War of Hearts

Слабый свет от свечи едва освещал письменный стол, но отбрасывал огромные, пляшущие тени на стены от аккуратно сложенных «пирамид» многочисленных свитков различного содержания, начиная с просьб жителей, что украшали заголовок своим корявым почерком, заканчивая делами, тонко затрагивающими внешнюю политику — всё будто бы было разбросано хаотично, без чёткой последовательности... но на деле же каждая горка свитков была чётко распределена, и обозначены те, на которые следовало бы обратить больше внимания. Воздух был тёплым, густым, пропахшим воском и старым пергаментом — он обволакивал и клонил в сон. Ка Мин вновь сжал виски кончиками пальцев, пытаясь подавить назойливую, пульсирующую в них боль. Он тяжело вздохнул, позволяя себе на мгновение опуститься на приятную прохладную поверхность стола, и тихо, вымученно застонал. В ответ — тихий шелест пергамента и мягкий шорох кисти, плавно идущей по бумаге, вырисовывая практически идеальные, насколько это возможно для иностранца, иероглифы. Ка Мин часто моргал, прогоняя пелену с глаз в надежде настроить свой организм на работу, однако рука просто не могла подняться и подписать хотя бы один из сотни указов. Он не мог понять, как он мог разбирать всю эту кипу раньше, в одиночку. С того момента, как Фремине начал принимать в этом участие, жизнь Ка Мина стала значительно легче, и мечты о сне уже не были такими уж призрачными. С появлением Фремине жизнь его в целом обрела смысл и цель стать лучшей версией себя, чтобы супруг мог не только понимать, что он в безопасности, но и чувствовать это. Он вынужденно заставил себя поднять голову. Сквозь тень усталости и горы этой бумажной волокиты Ка Мин мельком бросил взгляд на Фремине. Освещённый дрожащим пламенем, тот сидел безупречно прямо... Причём настолько, что даже тень его не шевелилась, сохраняя осанку, соответствующую его приобретённому статусу. Он казался таким недосягаемым и безупречным, что даже взглянуть на него — запросто ослепнуть можно. Но среди всего этого возвышенного сияния и утончённости было и что-то по-настоящему родное. Один только его образ заставлял сердце Ка Мина сжиматься, как в первый день их встречи, а уголки губ — непроизвольно тянуться вверх. «Он мой», — думал Ка Мин, не в смысле собственности, а в смысле нежной и тёплой связи между ними, которая была в разы крепче любой ленты на Сумеречном празднике. В отличие от императора, взгляд Фремине не терял остроты и внимания — он даже продолжал сидеть неподвижно. Ка Мин понимал, что тот вчитывается в каждую строчку, в каждую черту иероглифа, будто боясь пропустить что-то важное, даже если объектом его чтения было что-то совсем незначительное. Его тонкие пальцы иногда аккуратно проводили по тексту, точно пытаясь нащупать начертания символов. Порой Ка Мин мог заметить, как хмурятся его брови, когда на пергаменте красовался слишком уж вычурный и изощрённый почерк какого-нибудь чиновника, решившего блеснуть своими способностями в каллиграфии. Такой, как раз таки, не поймут даже сами носители языка, что уж говорить о иностранце... Каждый раз, глядя на такого Фремине, Ка Мин испытывал странную смесь восхищения и стыда за самого себя. Он неосознанно выпрямлял плечи, втягивал живот, в надежде уподобиться этой высеченной из нефрита статуе. Мол, негоже императору горбиться, как дряхлый верблюд, над очередной жалобой или просьбой. Но, к сожалению, решимость тлела, как спичка, с каждой новой строчкой, и он забывал об этом по прошествии пары минут, ибо читать монотонные сплошные тексты становилось просто невыносимым. Пальцы вновь и вновь тянулись к вискам, а вздохи усталости сами собой вырывались, не в силах терпеть все эти муки. Глаза стремились к открытой арке в сад, где слышалось пение цикад и мелькали желтоватые брюшки светлячков, а чуть дальше был город, что давно погрузился в сон, оставляя свои заботы на своего милостивого императора. — Ты в порядке? Ка Мин вздрогнул, вновь выпрямляясь, как по команде: будто его застал за сном наставник ранним утром во время занятий. Фремине же не отрывался от письма, и Ка Мин был шокирован ещё больше тем, что даже во время чтения этого сплошь и рядом унылого текста тот успевает ещё и заметить состояние человека рядом. — Да, всё... — голос звучал хрипло от дремоты. Он с усилием сглотнул. — ... замечательно. — Вижу, — в голосе Фремине послышалась лёгкая, греющая улыбка. Наконец, он отложил пергамент в сторону, подперев голову рукой, и