Куда же подевалась «любовь всей твоей жизни», м-м-м? Ка Мин грустно улыбнулся, глянув себе под ноги, от чего у всех присутствующих по спине прошёлся холод, а глаза раскрылись как два блюдца. Ка Мин же этого не заметил, продолжая молча пинать воздух ногой. — Только попробуй мне сказать, что вы... — протараторил хрипло Син Цю. — Я же с тебя кожу спущу. — В этот раз... я даже помогу, — таким же тоном поддержал Син Цю Чунь Юнь. — Что? Нет! — очнулся от молчания Ка Мин, оглядев бегающими глазами своих друзей. Даже Лань Янь на мгновение растеряла своё приподнятое настроение, как увидела реакцию принца на свой вопрос. — С чего вы взяли вообще? — Ну, знаешь, когда люди молча тоскливо улыбаются, глядя под ноги, это не говорит о чем-то очень уж позитивном. — В любом случае, — чуть пихнула в бок Син Цю Лань Янь, и выплыла перед лицом Ка Мина. Прямо как рыбка из пруда: — Что случилось-то? Где он? Ты обычно от него не отлипаешь... клещ. — Всё хорошо, правда — успокаивал Ка Мин. — Фремине сказал, что хочет поговорить с близнецами. Он за них... очень переживает. Сегодня утром он был встревожен, и когда увидел Линетт по пути ко мне, то запереживал сильнее. — Из-за чего? — улыбнулся Син Цю. — Ты что... решил передумать? В ответ на это Ка Мин посмотрел на друга своим самым недовольным взглядом, какой только мог изобразить, на что сразу услышал тихий смех со стороны вельможи: — Да шучу я! — махнул рукой Син Цю. — В последнее время вообще шуток не понимаешь. Тяжко тебе в жизни будет, ха-ха! — Глупая шутка, — пробурчал Ка Мин, недовольно закатывая глаза, продолжая своё очень увлекательное пихание воздуха. — Так... в чём дело, в таком случае? — напомнил вельможа, наклоняя голову. — Неужели ты такой грустный, потому что Фремине переживает? — Я не грустный. — А я не обеспокоена, — вклинилась с сарказмом Лань Янь. — У тебя всё на лице написано. Уж не ври понапрасну... А мне — тем более. Я тебя как облупленного знаю! —... Страшно мне, — тихо признался принц, на что непонимание его друзей сменилось удивлением: — Тебе-то? Страшно? — вскинул брови Син Цю. — Тебя как подменили... — А... чего именно Вы боитесь? — скромно поинтересовался Чунь Юнь. — Этого... «разговора» с королевской семьёй? — Да всего, — посмеялся Ка Мин, подперев щеку ладонью. — Тут сложно конкретно сказать. Я просто... просто не хочу, чтобы кому-то было плохо. Я устал от этого. — А должно быть плохо? — присел на скамью к Ка Мину Син Цю. — Это ведь обычный разговор перед нашим отъездом. Я не думаю, что от него кто-то может пострадать. Ка Мин смерил Син Цю недоверчивым взглядом, пожав плечами. Он уже не был уверен в чём-либо, и хотел, чтобы всё скорее закончилось. Он устал переживать и устал ругаться. Он просто хотел, чтобы всем было хорошо. Только вся проблема заключалась в том, что именно он будет решать то, насколько хорошо пройдёт эта беседа. В конце концов он так или иначе намерен отстоять не только свои интересы, но и интересы Фремине - оттого он и боялся. Боялся, что не сможет подобрать нужных аргументов, ведь никогда не славился красноречием. Глядя на Син Цю, он понимал, что тот справился бы с этим гораздо лучше, ведь тот всегда был убедительнее его, и умел находить слова. Ка Мин даже иногда действительно задумывался о том, чтобы поручить все эти отягощающие беседы ему, чтобы самому их избежать. Не зря ведь отец говорил, что Син Цю подходил на подобные роли намного лучше своего же наследника. Син Цю же, замечая подобный взгляд друга, поджал губы и чуть прикрыл глаза, чувствуя укол вины. Он не знал, о чём именно сейчас думал принц, но даже если это не то, о чём предполагал Син Цю, — он всё-таки хотел извиниться сразу. За всё. — Слушай, — вздохнул Син Цю. — Я понимаю, что ты до сих пор сердишься на меня, и даже не думай это отрицать. И... — Я? Но я... — нахмурился Ка Мин, на что сразу же оказался прерван: — Погоди, я всё же хочу договорить, — уверенно глянул на него Син Цю, после чего сначала медленно продолжил, убедившись, что Ка Мин его выслушает: — Может, я не самый лучший друг и товарищ, и много раз подрывал твоё доверие... но я хочу чтоб ты знал, что я никогда не лгал тебе чисто из принципа или потому что считал тебя... каким-то не таким. Чунь Юнь осторожно подошёл ближе к вельможе в надежде, что хотя бы его присутствие сможет облегчить это бремя вины и извинений, которые за частую очень тяжело давались самому Син Цю — он знал это. А учитывая то, насколько сильно он переживает за своих друзей, Чунь Юнь как никогда хотел, чтобы Син Цю смог полноценно выговориться, чем облегчил бы свою и без того тяжёлую ношу их с Ка Мином недопонимания. — Да, я понимаю, что поступал неправильно. Я не должен был относиться к тебе как к ребёнку, в попытке оградить тебя от всего, что мого бы тебе навредить, — ты должен был знать правду, какой бы она ни была. — Продолжал же он говорить настолько быстро, что даже порой слова смешивались друг с другом, из-за чего всё его природное красноречие терялось в его переживаниях. Ка Мин от удивления широко раскрыл глаза и собирался было его прервать, когда Син Цю вновь продолжал, из-за чего он вынужден был проглотить все свои слова, которые намеревался сказать: — Я знаю, что возможно тебе сложно будет понять это... но я лишь хотел, чтобы то, что есть на самом деле не сломало тебя. Я не скрывал от тебя всё из своей личной на то прихоти или из-за того, что считал, что ты якобы не достоин знать истину. — Син Цю нервно разминал пальцы. Впервые Ка Мин видел его таким... как будто беззащитным, напуганным. Словно если он скажет что-то лишнее, то из-за остроты своего языка вновь развяжет спор, чего делать, очевидно, никак не хотел. — И поэтому... — Всё в порядке, — прервал Ка Мин. Его хоть и огорчали действия Син Цю из раза в раз, но, несмотря на всё это, он не мог долго держать на него обиду — просто не выходило. В этом плане он был похож на щенка, которого если после удара погладить — всё простит. Если ситуация с близнецами заставляла его грызть локти от раздражения, то в этом случае ему простить было легче, ибо знал Син Цю он дольше и вполне мог понять, почему он так поступал. — Не нервничай. Я всё понимаю. —... Да ну тебя, — фыркнул Син Цю, пытаясь скрыть нервозность за смешком. — Я тут впервые распинаюсь перед тобой, а ты так быстро меня прощаешь. Ты невыносим. — Ну вот, ты момент испортил, — улыбнулась Лань Янь, слегка толкая вельможу в плечо кулаком. — Впервые вижу, чтобы ты так старательно подбирал слова в разговоре с принцем. Обычно ты в этом плане та ещё язва. — Ну я ведь извиниться пытался, — стряхнул с плеча руку Лань Янь Син Цю. —... Я ж не ты. — Катись ты к чёрту, — обиженно высунула язык она. —... Как думаешь, он уже там? — неуверенно поинтересовался Ка Мин у вельможи. — Ну, время уже действительно поджимает... Думаю, что он, по крайней мере, уже туда направляется, — кивал своим же предположениям Син Цю, и от этого Ка Мин будто заволновался лишь сильнее. — Не волнуйся ты так. Ты не решаешь чью-то судьбу, и от твоего ответа не будет зависеть чья-то жизнь... Скорее зависеть будут твои с Фремине отношения. — Вот именно! — страдальчкски вздыхал Ка Мин. — Ну а... если всё всё-таки срастётся... — как бы невзначай спрашивала Лань Янь, тихонько подсаживаясь ближе. — Неужели ты прямо... ну... свадьбу устроишь? Пышную, по всем традициям... Ну, знаешь, обмотать руки красной лентой, испить вино из одной чаши... Паланкин, в конце концов! — Спасибо, но я знаю, как свадьбы проходят, — посмеялся Ка Мин. — Можно было и без подробностей. — Не лезь вперёд батьки в пекло, Янь-Янь — хмыкнул Син Цю. — Дожить бы до этого момента. — Ну я ведь просто интересуюсь! — Не знаю... я не уверен, — всё же ответил ей принц. Все трое сразу обернулись на него с непониманием и шоком, отчего чего сам Ка Мин стал чувствовать себя неуютно от такого «давления» со всех сторон. — Не понял, — поражённо начал Син Цю. — Ты что это... — Да вы не так поняли! ... Снова, — замахал руками Ка Мин. — Фремине не любит, когда на нём концентрируют слишком много внимания: он волнуется. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя некомфортно. Но если он сам того захочет — я буду только рад. Для меня это не проблема. — Так предупреждай сразу! У меня едва душа тело не покинула, — демонстративно схватился за сердце Син Цю, вызывая у Ка Мина улыбку. — Но... я бы и сам не очень-то хотел всей этой показной пышности, на самом деле — пробурчал Ка Мин. — Фремине говорил, что здесь тоже так принято, однако их король с королевой не устраивали... подобных праздневств. — Ну тебе же нужно будет об этом как-то сообщить народу... В конце концов, у вас не будет, м... ну, ты понял. — Кого? — наклонил голову Ка Мин, отчего лицо Син Цю побагровело то ли от смущения, то ли от раздражения вопросом Ка Мина. — Он хотел сказать, что у вас не будет «наследничка», — хихикнула Лань Янь. — Я и не предполагала даже, что Цю-Цю смущают подобные темы. — Оу, — удивлённо приподнял брови Ка Мин. — Ну, родного, конечно, не будет... однако, в отличие от Фонтейна, у нас разрешается усыновление. — Кхм. В любом случае! — прокашлялся Син Цю. — Сообщить... нужно будет. И желательно действительно через традиционный метод. — Мне бы разобраться с тем, что происходит сейчас, — улыбнулся Ка Мин. — Так сказать... «дожить бы до этого момента». —... Раздражаешь, — ответил вельможа, однако ни в голосе, ни в лице не было этого самого раздражения. — Напоминаю, что ты недавно извинялся за свой чересчур острый язык. Или это уже, так сказать, не насущно? — усмехнулся Ка Мин. — В твоём случае это никогда не станет насущным, — с тем же смешком ответил ему вельможа. В ответ на это принц демонстративно закатил глаза и высунул язык, тем самым усиливая своё "поддразнивание". Ка Мин редко думал над тем, как много времени он проводил с этими тремя... Но только будучи в тяжёлых ситуациях, когда одному принять решение становилось сложно настолько, что обдумать проблему было просто невозможно, он понимал, насколько благодарен тому, что у него действительно есть те, кто за него волнуется... Однако моментами он считал, что эти самые люди никогда бы его не поняли; что те не видели в нём больше никого, кроме как беззаботного принца, что и бед-то настоящих в жизни своей не видал - слова же Син Цю доказали ему обратное. Он в самом деле не мог даже предположить, что всё это время он был для них большим, чем просто «капризным дитём», а отношение вельможи к нему действительно ярко это показывало — в нём была не только ложь и напускное пренебрежение, но и чистосердечное беспокойство и страх за его благополучие, чего принц попросту не замечал из-за своей обиды. Он жалеет, что не понял друга изначально, и жалеет, что по этой причине относился к нему куда враждебнее, чем тот заслужил за свой обман. Теперь Ка Мин это понял. ... И понял, что прощать близких ему в разы легче, чем даже попробовать просто понять "незнакомых" ему людей.

═━─────━۞━─────━═

Просторный тронный зал был практически пуст, за исключением королевских особ и их небольшой "свиты". Со всеми гостями было принято решение распрощаться ещё во время затишья в несколько дней после ситуации на балу, ибо император, как само собой разумеющееся, принял решение разорвать помолвку, а значит, и для празднования не было никакой нужды. Сейчас же он смотрит на короля так, будто видит в нём самое большое разочарование, и при этом даже не пытался это скрыть, очевидно желая, чтобы тот сразу это понял. Молчание короля с королевой нервировало, и Моракс уже сам думал, с чего бы ему начать перечислять все его недовольства, как услышал: — Нам очень жаль... Мне очень жаль. — Ох, неужели? Вам жаль? — изогнул бровь император, опуская взгляд на принца рядом, стоящий с не менее угрюмым видом. — Вы покалечили моего сына, обдурили его, и Вам сейчас в самом деле стало жаль? Моракс хотел было положить свою ладонь на плечо Ка Мина, как тот сразу отдёрнулся, недобро зыркнув на него, что не могло не подорвать его уверенности: —... Мало того, — прокашлялся император. — Вы, а точнее ваши... наследники, ещё и навредили за просто так невинному человеку, который из-за невозможности отказа был вынужден подчиняться. Я понимаю, что это обязанность слуг, но неужели вы не считаете это жестоким по отношению к нему? И тут Ка Мин замер, ошеломленный. Он медленно повернул голову к отцу, который, по памяти самого Ка Мина, никогда не стал бы заступаться за кого-то, кто своим статусом даже до подола его одежд не дотянется. Сейчас же император проявлял иную сторону своего характера — совсем Ка Мину незнакомую, из-за чего он не мог понять, что чувствовать и сказать по этому поводу. — Такое, выходит, у Вас воспитание? Тогда я был действительно глуп, что решил согласиться на Ваше предложение о заключении союза. Подобный позор нашей стране не нужен и подавно. — Ваше Величество, — вышла вперёд Фурина. — А разве не является странным то, что большая часть Ваших вооружённых сил околачивается прямиком у нашего порога? Выходит, Вы и не думали даже верить нам? — Это моя работа, — поднял ладонь Бай Чжу, выйдя из-за спины императора. — И нет, никто и не думал ставить Вас под сомнения изначально. Вызвал я их лишь после того, как начал подозревать неладное, — это соответствует возложенным на меня обязанностям, а посему отвечать за это мне. — Извольте тогда спросить, что же Вас могло смутить? — спросил, на этот раз, Нёвиллет. — Из Ли Юэ в Фонтейн путь по меньшей мере несколько недель, а ваших людей заметили ещё пару дней назад — аккурат к тому, что случилось на балу. — Что могло — значение не имеет, если результат уже виден... Да и Вы без того прекрасно всё понимаете. Мои опасения оправдались, значит, и поступок верен, — спокойно ответил Бай Чжу, прикрыв рукавом нижнюю часть лица. — К тому же я обещал не предпринимать каких-либо действий, если не увижу опасности. А опасность была, и я думаю, что мне следовало вызвать их намного раньше. — Задача императорского советника, лекаря и наставника моего сына — всегда быть в курсе всех событий, чтобы сообщить о них мне. Не стоить думать, что если чего-то не знаю я, то не знает никто. — Сказав это, император уважительно кивнул Бай Чжу, на что тот незамедлительно ответил тем же. Фурина не знала, как ещё могла бы поддеть тех за ошибки и что могла бы сказать в оправдание короля, который едва ли мог держать спину ровно от всего того количества проблем, что свалились на него из-за его же оплошностей, которые, как бы он не стралася, оправдать не может и, будто бы, вовсе этого не хочет, осознавая своё положение. Сейчас Фурине нужно было хоть как-то выбелить их репутацию, чтобы императорская семья не видела в них ещё большей угрозы, чем она есть на самом деле. —... Насколько нам стало известно, Ваш сын изначально не был заинтересован в принцессе, — снова попытался начать Нёвиллет, опережая в этом Фурину. — Почему же Вы всё же согласились на это? Или для Вас выбор и мнение сына тоже не имеет никакого значения? — А разве Ваша дочь была заинтересована? — приподнял подбородок Моракс. — Вы сами знаете, что у дам в этом деле не так уж и много прав. Она не может отказаться, пока на это согласен принц, — ответила уже за Нёвиллета королева. Хоть Фурина и говорила уверенно, на свою дочь она смотрела с сожалением, ведь видела, как ей была противна эта тема и разговор. Фурина прекрасно знала, что Линетт совершено не этого ожидала от своей жизни, хоть и была к этому готова. — И, как в итоге оказалось, Ваш принц был не согласен. Верно, Ваше Величество? Фурина обращалась вовсе не к императору, как сперва показалось ему, а к императрице, которая за всё время их разговора так и не проронила ни слова. Подняв голову, императрица Нин взглянула на королеву, чем явно её смутила тем, что на лице той была слабая, но