внимательно осмотрел сонного Ка Мина. — Устал, да? — Даже если и устал, — грустно вздохнул Ка Мин, сонно потирая глаза. — Эти... бумаги сами себя не разберут. — Иди спать, — мягко, но настойчиво сказал Фремине, кивнув кистью в сторону спальных покоев. — Я доделаю. Можешь не беспокоиться. — ... Ну нет, так нельзя, — резво замотал головой Ка Мин, точно капризное дитя. — Либо мы идём вместе, либо остаёмся вместе. Фремине тихо рассмеялся, пока его взгляд скользнул по всё ещё высокой стопке документов, помеченных как «требующие особого внимания», которые нуждались в срочном вмешательстве императора. Там были и решения о постройке моста, и жалобы на цены на рис — ну прямо дела всей империи. — Ты уснёшь, — констатировал он. — Ты едва голову держишь. А я ещё не устал. — Не усну! — с ложной бодростью заявил Ка Мин, с решительным видом хватая кисть и окуная её в тушь, пока другая рука вытягивала очередной свиток из общей стопки. — Будем сидеть, пока не подпишем каждую эту... каждую бумаженцию! — ... Как прикажешь, — с покорным кивком ответил Фремине, точно так же достав из стопки свиток, тем самым принимая этот «вызов». В таком уверенном темпе Ка Мин продержался, должно быть, минут десять. Его веки стали невообразимо тяжёлыми, а решимость угасала с каждой новой монотонной строчкой. Фремине видел, как тот отчаянно борется со сном, чтобы с позором не ткнуть носом в чернила и не замазать все эти «важные писания» кривыми каракулями... пока, в конечном итоге, Ка Мин не повис на собственной руке, подперев голову ладонью. Фремине заметил это мгновенно — даже секунды не прошло. Подписав один из своих последних документов, Фремине аккуратно сложил их в лакированный ящик, который поутру должен был забрать Син Цю. Он в самом деле практически не чувствовал усталости, хотя время было глубоко за полночь. Более того, он взял на себя заботу дописать оставшиеся у Ка Мина свитки, позволяя тому тихонько вздремнуть, прежде чем отнести его в спальню. Его император и по сей день брал на себя большую часть работы, боясь чересчур нагрузить ею Фремине. Даже понимая свою измотанность, он продолжал это делать. Как бы Фремине ни просил и как бы ни уговаривал — Ка Мин упрям, как осёл. Как сказал — так и будет. За исключением случаев, где Фремине не приходилось прилагать больших усилий. Тогда Ка Мин всегда слушал его, ведь уважал его мнение и всецело доверял ему. Порой доверял ему даже больше, чем самому себе. — «Не усну», — повторил шёпотом слова Ка Мина Фремине, в последний раз глянув с мягкой и снисходительной улыбкой на сладко спящего, который уже даже соскальзывал со своей ладони на стол. Если бы Фремине вовремя не подложил под его голову свой свёрнутый в валик шёлковый халат — Ка Мин заработал бы хорошую шишку прямо на лбу. За прошедший час Фремине успел подписать около десятка свитков, уделяя на каждый не больше пяти минут. Шло дело бодро: сон будто даже не собирался забирать и его с собой, как забрал беднягу Ка Мина. И Фремине бы продолжил в этом же темпе, если бы не один свиток, слишком уж подозрительно выделявшийся среди остальных своим золотым обрамлением и белоснежной, плотной бумагой. Такую бумагу, очевидно, могли позволить себе лишь очень богатые или влиятельные особы, ибо приобрести её было трудно даже для двора. Фремине, осознавая это, решил приглядеться к загадочному свитку: развернув его, он не увидел имени отправителя, а почерк показался ему до приятного знакомым — очевидно, где-то он уже такое встречал, но не мог вспомнить, где именно. На пергаменте было написано кратко: «Жечь по половине палочки благовоний на ночь раз в несколько дней. Влияет на восприятие. Очень сильное.» Свиток был увесистым, но не из-за количества бумаги, а из-за скрытой в нём «посылки», которую Фремине заметил только тогда, когда развернул его полностью. — Благовония... Фремине повертел парочку палочек в руке, хмурясь от запаха: он действительно был резким, пьянящим, с тяжёлыми нотами чего-то животного и пряного. От него у Фремине слегка закружилась голова, а тело пронзил необъяснимо странный, даже тревожный жар. Кровь застучала в висках, сердце забилось учащённо и гулко. Это было похоже на внезапный прилив лихорадки, или резкое пробуждение всех чувств сразу. Фремине мгновенно отдёрнул от себя палочки благовоний вместе со свитком, пытаясь утихомирить бешено бьющееся сердце. В бронзовом зеркале сбоку он заметил, как покраснели его щёки, а телом ощущал необъяснимое возбуждение, которого раньше никогда не испытывал. Как будто его тело накалили в кузне до предела, а лёгкие сжали, так что дышать стало трудно. Он посмотрел напротив, на Ка Мина — тот всё ещё мирно спал, не подозревая об этой неизвестной посылке и о чувствах, которые испытал Фремине лишь от одного только вдоха благовоний загадочного происхождения. Фремине вдруг ощутил сильную, почти болезненную волну любви к этому человеку — настолько сильную, что заныла грудная клетка, а тело пробил озноб. Но это чувство, подпитанное странным ароматом, испугало его своей интенсивностью и внезапностью. Он старался совсем не шевелиться, лишь бы не пробуждать эти жгучие ощущения снова, дабы не наломать дров из-за помутнённого сознания. Фремине замер на несколько мгновений, позволяя сердцу успокоиться. Время было позднее, Ка Мин спал безмятежным сном. Принимая быстрое решение, Фремине аккуратно завернул подозрительный свиток вместе с благовониями, убрав его в самый дальний угол стеллажа — за стопки учётных книг, дабы Ка Мин по незнанию не сунул эти странные палочки в курильницу. Он знал привычку Ка Мина зажигать благовония во время работы, чтобы справиться с головной болью от бесконечного чтения. И мысль о том, что А-Мин может вдохнуть этот дурманящий, пьянящий дым, заставила Фремине знатно побеспокоиться за его здоровье. Тихо вернувшись к столу, Фремине взял следующий свиток из стопки Ка Мина. Но его мысли уже были далеко от жалоб и указов, зациклившись на белоснежном пергаменте и остатках пьяного запаха, осевших в горле.

═━─────━۞━─────━═

— Гэгэ. Он сказал это так спокойно, обыденно, что Ка Мин даже не сразу понял, что что-то не так: он услышал то, чего, вообще-то, никогда не слышал от Фремине. Тот никогда не менял своего обращения к Ка Мину. Чаще всего Фремине называл его ласково «А-Мин», что очень нравилось самому Ка Мину, от чего он буквально таял на глазах, а улыбка расцветала, как пионы поздней весной. Невольно люди, находившиеся с ним рядом, перенимали его настроение. Но сейчас было что-то новое, чего Ка Мин не сразу осознал: — Чего? — Сонно приподнял он голову от очередного свитка с просьбами жителей, взглянув на Фремине. Тот опёрся на руку и смотрел на Ка Мина спокойным, тёплым и нежным взглядом — каким только мог изобразить. — Гэгэ, — повторил Фремине чётче, и в его глазах мелькнула игривая искорка. — Я закончил свою часть. Могу я помочь дописать твою? И тут Ка Мин как в лужу сел, тупым взглядом уставившись на Фремине. Он посмотрел на столбцы свитков рядом с собой, которые всё ещё требовали завершения, а затем на пустующую половину стола Фремине. Ка Мин порой не успевал закончить и четверть от своей части, когда Фремине по прошествии часа уже складывал в ящик последние свитки. Должно быть, то, что Фремине ранее являлся гувернёром, сделало его скорость письма и степень внимательности настолько высокими, что дай ему хоть три ящика свитков — всё прочтёт, да ещё и перескажет их содержание, даже если написано там было о шайке трусливых воришек, что крали лишь овощи с прилавков. Но Ка Мина смутило не только это.

«Гэгэ»

Он слышал это обращение раньше от своих двоюродных младших сестёр, и порой мог слышать даже от Лань Янь, когда-то предполагавшей влюблённость принца в себя. Но Ка Мин никак не ожидал услышать что-то подобное от Фремине. — Гэ-... — чуть замялся Ка Мин. Дыхание перехватило — внутри всё сжалось в маленький плотный комочек, оседая где-то внизу живота. — Ты... откуда... Фремине улыбнулся шире, замечая, как покраснели щёки Ка Мина, и как из его ослабевших пальцев выпала чернильная кисть, оставляя на столешнице крупные тёмные брызги. — Гэгэ, — уже тише, но настойчиво произнёс Фремине, явно довольствуясь произведённым эффектом. — Звучит очень мило. Могу я называть тебя так? — Ты... м-меня? — заикался Ка Мин, не находя нужных слов. Ему казалось, что этих самых «нужных» слов просто нет, ибо от каждого его секундного промедления Фремине то наклонял голову набок, как всматривающаяся птица, то выпрямлялся, наклоняясь вперёд. — Почему ты вдруг... Откуда тебе известно это? — Ну, — опустил глаза на свиток Ка Мина Фремине, вспоминая. — Советник Син как-то назвал так генерала Чунь. Я мало что смыслю в тонкостях обращений, но мне показалось это... очаровательным. Вот я и решил попробовать это с тобой. — Это, ну... — волнение не покидало, и Ка Мин не мог подобрать подходящего объяснения. В самом обращении не было ничего сверхэкзотического