весьма добрая и нежная улыбка, что весьма не соответствовала общему настроению в зале: — Конечно, не согласен. Император это знал — кивала она, — и да... девушки никогда не имели достаточных прав для отказа от сватовства — это император тоже знал. — Вообще-то... я, по сути, был согласен, — внезапно выступил Ка Мин, чем приковал к себе многочисленные удивлённые взгляды, в том числе и Фремине, что стоял позади всей королевской семьи... Голос Ка Мина заставил его выглянуть. — Что? — нахмурился император. — Согласен с ней... — Не с ней, — грубо перебил того принц. — С ним. Когда Ка Мин указал на того, кого подразумевал, все взгляды тут же сконцентрировались на Фремине, к чему последний был никак не готов. Близнецы ему с нежностью и с необъяснимой надеждой улыбались, а Фурина и Нёвиллет с удивлением и непониманием метались взглядами между принцем и самим Фремине, не в силах сказать абсолютно ничего. Здесь не было Арлекино, что могла бы перетянуть внимание на себя, и даже Клоринды, которая и вовсе позволяла тайком за собой спрятаться. Ноги Фремине подкосились, хотя пару часов назад он был твёрдо уверен в решении попытаться снискать благословения без помощи принца. Сейчас же его поразил страх, которого он ранее не испытывал. Страх, что его в ту же секунду отправят под топор, хотя никаких предпосылок к этому не было. — А... точно, — улыбнулся Моракс, чего Ка Мин никак не мог ожидать. Он ждал всего: оскорблений, осуждения и отвращения... но никак не улыбку со всепрощающим взглядом! — Я знаю... уже знаю. —... Что? — вскинул брови принц, а за ним несколько раз переглянулись между собой Лань Янь, Син Цю и Чунь Юнь. Близнецы же подтолкнули Фремине ближе, вперёд. Точно они уже давно определили, что Фремине всегда являлся кем-то гораздо более значимым, чем мальчик на побегушках у своих господ. —... Фремине, — взглянула на своего слугу Фурина. В голосе не было страха или, не дай бог, ненависти. Она бережно взяла его за рукав рубашки, развернув к себе: — Всё, о чём он сказал... правда? Внутри всё заледенело, а сердце едва успевало попадать в ритм от волнения. Он не знал, будет ли его слово вообще как-то влиять на исход, но раз успел пообещать, что попытается сказать хоть что-то, то незамедлительно ответил: — Д... да, — чуть дрогнувшим голосом согласился он, глядя на королеву, ибо боялся посмотреть на императора, помятуя о его весьма... изменчивом настроении. — Да, правда. Фремине этого не видел, но на лице Ка Мина ярко всплыла счастливая улыбка от уха до уха вкупе с облегчением, отразившимся в выдохе. Фремине никогда не был силён в «переговорах», однако воспитание и учение его матери плотно засели в нём — прямиком в костях, из-за чего даже в тревожные моменты его красноречие совсем не страдало, а речь хоть и была чуть сбивчивой, но грамотности не теряла: — Ещё будучи ребёнком он сказал это мне, думая, что я "Её Высочество". Мол, что я — вторая "принцесса" после госпожи Линетт, — мельком взглянул на девушку подле себя Фремине. — Это продолжалось... долго, и на протяжении нескольких лет он и правда верил, что я — она и есть. В этом есть моя вина, ведь я не сказал раньше из-за страха перед отцом... Однако когда я всё же сказал ему правду, он не стал менять своего мнения. Даже когда узнал, что я не имею знатного происхождения, — он продолжал говорить то, во что верил, и чему следовал. Фремине опустил глаза, но на этот раз не из страха, а из-за воспоминаний, которые приятным облаком всплывали над ним яркими красками: — И... я испугался. Я боялся, что из-за этого возникнет множество... проблем. А они, на самом деле, действительно возникли, — подняв голову на императорскую семью он не увидел ни у кого во взгляде осуждения, или желания прервать. Даже император, славившийся своей преданностью правилам, продолжал внимательно слушать... Хотя Ка Мин не переставал бросать на него подозревающие взгляды, ожидая подвоха в его спокойствии. — Я много раз его уговаривал, и много раз говорил о том, что от подобных... чувств может быть худо ему самому. Что от меня он никакой пользы не выручит и что единственное, на что я гожусь, так это исполнять приказы. Я никогда не знал, как следует вести себя императору, и никогда не понимал, насколько может тяжело им быть, поэтому, даже в качестве второго правителя, от меня нет толка... Но он и на это закрыл глаза. — Ну, на самом деле "падать" нам уже ниже некуда, — беззаботно улыбнулся Ка Мин, чем смутил своего отца. — Может, и ты, отец, действительно думаешь, что заключать союз с человеком низкого класса - позор, и, может из-за этого ты вовсе не захочешь считать меня своим сыном... Безусловно, это даже огорчает, хотя я и без того понимал, каким разочарованнием для тебя являюсь. Ещё одно "прогрешение" с моей стороны уж точно не сделает погоду хуже. Я всё равно не стану отказываться от своего выбора, назови ты меня хоть трижды позором и бестолочью. Уже длительное время Линетт стояла с опущенной к полу головой, то и дело сжимая и разжимая губы, словно готовилась сказать что-то громкое, да так, чтобы слышал каждый, кто здесь находился. Она понимала, что если бы не её план, то ничего этого, возможно, не было бы. Но в таком случае она вряд ли смогла бы что-то для себя понять и решить и вряд ли осмелилась бы противостоять своей предопределённой судьбе, заведомо веря, что это невозможно. — Ваше Величество, — позвала она громко, подняв подбородок. Внимание не только императора, но и остальных в зале сразу же сместилось с принца на неё: —... Я понимаю, что во всём этом перед Вами виновата именно я... Точнее, перед каждым здесь. — Она говорила медленно, и как можно более разборчиво, вкладывая в каждое своё слово все те сомнения и беспокойства, что испытывала: — И я заслуживаю всего этого. Может я заслуживаю даже большего, ещё и за то, что не соответствовала тому образу, который должна была выдавать... Точнее, который поставила моя семья. Я осознаю, что опозорила честь своих близких, и осознаю, что зря давала вам надежды на лучший исход, хотя изначально не собиралась совершать ничего подобного. Фурина сдвинула брови к переносице, и даже сам Нёвиллет, что молча принимал все обвинения, смотрел на "дочь" с изумлением: в то время, как её родные боялись сказать слово лишнее об её с братом истинной природе, — она вступилась за себя и свою семью так, будто они всегда были и есть её родня. От начала и до конца. Словно не было того разговора с Бай Чжу тогда, в день наказания. — Я никогда не думала, что могла быть кем-то другим. Я не задумывалась о том, что было бы, будь я в другое время, в другом месте, — продолжала она. Её слова были размытыми и не имели чёткого и понятного объяснения, отчего чего императору приходилось пытаться уловить смысл слов, которые она пыталась донести. — Но сейчас, зная правду, я ещё сильнее уверена в своём решении. И даже если бы мне дали выбор избежать всего этого, то я не стала бы ничего менять. Я хочу, чтобы моя семья была счастлива... Чтобы я была счастлива без всего, что было придумано, как оказалось, во "благо", которое нам с принцем Ли Юэ и вовсе не нужно было. Фурина, поначалу, хотела остановить Линетт от этого потока повторного раскрытия правды уже куда большему количеству людей, и с куда большими последствиями, нежели когда это было наедине с наставником Бай... Однако она ровно так же понимала, что катиться назад было действительно уже некуда, и сейчас эта прощальная «беседа» походила, скорее, на час исповеди у божьего алтаря, где каждый сознавался и каялся в своих грехах, в попытке снискать прощение. Она уже не видела смысла как-то оправдать или закрыть те бреши в их прошлом, которые всплывали на поверхность подобно лисьям кувшинок. Как никогда она, наконец, поняла, что от сокрытия истины она сделает хуже и без того плачевную ситуацию, хотя, казалось, хуже-то уже некуда. Будто узнает император правду или нет — значения