или, не дай бог, плохого. Ка Мин всегда воспринимал его спокойно, но тон, с которым Фремине произнёс это, заставил Ка Мина смутиться и замешкаться. Его всегда умиляло, когда Фремине делал попытки влиться в страну, в которой живёт. Иногда Ка Мин видел, как Фремине читает книги о традициях Ли Юэ и этикете, а после был втянут в очередной из таких «традиционных» обрядов, которые в детстве доставляли ему уйму дискомфорта. Но когда на такие мероприятия его приглашал Фремине, то это становилось возможностью подсказать пытающемуся вникнуть в суть супругу и увидеть огонёк воодушевления в его глазах. Фремине и правда очень быстро учился, однако тонкости языка ему освоить порой бывало трудно. Были случаи, когда при общении со знатью в его речи из-за нервозности могли проскакивать фразы на фонтейнском, от чего потом ему самому становилось до ужаса стыдно. А для людей же это стало очаровательной особенностью и изюминкой второго императора, за которую его, на самом деле, и любили сильнее. Только вот объяснить это Фремине было трудно. Он продолжал утверждать, что обязан стать полноценной частью страны, хотя и без всех этих формальностей давно уже ею был. ... Иногда Фремине был настолько строг к себе, что это заставляло волноваться не только Ка Мина, но и Лань Янь, Чунь Юня и даже Син Цю. — Я не удивлюсь, если снова сказал неправильно, — посмеялся Фремине, стыдливо пряча взгляд. — Но, эм... я надеюсь, что всё не настолько плохо и что я не сказал что-то глупое. — Всё совсем не плохо... и не глупо, — обнадёжил Ка Мин, поднимая со стола и перебирая между пальцами кисть. — Я просто... просто не ожидал, что ты когда-нибудь вообще назовёшь меня так. — Почему? — снова наклонил голову Фремине. От этого вопроса лицо Ка Мина только сильнее побагровело, отчего Фремине не мог понять, говорил ли он верно, или же сказал что-то настолько глупое, что Ка Мин даже ответить толком не может. — Это... Для иностранца как ты это довольно неочевидно, — продолжал вертеть в руке кисть он, так что та аж забрызгала пожелтевшую бумагу свитков. — «Гэгэ», если дословно, значит «старший брат». Но это не всегда буквально в смысле родства. В конце концов, Син Цю и Чунь Юнь, очевидно, не братья... Проще говоря, это ласковое обращение к мужчине, который чуть старше. — Ну... ты ведь и правда старше меня, — чуть ухмыльнулся Фремине, ласково убирая выпавшую из собранного в небрежный хвост прядь Ка Мина. — Значит, я сказал верно? — Я и не говорил, что ты сказал неправильно, — прислонился к руке Фремине Ка Мин, вперив в него свой взгляд, от которого тот и не знал, куда деться. — Ты можешь называть меня как хочешь, даже если это будет неверно. А это... это мне правда очень... нравится. Фремине чуть шире приоткрыл глаза, видя, как Ка Мин удержал его руку на своей щеке, и при этом взгляд его ни на секунду не сошёл с его глаз. Сердце Фремине сжалось: давно они вот так не разговаривали из-за усталости и бумажной волокиты, и разговоры оставались лишь на вечернее время, если оба ещё были в состоянии говорить. Но Фремине не тот человек, которому нужны слова, чтобы доказать любовь. Он видел её в действиях Ка Мина: в его объятиях, нежных касаниях и поцелуях, так что какие-то там слова казались ему незначительными. Но он всё же не мог отрицать, что очень соскучился по его голосу, в котором не было той «императорской» вычурности, необходимой для этикета. Фремине нравилась его простота, которая шла вразрез с поставленным образом. Но даже выстроенный Ка Мином образ приводил Фремине в восторг, ведь он редко когда мог заметить в его глазах ту самую, царственную серьёзность. И ему это нравилось. Это пробуждало внутри него что-то неясно тёплое, но как будто запретное — то, что сказать вслух он бы постыдился. Но отрицать этого он не мог, как бы ни пытался. — ... Гэгэ, — точно убеждаясь в чём-то, наклонился вперёд Фремине. Взгляд Ка Мина мгновенно потеплел, как летняя погода после дождя. — М? — Хм... ничего, — посмеялся Фремине, опуская взгляд на пергамент. — Просто проверял. — Так непривычно, — отстранился Ка Мин, теребя кончик свитка в руке. — Но мне нравится. Звучит в самом деле мило. — Мгм, — согласно закивал Фремине. — Не одному же тебе звать меня «баобэй». Пусть я и взял пример с советника Син, но, в конце концов, себе это слово он не приватизировал... — Не думай даже об этом, — рассмеялся Ка Мин. — Он его не придумывал, так что используй его сколько душе угодно. Фремине улыбнулся, кивая. Этот