не имеет. — Хоть я и не знаю в действительности, кто я, и какими были мои родители до короля с королевой, — вздохнула Линетт полной грудью, осматривая каждого присутствующего здесь. — Но я не считаю, что сейчас это имеет хоть какое-то значение, как и то, что случилось на балу... В конце концов никто из нас, как оказалось, не хотел этого. — Говоря об этом, Ваше Величество, — поддержал сестру Лини, встав рядом с ней. — Я считаю, что как заботливый отец и разумный император Вам следует прислушаться к собственному сыну, нежели продолжать верить в исконно верные, по вашему мнению, правила. В конце концов, в отличие от нас, он вам родной. —... Разве мог я его хотя бы раз остановить? — Моракс хоть и ответил на совет близнецов, но смотрел он лишь на Ка Мина: смотрел с такой тоской и печалью, ведь уже мог почувствовать результаты своих ошибок. Он осознавал, что поступал неправильно, пытаясь «обрезать крылья», не позволяя тому строить своё будущее так, как хочет он сам. Моракс верил, что то, что он делает, — поможет, ведь в его юношестве абсолютно то же самое делал и его отец. Он считал, что отказы и обиды Ка Мина - всего лишь детские капризы. Он никогда не задумывался об этом как о чём-то более глубоком, ведь в самом деле привык идти по уже выстланному маршруту, а то, что от него отклоняется - подлинно неверно. Для него вера и следование традициям - ступень к сохранности какой-то из многочисленных историй. Однако, из-за этих историй, доверие сына к нему едва ли можно было поставить на уровень доверия между слугами, подозревающими друг друга в скрытых коварных помыслах. — Ка Мин всегда делал только то, что хотел он сам. Потому я и отчаялся как-то «исправить» его, и не пытался направлять, как делал раньше, что он и принял за мою к нему нелюбовь и презрение. — «Направлять»... — тихо хмыкнул Ка Мин, подбоченившись. На удивление Фурины и Нёвиллета император абсолютно не отреагировал на то, что близнецы не являются их прямыми наследниками, и даже не стал вдаваться в подробности, будто этот факт не стоит того, чтобы на нём зациклиться. Фурина, конечно, знала, что их стране свойственна подобная практика, но не думала, что их не беспокоит тот же факт с другой стороны. Она всегда полагала, что внимание к такого рода «деталям» у лиюэйцев возрастает, когда речь заходит о бракосочетании между странами... но, как оказалось, императора куда больше волнует совершенно иное. Ка Мин чуть сощурился, и когда император вновь взглянул на него — не отвернулся. Он пытался понять: говорит ли он от чистого сердца или вновь пытается выбелить себя перед другими, строя хорошего и внимательного отца. Сколько Ка Мин помнил все подобные попытки, — его отец в них никогда не признавал своих ошибок. Во всех скандалах виноватым оставался всегда и только Ка Мин из-за того, что «юный разум не может осознать благих намерений отца», отчего принц и оставался крайним. Сейчас же император говорил осторожно, внимательно подбирая слова, чем никогда раньше не утруждал себя в подобных случаях. Будто сейчас он в самом деле говорит открыто и не пытается выставить себя перед кем-то в лучшем свете. — Любой бы наверняка подумал на его месте именно так, — кивнул Лини, посмотрев на Ка Мина. — Я не уверен, как бы отрегаривал сам, ибо никогда толком не видел отцовской любви. Его Величество... редко когда действительно проявлял эту любовь. Он всегда был занят. — Потому что считает, что это не его забота, — хмурилась Фурина, не удостоив Нёвиллета даже беглым взглядом. Король молчал, и уже не пытался себя оправдать. Он понимал ужас того, что сделал, и сам не видел этому оправданий. Теперь никто в этом зале на собирается ему верить, и его новые потуги в объяснение своих поступков ничего ему не дадут. Нёвиллет не глуп, и ума в нём было столько же, сколько и нежелания признавать своё поражение: он до последнего надеялся, что найдёт выход. Однако выход будто и не собирался ему показываться. Он понимал, что заслуживает этого отношения. Что ему нет понимания и веры, а надежды на прощение он может засунуть поглубже в свой кабинет, холя их и лелея. Он до самого конца верил, что делал всё верно, хотя его действия едва ли соответствовали тому, что от него требовалось. Когда же он это осознал, — вина начала его душить, как казнь через повешанье. Он понимал, что остался с этой проблемой один, а разгребать её вынудил королеву, что по ошибке выбрала ему довериться. Нёвиллет хотел сделать правильно, но из-за того, что он никогда не был в роли правителя, сделать что-то верно — это как игральная кость, по которой никогда точно не предугадаешь, каким будет исход. Король — не вельможа, коим он был изначально. Теперь же он может прочувствовать весь этот спектр желчи и ненависти, рождённый из результатов его поступков. А всё из-за того, что решил, что справиться со всем в одиночку. Мол, что он лучше знает, как действуют законы, и чего хочет народ, ибо сам был его частью. — Я не хотел, чтобы оно так закончилось, — ответил Фурине Нёвиллет. — Я знаю, что прощения от вас ждать не могу, но я, на самом деле, и не прошу этого. Я понимаю, что то, что я делал, нельзя так быстро и просто простить. Император вновь нахмурился, а вслед за ним с таким же с презрением взглянула на него и его королева. Нёвиллет никогда раньше не чувствовал от своей госпожи такого холода и ненависти, отчего сейчас это действительно заставляло его опустить руки и замолчать, ибо любые дальнейшие слова вряд ли заимеют для неё смысл... Однако то, что он хочет сказать, никак не касалось его желания выпросить прощения: это было, скорее, как признание своих поступков, и соответствующий за них ответ: — Возможно, это последний день и слова, которые я ещё могу говорить от своего статуса, — медленно продолжал он. — И я хочу ответить за всё, что сделал. Я не знаю, как поступил бы иначе, но знаю то, что мне жаль за всё, в чём я ошибся, и я бы хотел это исправить. — Тогда вы отпустите? — неожиданно спросил Бай Чжу, уже вышедший в середину зала. — Его. Бай Чжу не показывал пальцем, но и без того всё ясно было для всех, кто находился здесь. Фурина вновь посмотрела на Фремине, и в её взгляде читалась очевидная тоска, кою разглядеть в их повседневной жизни было бы невозможно. В этом не было ничего удивительного, ибо сейчас она в буквальном смысле лишалась своих последних воспоминаний о единственном близком ей человеке, который был верен ей до самого конца — её фрейлины и матери Фремине. Последний стал для неё этой ниточкой с воспоминаниями, что не позволяли ей падать духом, как и её любовь к своим, хоть и не родным, но детям. Она и сама не хотела его отпускать, и не важно, что скажет на это Нёвиллет. Она полюбила Фремине как своего родного ребёнка, хотя тот никогда не считал её своим родителем. Сколько раз Фремине помогал ей и её детям — она уж и не вспомнит, ибо слишком много этого было. Фремине мог порой делать сверх своих сил, лишь бы стать чуточку ближе к объекту своего восхищения: он всегда хотел искреннего понимания и родительской любви, которой рано лишился. Если бы Фурина знала обо всём раньше, то как бы сильно этому не противился Нёвиллет и общество, — она взяла бы Фремине под свою опеку и дала бы ему то детство, которое он заслужил. ... Однако Фурина знала, что если она действительно любит, то должна и отпустить, если сам Фремине этого хочет. Это Нёвиллет может рассуждать логикой и фактами, и если увидит в чём-то выгоду для страны, то так и сделает. Фурина же в основном руководствовалась чувствами, что и стало второй причиной её замужества. Она понимала, что моментами король был прав, но из-за переполняющего её чувства несправедливости она не хотела этого признавать, уверяя, что всегда были менее радикальные выходы. — Если мы согласимся, — опередила Нёвиллета Фурина, хотя тот уже был готов дать ответ. — То где гарантии, что вы сохраните в тайне всё, что было сказано сегодня? Про происхождение моих детей, про ложь короля. — Вы не в том положении, чтобы запрашивать гарантии. В стенах Вашего дворца, как бы не было это удручающе, наших людей, всё-таки, больше — покачал головой Бай Чжу, улыбаясь. — Вам придётся поверить нам на слово. Мы не станем ухудшать отношения наших стран, и конфликт мы тоже не имеем желания разжигать. Однако в чём Вы можете быть уверены полностью, так это в том, что на этом наши пути окончательно разойдутся... Когда Бай Чжу опустил взгляд на принца, то заметил, как от последней фразы тот будто бы заволновался ещё сильнее, чем предполагал сам Бай Чжу. Лекарю казалось, что Ка Мину всегда было противно всё, что касалось королевской семьи, и лишь в Фремине он видел своё будущее и надежду. Но стоило только чуть приглядеться, и Бай Чжу понял, что принц-то, на самом деле, забеспокоился сразу после слов о полной «изолированности» от Фонтейна больше, чем о простом прекращении торговли между ними. —... Разумеется, если новый император не решит иначе, — добавил Бай Чжу. — Будь я и дальше императором, — дополнил Моракс. — То я, разумеется, так и поступил бы. И хоть я всё ещё не одобряю факт подмены и обмана, я... думаю, что решать это буду уже не я. Ка Мин метался взглядом между отцом и своим наставником и никак не мог найти подвох. Его отец никогда не стал бы соглашаться с его мнением и всячески попытался бы оспорить его... А сейчас, даже когда он понял, что помимо подмены принцессы его обманывали в самой подлинности происхождения этой же принцессы, — он всё ещё пытается казаться понимающим, что лишь сильнее выводило Ка Мина из себя. Он будто чувствовал, что то, что говорит сейчас император, — маска, которую тот снимет, когда они останутся в комнате один на один. Из-за сконфуженности от происходящего Ка Мин не мог даже толком начать говорить. Он думал, что стоит ему только ступить за порог этого зала, как именно ему придётся доказывать, почему к нему стоит прислушаться... А сейчас всё, казалось бы, решилось само. Словно бы "взрослым" нужно было просто поговорить. — Вы хотите сказать, что мы можем просто... замять это? — вскинула брови Фурина. Даже по лицу Нёвиллета было видно, что он не мог поверить в то, что ему так упорно пытаются донести. — Почему Вы вдруг... — От нас сейчас мало что зависит. Нашей последней задачей, согласно традициям, являлось сватовство принца... А он, на самом деле, и сам отлично справился с этим. Стоит ли нам сейчас вмешиваться? То, будете ли вы и дальше считаться торговым партнёром нашей страны, будет ясно уже от его решения. — Когда брак будет заключён, то статус императора будет официально принадлежать ему. Так что станем мы отдаляться от вас или же нет - в конечном итоге смысла не имеет. Несколько пар глаз сразу метнулись на Ка Мина. Будто бы он уже сейчас должен был явить им своё решение, хотя в действительности всё ещё носит статус принца - наследника. Даже Фремине, до этого беспокойно жмущийся на месте, смотрел на него с какой-то надеждой. Ка Мину... стало страшно. На него словно уронили наковальню, и ударили по ней несколько раз молотом, из-за чего голова была готова расколоться. Должен ли он что-то сказать, когда на него так смотрят? Страшно. Он само собой знал, что станет императором... Но не думал ведь, что так внезапно! — Я-я... — Прошу меня, покорного, извинить! Внезапно безмолвие нарушил довольно-таки громкий и уверенный голос, что переплюнул бы с лёгкостью самого Ка Мина даже в моменты, когда он был полностью в себе уверен. Это был Син Цю. Кончики его пальцев слегка потряхивало, хотя, быть может, Ка Мину это показалось на волне всего волнения, что обрушилось на него. — Уже солнце вот-вот уйдёт за горизонт. Принц, как я погляжу, изрядно вымотался за весь период разговора, — начал объяснять Син Цю. Он явно старался говорить вкрадчиво и спокойно, чтобы не выдать своего волнения... Однако Ка Мин очень чётко видел его. В конце концов, Син Цю — один из самых близких ему друзей. — Так как мы уже разрешили все вопросы, а в столь поздний час отправляться в дорогу — весьма нецелесообразно, то можем ли мы отложить прощальные торжественные беседы... до следующего утра? —... Что ж, полагаю, что все волнующие моменты действительно улажены... наиболее мирным путём, — кивнул Моракс, возвращая взгляд на короля с королевой. — Хоть я и намерен был покинуть страну сегодня, — юный господин в самом деле прав. Разговор этот слишком затянулся, а лошади едва ли готовы будут отправиться сегодня. Не возражает ли Ваше Величество, если мы останемся здесь на ещё одну ночь? С первыми лучами мы покинем страну... вместе с Вашим уже бывшим слугой, если тот, конечно, сам этого хочет. Фурина едва ли могла сказать что-то чётко — волнение словно бы склеило ей рот, и не позволяло ответить. Благо именно в такие моменты Нёвиллет был готов ответить за неё: — Разумеется. Мы будем только рады снова получить крупицу вашего к нам доверия. Этот обмен любезностями казался натянуто "сладким". Ка Мин не мог поверить в то, что все закончилось настолько просто и легко, ровно так же, как и Фремине. Вот только если Фремине смог сразу прийти в себя после последних слов господ, — Ка Мин же так и остался хмуро смотреть в пол, даже не взглянув на Син Цю, что пытался его растормошить. Фремине, видя мрачного принца, решил по обычаю подойти к нему, чтобы справиться о его самочувствии. В конце концов, даже видя положительный результат, он будто был ещё более безрадостным, чем до этого. — Ваше Высо... И Фремине сразу же осторожно притормозили, удержав за рукав его рубашки. Он уже был готов вырваться, чтобы продолжить свой путь к Ка Мину, как услышал: — Я думаю, что Его Высочество хочет поговорить... кое с кем другим. Не стоит его беспокоить — сказала Линетт, а за ней сразу же подоспел и Лини, что до самого конца сохранял образ благочестия и миролюбия, придавая веса своим словам на протяжении всей «беседы». — Но я... —... Должен отдохнуть, — договорил за него Лини. — Ты выглядишь очень уставшим и взволнованным. Не переживай: с твоим принцем всё будет хорошо. Просто сейчас... ему действительно стоит поговорить с другим человеком. К тому же, раз завтра ты уезжаешь, то мы могли бы... провести оставшееся время вместе? Когда Фремине снова посмотрел на Ка Мина, то заметил, что тот совсем не обращал ни на что и ни на кого внимания и только пристально смотрел в след уходящему императору. Фремине полагал, что ему стоит поговорить с Ка Мином, дабы преободрить... однако тому, напротив, это было не нужно. Он сразу, без минутных раздумий направился вслед за отцом, даже не обратив внимание на обеспокоенных Лань Янь, Син Цю и Чунь Юня, что заставило Фремине понять, что от его там присутствия... вряд ли изменится исход. Но беспокойство так никуда и не делось.

═━─────━۞━─────━═