короткий разговор заметно приободрил Ка Мина, а застывшая улыбка на его лице дала понять, что ко сну клонить его не будет ещё долгое время. Мысли о сне натолкнули Фремине на воспоминания о том свитке, что со вчерашней ночи покоился в углу стеллажа. — М-м... Ка Мин, — внезапно серьёзно начал Фремине, из-за чего Ка Мин моментально поднял на него голову с удивлённым выражением лица. — Вчера, когда ты уснул, я нашёл один подозрительный свиток. — Какой? — сразу же спросил Ка Мин, хмурясь. Фремине поднялся с мягкой подушки, подошёл и достал со стеллажа тот самый «золотой» свиток, в котором до сих пор оставались нетронутые благовония. — Этот, — протянул свиток Ка Мину Фремине, усаживаясь на место. — В нём были благовония. Я принюхался к ним, и... Фремине оборвался на полуслове, ибо те ощущения, которые он испытал вчера, нельзя было назвать плохими. Головокружение было, скорее, дурманящим, но не болезненным. Озноб и жар — приятными, а сердцебиение хоть и было быстрым, но не доставляло такого дискомфорта, каким он хотел обобщить эти чувства. — ... И почувствовал себя странно, — расплывчато ответил Фремине, пряча взгляд куда-то за кипы бумаг и чернильницу, лишь бы Ка Мин не заподозрил эту недосказанность. — Странно? В каком смысле? — хмуро переспросил Ка Мин, разворачивая свиток. — От благовоний не должно такого быть. Все благовония, которые сюда доставляют, носят успокаивающий эффект... Может, это ты и почувствовал? — Нет, — уже увереннее ответил Фремине. — Из-за этих я, скорее, почувствовал больше... э-эм... сил? Как будто моё тело... стало работать в разы быстрее. — Сил? Быстрее? — удивлённо вскинул брови Ка Мин. — От благовоний? — Ну... да? — И правда странно... Ка Мин, наконец, достал те злосчастные палочки, собравшие столько внимания у них обоих. Прежде чем Фремине успел бы его остановить, Ка Мин быстро поднёс благовония к носу, и его лицо в эту же секунду «изменилось». Нет, он не выглядел испуганным, напряжённым или злым. Его лицо, на самом деле, толком не изменилось... лишь румянец на ушах и учащённое дыхание дали Фремине понять, что, вероятно, Ка Мин чувствует сейчас то же, что и он прошлой ночью. Хотя, скорее всего, Ка Мин чувствует их силу в меньшей мере из-за короткого, поверхностного вдоха. — А-а-а... — расслабленно и, будто под стопкой крепкого вина, посмеялся Ка Мин. Он говорил медленнее и глубже, что было не совсем похоже на то, что чувствовал Фремине. — Кажется, я знаю, чей это подарок. Я, конечно... поступил опрометчиво, вдохнув их запах так резко. — И чей же? — Наставника, — отложил палочки в сторону Ка Мин. — Он частенько пользуется благовониями. Говорил как-то, что у него для нас есть особый подарок... Редкий. Видимо, эти благовония — он и есть. Ему они, конечно, уже без надобности. Эти благовония, вероятно, с мускусом. — Мускус? — опешил Фремине, чуть отстраняясь от стола. — Я... слышал о нём. Это же... Разве это не... — Это что-то вроде привычного нам афродезиака, да, — спокойно, без тени смущения ответил Ка Мин. Фремине знал, что если бы не запах благовоний, то Ка Мин отвечал бы с большей неохотой и стыдом. — Наставник даже написал, как их жечь и в каких количествах... Мило с его стороны. — А... зачем он отдал их? — Ему, как я сказал, они не нужны в силу возраста и его состояния, — пожал он плечами. — Вероятно, он думал, что раз мы молодые, то нам нужнее. Фремине смущённо уставился то на благовония, то на краснеющее от их лёгкого воздействия лицо Ка Мина, и всё его существо застыло от испытываемого им смущения. Казалось бы: он не ребёнок, чтобы смущаться таким вещам. Но внутренне он чувствовал стыд за то, что, само собой, считается нормальным. Никто за простое человеческое желание его не осудит и никогда не стал бы. — Мускус не «дурманит» и не «пьянит», как может сперва показаться. Только в больших количествах, — объяснял Ка Мин взволнованному Фремине. — Неудивительно, что вчера ты чувствовал себя странно. Ты не привык к благовониям, а особенно с такой их концентрацией и эффектом... Взгляд Ка Мина стал более ясным: совершенно очевидно, что благовония на него действовали недолго. Фремине это знал. Но вот о самом себе Фремине не мог сказать того же, учитывая, что он вплоть до следующего утра чувствовал лёгкое напряжение, которое не мог снять. — Но если ты всё ещё чувствуешь себя неуверенно или боишься, — продолжил Ка Мин, — то, конечно, их использовать мы не будем! Отправлю их обратно, как будет возможность...