— Что это значит? Внезапно дверь в личные покои императора громко распахнулась, даже ударившись о стену, и по инерции закрылась обратно уже за спиной принца. — Что ты имеешь в виду под «это»? — спокойно спросил император, совсем не реагируя не внезапный визит сына. — Всё это! — выпрямился Ка Мин. — Всю жизнь я был для тебя недостойным. Всю жизнь я пытался получить твоё расположение и любовь. Всю жизнь я был разочарованием, от которого ты не мог избавиться... Ка Мин тараторил, из-за чего не нужно было гадать, что он испытывает. Император никогда не славился особой проницательностью, но даже это не помешало ему прочувствовать отчётливо каждую эмоцию сына. — Я всё делал не так. Я жил не так, рос не по правилам и традициям. Общался не с теми, с кем нужно, и полюбил не того, кого ты мне назначил любить, — периодически вскидывал руки Ка Мин, когда эмоции достигали своего пика. — Но сегодня у тебя внезапно проснулись какие-то непонятные мне отцовские чувства, и ты решил побыть любящим и понимающим отцом, усиленно делая вид, что ты знать не знаешь обо всём, что делал! Или, может, для тебя всё это было правильным? Я уверен, что так и есть. Император стоял посреди комнаты с довольно-таки подавленным видом. В таком состоянии он был ещё до того, как Ка Мин ворвался к нему, да и терзал он себя уже сразу после того, как они разошлись по комнатам. Моракс даже отказался от компании Бай Чжу, а уж тем более госпожи Нин, которая и сама-то вряд-ли станет выслушивать его беспокойства, припоминая ему всё, что тот успел натворить. Он догадывался, что Ка Мин зайдёт к нему после всего этого, и понимал, что тот вряд ли будет благодарен за помощь, оказанную ему в зале. Ка Мин чувствовал себя жалко, ведь большую роль сыграл не он, как ожидалось, а его отец, от которого Ка Мин подобного не жадал, ведь основной его идеей и было как раз-таки внушить Мораксу свою правоту. Ему было противно, что своей цели он достиг не собственными руками, а благодаря милосердию императора, которого презирал. Он не чувствовал, что доказал свою идею, — он чувствовал, будто от него просто отмахнулись, чтобы не надоедал, согласившись с ним сразу и без возражений. Ему казалось, что отец просто решил над ним поиздеваться, говоря и делая то, что ему противоречило. — Почему ты изменил своё отношение и взгляды? Ты никогда не признавал свои ошибки; никогда не извинялся ни передо мной, ни перед матушкой... — перечислял он. — И вдруг абсолютно неожиданно ты решаешь дать мне свою любовь и понимание. Будто ты всё время скрывал своё настоящее отношение, чтобы раскрыться в самый решающий в моей жизни момент. Для чего это было? Перед кем ты хотел себя оправдать? Чего ты добиваешься? — Я и не пытался себя оправдать, — ответил Моракс. — Я говорил лишь то, что думал. Мне жаль, если ты считаешь меня тираном. — Тираном? Да никогда бы ты не подумал обо мне как о достойном будущем правителе, выбор которого уважаешь! — сорвался Ка Мин, что было не характерно для него, и даже сам император это понимал. Ему было больно видеть результат всего того, чем он годами растил Ка Мина, — это пренебрежение и недоверие — то, что ему возвращает сейчас Ка Мин сполна. — Ты даже не смотрел в мою сторону. Ты никогда не говорил, что любишь. А любил ли ты вообще? Неужели ты думаешь, что, приняв мою сторону в зале, ты заслужишь моё доверие? Ты думаешь, что я прощу тебя? — Я не метил заслужить его, — хмурился Моракс. — Я понимаю, что был не самым лучшим отцом, и... — «Не самым лучшим»? — удивлённо вскинул брови Ка Мин, хмыкая. — Да уж лучше бы никогда не было у меня такого отца. Что ты рассчитывал получить от меня? Благодарность за твоё снисхождение к моему выбору? Что ж, спасибо, что снова не назвал меня посмешищем или, чего хуже, не присвоил Фремине новый "статус" лишь для того, чтобы потешить своё исконно верное понимание союза. Чтобы ничто и никогда не препятствовало истории и традициям! Ведь только это ты по-настоящему ценишь, нежели собственную семью. — Ка Мин, — попытался позвать его Моракс, однако тот будто оглох от собственного возмущения: — Ох, или, быть может, ты хотел выставить себя настоящим ангелом во плоти, которого не так поняли? А я просто глупый, невежественный "ребёнок", который слишком далёк от понимания истинного блага! Да я, по твоему мнению, оказывается, вообще не развиваюсь, ибо из раза в раз ты говорил мне одно и то же! — Ка Мин! — звал громче император, однако вновь не увидел требуемой реакции в ответ: — Всю жизнь считал меня никем, смотрел сверху вниз и наплевал на всё то восхищение, которое у меня когда-то было... Конечно, отличный подход! Мне это действительно помогло понять, насколько мой отец эгоистичен и мелочен! Я понял, что тебе куда дороже твоё лицо, а не семья. Спасибо, не стоило тебе утруждать себя и говорить об этом так откровенно плохо. Я и без этого понимаю, что без тебя я в самом деле никто, и ничего не значу, что даже чтобы любить мне нужно чьё-то благословение. Мог бы и не доказывать это лишний раз. — Да послушай меня наконец! — внезапно громко оборвал очередной поток обвинений Моракс, тяжело и прерывисто дыша от накатившего на него раздражения. — Я не просил у тебя прощения. Я не пытался выставить себя хорошим в твоих глазах: я прекрасно понимаю, что меня отцом-то едва ли назовёшь... Но я действительно никогда не ненавидел тебя, что бы ты обо мне не думал. Ка Мин хотел было выкрикнуть очередную брань, как его опередил император куда более громким и серьёзным тоном, что вернуло Ка Мину понимание того, с кем он в конце концов говорит. — Мои методы воспитания никогда не были идеальны. Да, я был не прав, и я не должен был внушать тебе чувство ненависти к себе, — постепенно успокаивался Моракс, видя, что на этот раз Ка Мин не собирается его перебивать. — Я должен был быть рядом с тобой не как император, а как отец. Я должен был относиться к тебе и ко всем твоим достижениям с большим вниманием, но из-за своего страха не мог себе этого позволить. Я не хотел, чтобы тебя в дальнейшем ранила суровость настоящего, и не хотел, чтобы ты думал, что в этом мире тебе всё подвласно лишь благодаря твоему статусу. Знаю, это не оправдание, но это было моим мотивом на протяжении всего твоего взросления. Я признаю, что ошибался. Я признаю, что должен был искать иной метод достижения этой цели... Мне жаль. Вся уверенность в Ка Мине пропала, оставляя только пустоту и необъяснимую тяжесть в груди. Голова болела, а глаза как будто и вовсе высохли, из-за чего их начало неприятно жечь. От нервозности он даже успел слегка искусать себе губы, из-за чего боль стала ещё более осязаемой и мерзкой. — Я знаю, что не имею права просить у тебя прощения после всего этого. — Император, видя, что Ка Мин более не пытается возразить, сделал небольшой шаг навстречу: — но если ты всё ещё считаешь меня своим отцом... Точнее, если ты хочешь меня таковым считать... то я надеюсь, что ты хотя бы попробуешь если не простить, то понять меня. Но я приму, если ты откажешься сделать даже это. Ка Мин, как и ожидалось, отступил на два шага назад, стоило Мораксу приблизиться к нему чуть больше, чем на метр, что ясно дало понять, что до прощения он так же далёк, как если бы не говорил всех этих слов. Принц молчал, уставившись себе под ноги. Моракс не знал, хочет ли тот сказать что-то или же от обиды его рот сшило плотными нитями... но в глубине души надеялся услышать от него хоть что-то. Неважно, что бы это было, — это будет знаком, что Ка Мин действительно выслушал всё, что он ему поведал. — ... Хм, — фыркнул Ка Мин, поджимая губы в сомнениях. Точно внутри он мечется меж двух огней, что горели одинаково сильно и одинаково больно. — Ясно. Ты никогда не отличался особым пониманием. Единственное, что тебя волнует, так это ты сам — пора бы уже это признать, а не искать себе оправданий и надеяться, что я поверю в твои сказки о том, что «я лишь хотел как лучше». Я уже не верю, и не хочу верить ни одному твоему слову. Не успел император ответить, как Ка Мин немедленно покинул комнату, будто намерено не желая слышать какие-либо слова от отца снова. По его лицу, что успел запечатлеть в памяти Моракс, было видно, что его одолевало множество сомнений и личных обид, которые били до того больно, что те никогда не сравнились бы с самым острым лезвием меча. И Моракс это понимал... А от понимания страдал точно так же, как и Ка Мин от внутренней дилеммы. Обида и разочарование Ка Мина были настолько сильны, что те не переплюнут ни одну из существующих его обид — те даже рядом с этим не стояли. Он всё детство пытался внушить себе любовь к отцу и так же пытался искать в его словах хоть что-то хорошее, чтобы не было так больно... Но по мере взросления Ка Мин всё сильнее разочаровывался и в себе, и в своём отце, из-за чего полностью прекратил попытки отыскать светлые стороны императора. Именно поэтому поверить в его слова для Ка Мина было не то, что невозможно — нереально. То, чего просто не может существовать.

═━─────━۞━─────━═

— Ка Мин. Солнце и правда уже зашло, и комната снова погрузилась в темноту и тишину. Ка Мин сидел на краю кровати, а после разговора с отцом как сел на неё, так и не вставал. Он не знал, сколько прошло времени, но, казалось, его не особенно это беспокоило. Все его мысли были заняты отцом и его словами, которые, вроде как, и звучали вполне логично, но горечь внутри была настолько сильна, что осознавать осмысленность сказанного просто не хотелось. Столько лет Ка Мин считал себя бездарностью и позором, что слова Моракса об обратном звучали как глупая насмешка. Будто бы тот пытался внушить ему ложную веру, а потом снова ранить его, и забрать надежду на то, что он ещё чего-то да стоит. Принц хоть и умел прощать, но такое простить, как оказалось, сложнее, чем простить близнецов... хотя император совсем не чужой ему человек. — Не думал, что ты решишь вернуться в комнату. Я по привычке искал тебя в саду... — Фремине тихонько прикрыл за собой дверь, но даже так Ка Мин совсем не обратил на него внимания. — Что случилось? О чём вы говорили? Ответом ему снова была тишина: как тогда, когда Фремине пришёл к нему после получения травмы. Только в тот момент Ка Мин хотя-бы посмотрел на него, в отличие от того, что видел сейчас Фремине. — Я... могу чем-то помочь? Плечи Ка Мина, как заметил Фремине, слегка опустились. Фремине не знал, что говорить, и боялся сказать что-то, что могло бы ввести Ка Мина в ещё более удручённое состояние. Поэтому, прекратив свои попытки выведать у него причину, Фремине хотел подойти и сесть рядом, чтобы попытаться помочь хотя бы своим присутствием. Однако стоило ему сделать пару шагов навстречу, как он услышал сдавленное: «Не подходи... и не смотри. Я сейчас... вряд ли смогу говорить внятно». Фремине нахмурился. Его сильно беспокоило поведение Ка Мина, и видеть его таким действительно заставляло сердце болеть. Хуже ещё делало то, что Фремине понятия не имел, что успел сказать ему его отец, из-за чего он не мог подобрать нужных слов, чтобы поддержать. Хотя вряд ли те смогли бы его утешить. Игнорируя сказанное Ка Мином, Фремине тихонько взобрался на кровать, подползая к принцу со спины, бесшумно и осторожно добираясь до его плеч и макушки. Фремине и не думал смотреть на него, если он этого не хочет, но и просто так уйти не мог, оставляя Ка Мина одного в таком состоянии. Принц уже открыл было рот, чтобы снова попросить Фремине уйти, но почувствовал чужие руки на своей шее, и голову на плече. Фремине действительно не смотрел на него, и ничего не говорил, что, несомненно, радовало Ка Мина, ибо его лицо и голос смело можно было бы назвать жалкими... А быть слабым перед Фремине он не хотел, хотя тот никогда не давал повода, что осудил бы его за это — для Ка Мина это было будто само собой разумеющееся: если он слаб, то его снова осудят, снова назовут посмешищем. С таким пониманием и убеждениями он жил, и думал, что так будет всегда. Даже когда Фремине множество раз говорил ему об обратном. Сердце Ка Мина немного успокоилось, дыхание выровнялось, а руки перестало трясти. Как ни крути, но объятия всегда его успокаивали намного лучше, чем слова. ... Потому что когда Ка Мин подавлен, он и осознать-то толком ничего не может, а прикосновения он, по крайней мере, чувствует и чувствует от них тепло и заботу. Дыхание второго человека рядом его всегда успокаивало, и неважно, кто это был. Но всё же гараздо теплее ему становилось как раз из-за того, что этим человеком оказался Фремине. Хоть Ка Мин и просил того покинуть команту, теперь же, наоборот, боялся, что он уйдёт. А Фремине, на самом деле, и дальше продолжил бы обнимать его в тишине столько, сколько нужно, если бы сам Ка Мин, наконец, не начал говорить раньше: — Я его ненавижу, — сипло начал он. — Лицемерный и эгоистичный. Совсем не менялся... Совсем. Я знаю, что он солгал мне. Я уверен в этом. Он никогда... Никогда бы не сказал, что гордится мной. Никогда... я знаю это. Фремине чуть приподнял голову, пытаясь всё же мельком глянуть на лицо принца, хоть и виден был лишь его профиль. Но даже по нему Фремине мог понять, как сильно тот себя сдерживал: губы его тряслись, и сам он часто моргал, то опуская голову, то снова приподнимая её к потолку — лучший способ сдержать накатывающие слёзы. — Если ты хочешь поплакать, то не сдерживайся — это вредно, — с нежностью предложил Фремине, аккуратно убирая прядь с лица Ка Мина. — Моя... мама часто так говорила. Это действительно помогает. — ... Моя тоже, — улыбнулся принц, прикрывая глаза и вспоминая. — Слишком больно. Даже плакать-то не получается. — Ты... может, хочешь поговорить об этом? Я выслушаю. — Фремине придвинулся ближе и одной рукой принялся гладить и без того растрёпанные волосы Ка Мина в надежде, что это сможет облегчить эту «боль». Однако в ответ на вопрос Фремине Ка Мин покачал головой, тоскливо улыбаясь: — Ты и так всё знаешь. Об этом нет смысла говорить ещё раз. — Даже если так, — настаивал Фремине. — Если... тебе будет от этого легче, то я будут слушать столько, сколько потребуется. Ка Мин повернулся к Фремине: глаза уже были на мокром месте, и все его слова о том, что он не может плакать, — были отговоркой, чтобы просто не показывать свои слёзы. Он никогда перед ним не плакал, а свои негативные эмоции и импульсивность старался скрыть, чтобы не испортить о себе впечатление. Но Фремине, видя покрасневшие глаза и небольшую его заторможенность, не отреагировал на это так, как боялся того принц. Фремине не назвал его слабым, не смотрел с презрением, какую реакцию от окружающих на протяжении всего взросления внушал ему отец. Фремине смотрел с теплотой и заботой, кою Ка Мин видел... очень редко, по меркам любой любящей семьи. Внезапно поднявшись с кровати, чего не ожидал от него Фремине, Ка Мин ничего не сказал, но продолжал пялиться на него этим «мутным» взглядом, по которому не разберёшь настоящие его чувства, если бы не слова до этого. — А, извини, эм... Если я сказал лишнего, то прости, я... Но вместо предполагаемых Фремине обвинений Ка Мин опустился на колени перед ним, потянувшись руками к его талии и притягивая ближе, заключая его в ужасно крепкие объятия. Точно таким способом выразить свои чувства ему гараздо легче, нежели встретиться с ними лицом к лицу — спрятаться от этих эмоций в том, в ком он может найти хоть и временный, но покой. Чувствуя чужое дыхание и голос, ему становилось спокойнее, а прикосновения к волосам убаюкивали лучше любой колыбельной. — Ты... действительно хочешь уехать? — жалобно спросил Ка Мин, как ребёнок уткнувшись лицом в живот Фремине. — У тебя ведь есть полное право отказаться. Я тебя ни в коем случае на заставляю, ты знаешь. — А почему ты спрашиваешь? — удивился Фремине, размеренно поглаживая спину и волосы принца. Он смутился внезапной смене их разговора, но, само собой, не стал на это указывать. Фремине понимал, что если Ка Мин чего-то не рассказывает — значит не считает это важным, соответственно, и Фремине не стоит об этом сильно беспокоиться и размышлять. — Я ведь знаю, как сильно ты любишь принца с принцессой. Я не хочу, чтобы ты думал, что у тебя нет выбора. — Да, люблю — кивнул Фремине. — И тебя... я тоже люблю. Фремине почувствовал, как хватка на его рубашке усилилась, и даже дыхание принца замерло... или на секунду прекратилось вовсе, что вызвало у Фремине тёплую улыбку. Он не переставал гладить его, перебирая волосы, и казалось, что от каждого такого прикосновения сердце последнего замедляется. — Да и сейчас я им... не так уж нужен. У них появятся новые обязанности, в которых моё участие не требуется. В конце концов я ведь не советник, как, например, твой наставник. — Ты ведь... уезжаешь навсегда, — поднял голову Ка Мин. — неужели ты не будешь тосковать? Тебе не будет... больно? — Я не понимаю, почему ты так этим обеспокоен, — посмеялся Фремине, осторожно сняв заколку с волос принца, расчёсывая их руками, как гребешком. — Конечно, я буду тосковать, они же моя семья. Они многое для меня значат, и расставание с ними явно будет болезненным... Но если даже я останусь, то от меня им не будет никакой пользы, кроме как душевного спокойствия. Но я, к тому же, хочу построить... своё будущее самостоятельно, думаю. Я хочу, чтобы у моего существования был смысл. Хотя бы небольшой. — У твоего существования есть смысл. Всегда был, — уверенно заговорил Ка Мин, что, несомненно, обрадовало Фремине, ибо на мгновение он смог вытянуть его из всепоглощающей тоски. — По крайней мере... смысл для меня. И он... не небольшой. Фремине не знал подходящего на это ответа, ибо сам Ка Мин понял, насколько «поэтично» это звучало, и его лицо, в конце концов, залилось багровым, что в темноте походило на свет от огня. Видя это, Фремине мог лишь тихонько похихикать, ибо не хотел смущать того ещё больше. Ка Мин смотрел на Фремине не отрывая глаз — можно сказать, что