═━─────━۞━─────━═

Сегодня здесь, на террасе, где они с Ка Мином сидели вечерами, никого не было. Ни гор свитков, ни самого Ка Мина: последний вынужден был задержаться с Син Цю в приёмном зале, и, хотя Фремине всегда являлся неотъемлемой частью таких бесед, он всё же решил уйти пораньше — ради одного очень важного, по его мнению, дела. — Раз наставник Бай подарил это Ка Мину, значит, это точно не может быть плохим... — успокаивал себя Фремине, отломив небольшой кусочек от одной из палочек благовоний. Воспоминания о старых ощущениях нахлынули на него волной, и он боялся, что сделает что-то непоправимое под действием их запаха, хотя в прошлый раз Фремине вполне сносно смог себя контролировать и в целом полностью осознавал себя, своё тело и действия. Он не успел заметить, как маленькая отломанная частица благовоний уже была зажжена, и тоненький серый столбик дыма устремился вверх. Фремине не решался его вдохнуть, но до него всё же донесся этот едва уловимый приятный аромат, который был совсем не похож на тот, какой почувствовал он ранее: пряное благоухание слабым ветром распространилось по террасе вперемешку со смолянистым оттенком, который удерживал грань между сладостью и резкостью. Теперь его сознание, наоборот, стало более ясным, чётким. Он всё видел и осознавал, однако же тело его вновь охватил приятный жар, контрастирующий с ознобом, заставляющим тело дрожать. Дыхание участилось, а вдохи и выдохи стали, будто бы, чуть шумнее обычного. Руки сжимались на коленях, и Фремине почувствовал тепло, распространившееся по лицу. Он понимал, что цвет его кожи на лице сейчас походил на наливное красное яблоко, однако это его совершенно не беспокоило. Единственное, что его действительно беспокоило, так это то, что он сейчас один. Он очень хотел увидеть Ка Мина в проходе... Нет. Рядом с собой. Почувствовать тепло его прикосновений и услышать нежные слова, которые перевешивали весь этот аромат целиком и полностью. Когда Фремине думал о Ка Мине, его не накрывало смущением от тех мыслей, которые ранее заставили бы его со стыдом спрятать глаза. Наоборот — он с большим удовольствием представлял его образ перед собой, каждый изгиб его тела и мышц. Каждое его прикосновение к себе и слово, от чего он даже понадеялся, что чем дольше он будет мечтать, тем быстрее увидит Ка Мина. ... И это в самом деле помогло: — Фремине? Фремине! — донёсся отдалённо знакомый голос. Фремине чувствовал себя бодро и уверенно. Только заслышав его, он тут же вскочил с места, точно чем-то ведомый. Никогда ещё Фремине не чувствовал такого прилива сил и энергии, как сейчас. Казалось даже, что он вполне сможет оббежать всю резиденцию, не останавливаясь. Когда же шаги и голос уже стали слышны отчётливо, Фремине выскочил с террасы прямо на мост, тут же столкнувшись с тем, кто его и звал. — Гэгэ, — воодушевлённо начал Фремине, и сразу же почувствовал сильный жар, приливающий к щекам. — Эти благовония, о-они... — Ты их зажёг? — перебил того Ка Мин, взволнованно. Он даже не обратил внимание на ранее смущавшее его обращение. Схватив Фремине за плечи, он всматривался ему в глаза, пытаясь понять, не надышался ли тот ими слишком долго и много. — Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь? Голова кружится? Дыхание в... Но Фремине не позволил ему закончить свой поток вопросов: он неожиданно и быстро прильнул к его губам так, как никогда себе бы не позволил раньше — резко и прямо, без каких-либо слов прелюдий. Ка Мин в момент застопорился, чуть покачнувшись. Фремине не ослабевал хватку, прижимая императора к себе ближе, за талию. Ноги минуту назад уверенного в себе Ка Мина предательски подкосились, и он вынужденно отступил назад, прижавшись спиной к холодному дереву моста. Руками он нащупал резные перила, впиваясь в них пальцами, дабы было на что опереться. Фремине целовал глубоко, жадно, как будто пытался утолить жажду. Целовал сам — со своей инициативой, захватывая чужие губы, то замедляясь на мгновение, то продолжая с новой силой. Его уверенные, можно даже сказать требовательные действия дали Ка Мину понять, что он ничуть не сомневается в том, что делает. Более того, Фремине будто становился ещё более нетерпеливым, чего Ка Мин никак не мог от него ожидать: он на миг отстранялся, чтобы судорожно проглотить воздух, и тут же, не позволяя Ка Мину опомниться, вновь затягивал его в этот капкан поцелуя. В эти короткие моменты Ка Мин видел, как заливалось густым багровым румянцем его лицо, и как дрожат напряжённые плечи. Неужели это благовония так на него подействовали? Фремине прекрасно осознавал свои действия. Когда Ка Мин пытался отстраниться, дабы вдохнуть хотя бы один глоток воздуха, Фремине послушно «отлипал», но делал это неохотно, его пальцы цеплялись за широкие рукава, а взгляд впивался горящим в нём желанием в немного набухшие губы. Ка Мин не знал, как быть в такой ситуации. Если бы Фремине был пьян, то он бы незамедлительно прекратил всё это баловство, понимая, что настоящий, трезвый Фремине никогда бы такого не сделал. Однако благовония — не алкоголь. Фремине был трезв и, по всей видимости, находился в здравом уме. Он не был вялым и податливым — наоборот, упрямым, настойчивым, наступающим. Вероятно, эти благовония смогли раскрыть Фремине с другой стороны — с той, какую он всегда стыдился и какую прятал. Ту, которую никогда не показывал Ка Мину. И ведь зря. Ему очень нравился такой Фремине. Понимая, что противостоять этому он не может, да и, на самом деле, не хочет, Ка Мин резко перехватил инициативу. Его руки отпустили перила, сразу же обхватив лицо Фремине, бесцеремонно меняя их местами. Его по-настоящему завело такое поведение Фремине, и теперь он, подпитанный этой страстью, осторожно, дабы не навредить, вжимал Фремине в перила моста. Спина Фремине выгнулась, а он сам издал сдавленное мычание, когда сквозь тонкую ткань своих одежд почувствовал ладонь Ка Мина, сместившуюся с лица и уже скользящую то по талии, то по бедру, то пробежавшуюся пальцами по линии позвоночника, разгоняя уже знакомый, но не менее острый для Фремине озноб. Каждое такое движение вызывало в Фремине немыслимую дрожь — холод по коже и обжигающий жар внутри. От таких смешанных, переполняющих ощущений Фремине едва ли был способен сдержать тихий, внезапно сорвавшийся с губ стон, вызванный напряжением, сжавшим всё внутри. Ему казалось, что его тело с головы до пят покрылось липкой испариной, вызванной благовониями, подпитанной поцелуями и трепетными, но будто бы просящими касаниями Ка Мина. Когда он, наконец, отстранился от его губ, Фремине немного запрокинул голову, дабы отдышаться, обнажая белоснежную кожу шеи, пока его руки противоречиво себе же то вцеплялись в рукава императорского халата, то отпускали, не в силах ни притянуть, ни отпустить его. Ка Мин отчётливо услышал голос Фремине, хотя тот, будто бы, старался его сдержать. Остатки здравого смысла растворились в воздухе, вперемешку с частицами витающего в нём запаха благовоний. Ка Мин поддался искушающему желанию стать ближе, да и сдерживаться он вовсе не хотел, и видел, как сам Фремине горит этим желанием. Ка Мин прижался губами к изгибу между шеей Фремине и его ключицей. Он оставлял множество поцелуев, и даже парочка из них оставались на белой коже розоватыми оттенками. Не задерживаясь на одном месте, его губы скользнули по линии челюсти, и вскоре он смог почувствовать отчётливо его учащённый пульс. Ка Мин чувствовал, как пульсирует жилка на шее Фремине, и как быстро вздымается его грудь — всё это было показателем того, делает ли он правильно и доставляет ли своими внезапно наглыми действиями ему удовольствие, которое было для него первостепенной важностью. Дыхание Фремине стало прерывистым и горячим — оно обжигало кожу Ка Мина у виска. Пальцы Фремине, наконец, обрели больше решимости — он вцепился ими в плечи Ка Мина, притягивая его к себе, будто боясь, что он исчезнет. Казалось, что вся его былая неуверенность и стеснительность растаяли, оставив лишь потребность быть ближе. Ка Мин позволил Фремине прижать себя. Позволил перенять инициативу и позволил его пальцам распахнуть слои одежд на его груди, слегка обнажив её. Ночной воздух ударил по разгорячённой груди Ка Мина, но сразу же смешался с теплом прикосновений Фремине, вызывая у него вздох изумления и восторга. — Ты... — тихо начал он, но Фремине сразу же закрыл его очередным поцелуем, что был куда более нежным, мягким, но не менее настойчивым и просящим. И Ка Мин послушно