прямо-таки пялился, словно пытался отыскать подвох или сомнения. Однако на нечто подобное не было даже намёка: Фремине продолжал смотреть на него спокойным, но уверенным и действительно любящим взглядом. — Ты так и не ответил, почему спросил, — напомнил Фремине. — Ты... не веришь в моё решение? — Что? Нет-нет! Ни в коем случае! — оживился Ка Мин, испуганно подскочив на месте. — Просто я боюсь, что заставляю тебя. Я не хочу лишать тебя выбора. И даже после всего произошедшего, ты в самом деле хочешь остаться... со мной? — Именно после всего произошедшего я и хочу остаться с тобой, — кивнул ему Фремине. — Ты не думай, что я действительно настолько безотказный, как обо мне говорят. Если бы я делал это не по своей воле, то ты сразу бы это понял. Ка Мин не знал, что ещё ответить или спросить, и вынужден был лишь согласно кинуть. Фремине, казалось, всегда мог подобрать нужные слова, чтобы внушить Ка Мину уверенность даже тогда, когда это казалось невозможным. В такие моменты любовь внутри принца разгоралась сильнее любого пламени, когда-либо существовавшего на земле. Он вновь и вновь не мог поверить, что такой человек, как Фремине, сам хочет быть с ним, несмотря на все изъяны, которые Ка Мин так усиленно прятал от него. Да и Фремине, кажется, сам выискивал эти "изъяны", чтобы лучше понять того, кого любит. И полюбить сильнее. —... Я не хочу, чтобы тебе было больно, — всё же выпрямился Ка Мин, приподнимаясь с пола, и его движение, уверенное и целенаправленное, заставило Фремине мягко упасть на кровать. Принц навис над ним, отрезав путь к отступлению не только телом, но и теплом, что исходило от него: — поэтому не стану прекращать сотрудничество наших стран. Мы не должны страдать из-за ошибок наших старших... Фремине замер, лёжа на спине. Он был зажат между мягкой постелью и телом принца, чья довольно-таки крепкая комплекция заставляла неметь кончики его пальцев, дыхание учащалось, а сердцебиение окончательно переставало поспевать за бурей чувств, охвативших его, как вихрь. От того юного и даже немного щупленького принца не осталось и следа — только сейчас Фремине смог ясно это осознать: Ему не просто нравилось это. Это сводило с ума. Сам Фремине не раз был в подобных ситуациях, но от тех моментов он хотел бы навсегда отмыться - забыть и выскорблить лезвием из памяти, стереть с поверхности своей кожи, оставив лишь пролежни от старых ран и связанных с ними воспоминаний. Фремине хотелось остановить это, но ровно так же он желал вцепиться всеми пальцами в плечи принца и никогда не отпускать, пригвоздив его к себе. Он удивлялся этим чувствам, ведь ранее они были слишком далёкими для него. Раньше всё, что было связано с похожими действиями вызывало в нём страх и отвращение, но Ка Мина... совсем не хотелось отталкивать. Наоборот, каждое прикосновение к нему было как глоток свежего воздуха после продолжительного удушья. С ним хотелось большего, и это «большее» раздирало изнутри когтями желания и нежности одновременно. Это и пугало, но и разжигало в нём совершенно новые, пьянящие желания, от которых нельзя было отказаться. — Хорошо, — едва слышно выдохнул Фремине, слегка прикрыв глаза. Его указательный палец лениво зацепился за воротник принца так, что одна из пуговиц слетела с петли, немного оголяя кожу медового цвета. Он позволил взгляду скользнуть по открывшемуся участку, и в горле пересохло. На неё правда так и хотелось взглянуть, а потом — откусить — ощутить её вкус на губах, и, возможно, даже оставить на ней небольшой красноватый след. Фремине притянул податливого Ка Мина ближе к себе, уже будучи в паре жалкий дюймов, где смешивалось дыхание. —... Я тебе верю. Прежде чем Ка Мин успел что-то сказать, Фремине перекрыл его губы своими, но не поцелуем, а лёгким, почти шутливым касанием. Это был не совсем поцелуй, но не смотря на это ощущалось столь же внезапно, как если бы он им являлся. Нога Фремине согнулась в колене, подталкивая принца к себе ещё ближе — тот даже и не думал сопротивляться, позволяя Фремине делать всё, что ему в голову взбредёт. Расстегнув одну пуговицу, Фремине, будто не замечая своего действия, расстегнул и следующую, которая открыла ему вид на отлично выпирающие из-под кожи ключицы Ка Мина. В этот момент Фремине услышал, как дыхание нависшего над ним принца сбивается, а плечи трясутся... но не от холода, а от сдерживаемого напряжения. — М? Тебе холодно? — прошептал с кокетливым беспокойством Фремине, медленно проведя пальцем по изгибу ключицы принца, а затем спускаясь чуть ниже, к началу груди. Тело второго задрожало ещё заметнее, чем раньше: он усилием воли продолжал держать опору на руках, пока Фремине снова и снова заставлял его тело содрогаться от каждого крохотного прикосновения, будто бы проводящего леденящий пальцы холод и жар одновременно. Подмечая это, он притянул Ка Мина к себе за его воротник ещё ближе, из-за чего он фактически уже дышал ему в шею, а губы невесомо скользили по её чувствительной боковой поверхности. Принц промычал что-то невнятное, но с места не двинулся. Он замер, будто путь ему преградила не стена, а его собственная воля, прикованная к Фремине. — А так? Ка Мин резко, и довольно шумно выдохнул, когда почувствовал тёплое прикосновение губ уже чуть ниже - на стыке между шеей и ключицей. «Тёплое прикосновение» вдруг превратилось в обжигаюшее, когда стало ясно, что Фремине не просто поцеловал его, а бессовестно, но так желанно укусил, заставив вздрогнуть того всем телом, и тут же извинился десятком крошечных, нежных поцелуев, рассыпанных по тому же месту, как будто зашивая боль сладостью. Когда Фремине решил украдкой взглянуть на лицо Ка Мина, он увидел его поджатые губы и небольшие капельки пота, выступившие от внезапно нахлынувшей жары. Его глаза были плотно закрыты, а ресницы трепетали. —... Уже жарко? — протянул, играя с интонацией, Фремине и двумя пальцами прошёлся вверх от кодыка, до подбородка Ка Мина, заставляя его непроизвольно поднять голову, открывая шею практически целиком. Его снова пробил слабый тремор, а волосы упали на лицо, скрывая его от любопытных глаз лежащего под ним. Фремине аккуратно откинул прядь за ухо принца, а его пальцы ненадолго задержались на горячей щеке. Фремине совсем не стеснялся дразнить - ему нравилось видеть Ка Мина таким: беспомощным в своей страсти, трепещущим, потрявшим дар речи. Это была та его сторона, которую Фремине ещё не успел изучить и прощупать за все эти годы... Изучать её хотелось медленно, подробно, смакуя каждую новую реакцию. В итоге он подумал, что хотел бы делать это с ним только чаще, дольше... и глубже. Фремине отчётливо ощущал, как нетерпение в принце росло снежным комом: теперь его губы дрожали не от печали и горечи, а от нарастающего дикого, всепоглощающего возбуждения, которое Фремине заботливо взращивал своими медленными, игривыми действиями. Колено принца уместилось между бёдрами Фремине, что вызвало у него не просто удивлённый, а сдавленный, похожий на стон выдох. Ка Мин вот-вот был готов сорваться — нужен был лишь последний повод. ... Но в миг, когда от переполняющего его вожделения Ка Мин уже собирался было чуть ли не пиявкой впиться в белоснежную кожу Фремине, тот притормозил его слабым, но твёрдым толчком в грудь: — М... Нет. Не сейчас. — Н-не сейчас? — заскулил Ка Мин, чуть ли не развревевшись на месте от такого фатального и сокрушительного «обмана», когда сам уже был на «грани». — А... А к-когда? — Когда будем дома... — подмигнул ему Фремине, тыкнув указательным пальцем принцу в кончик носа, прадварительно погладив его по шее, отчего тот непроизвольно вжал голову в плечи от щекотки. — Не торопись. — Так нечестно... Жестоко! — горько всплакнул Ка Мин, утыкаясь лбом в чужую шею, и выдыхая носом остатки пряного аромата с кожи и одежды. Сдерживаться сил почти не оставалось, поэтому Ка Мин мог лишь беспомощно тереться лбом о плечи Фремине, показательно хныча. — Как подло Вы поступили, Ваше Высочество! — Вы тоже, — улыбался Фремине. —... Лучше иди-ка ты отдохни. — Да как тут отдыхать-то! — мычал принц, сокрушительно падая прямиком на Фремине. Будто так он смог бы отомстить за сие ужасное "предательство". — Совсем не тяжёлый, — прокомментировал Фремине, приобняв принца за плечи. — Ну всё, всё, давай. Завтра Вам долгая дорога предстоит. Неожиданно для принца, Фремине ловко выскользнул из под «туши» Ка Мина, и уже буквально через пару секунд приводил себя в порядок. ... Хотя кого точно следовало бы привести в порядок, так это принца: сейчас он был похож больше на лешего, нежели на будущего императора. — Как и у тебя... То есть, у Вас! — обиженно высунул язык вслед уходящему Фремине Ка Мин. — Я тебе... Вам. Я Вам это припомню! И не отвертитесь потом! — Как скажете, — кивнул Фремине, медленно закрывая за собой дверь, но в последний момент чуть задержался: — буду... с нетерпением этого ждать.