замолчал, отдаваясь этому поцелую. Он отвечал на действия Фремине — отвечал по-кошачьи ласково, покорно и осторожно, как если бы боялся спугнуть. Его руки вновь скользили по спине Фремине, будто пересчитывая каждую косточку позвоночника пальцами, ощущая трепещущую дрожь под ними. Ка Мин слышал его приглушённые вздохи и чувствовал, как от этого внутри него что-то разгорается ещё сильнее. Ка Мин от губ вновь спускался вниз по шее, прислушиваясь к дыханию. Он оттягивал белые одежды Фремине, пытаясь дотянуться поцелуями до груди, в ответ на что слышал звук, средний между стоном и невнятным словом, которое нельзя было распознать в тени этого удовольствия. ... И тогда прозвучали шаги. Тихие, отдалённые. Ка Мин не мог прикинуть, кто мог бы здесь ходить, ведь патрулям стражи запрещено сюда соваться без прямого на то приказа. Умы обоих тотчас протрезвели, а та отломанная палочка благовоний уже полностью истлела, оставляя после себя лишь чёрную сажу на дощечке курильницы. — Вот уж не ожидал встретить вас здесь так поздно! — раздался весёлый голос. — Ох... прошу прощения. Я, кажется, прервал вас? — Эм... Не— — Да! Ответили они одновременно, однако голос Ка Мина был в разы громче и, будто бы, раздражённее. Этим человеком, нарушившим их мирную, нежную идиллию, был Син Цю. Его глаза отражали смех, что, очевидно, раздражало Ка Мина ещё больше. — Да ладно вам, все мы люди, — улыбнулся Син Цю. — Да и к тому же... этим следует заниматься в покоях, Ваше Величество. — Зачем пришёл? — закатил глаза Ка Мин, отворачиваясь от Син Цю, предпочитая вместо болтовни с ним положить голову на плечо Фремине. — За остатками свитков, разумеется. Утром я бы не смог зайти, — смеялся Син Цю поведению императора. Фремине же, чуть успокоившись после смены обстановки, прижался щекой к виску Ка Мина, обнимая того за плечи. Раздражение Ка Мина сменилось нежной улыбкой и спокойным дыханием — точно одно присутствие Фремине действовало лучше любых успокаивающих благовоний. — Кхм... Что ж, спокойной ночи, уважаемые, — чуть поклонился Син Цю, прикрывая нижнюю часть лица веером. — И больше не стоит так опрометчиво миловаться на свежем воздухе. Мало ли кто может зайти сюда из слуг! — Да иди ты уже, — вяло махнул рукой Ка Мин в ответ, утопая в чужих объятиях.

═━─────━۞━─────━═

Фремине стоял у моста, предаваясь воспоминаниям о минувшем вечере. После визита Син Цю они переместились в покои, и ночью не случилось ничего того, что, казалось бы, только начиналось на мосту. Даже если Фремине и хотел продолжить начатое — ему становилось стыдно, и вся та уверенность, что проснулась от благовоний, улетучилась, точно её и не было вовсе. Фремине понимал, что испытывать стыд за такую обыденную потребность глупо, ибо он, по сути, уже не тот неопытный юноша, не видавший толком нормальной любви. Ка Мин редко когда сам предлагал это, ибо боялся, что может показаться Фремине навязчивым — боялся, что это оттолкнёт его. Ка Мин настолько сильно был помешан на комфорте Фремине, что в постель-то вместе они легли только после объявления о союзе и после Сумеречного праздника. Всего два раза, и этого было для Фремине ничтожно мало. Он хотел бы больше, но боялся сделать первый шаг. А Ка Мин не предлагал из-за страха быть осуждённым, хоть и понимал, что думать об этом глупо. — Уже вечер, баобэй. Знакомый тёплый голос вывел Фремине из транса размышлений, и он повернул голову в сторону подходящего к нему Ка Мина: — Ты сегодня молчаливее обычного, — подметил Ка Мин, встав позади Фремине, прижимаясь и кладя голову ему на плечо. — Что-то случилось? — Я... — неуверенно начал Фремине, сжимая перила моста в руках. Губы его непроизвольно сжались, а уши, как заметил Ка Мин, покраснели. — Может... М-может, зажжём сегодня благовония? Фремине ответил размыто, неоднозначно и не дал конкретики, из-за чего Ка Мин в свойственной ему манере ответил: — Конечно, — потёрся щекой о щёку Фремине он. — Какие ты хочешь? У меня есть с запахом сандала, ладана... Даже с запахом ванили есть! Недавно, вот, привезли. Можем опробовать! Они очень успокаивающие. Тебе понравятся! И тут Фремине обернулся, из-за чего Ка Мину пришлось отпустить его и отстраниться. Только в этот момент он увидел, насколько покраснело лицо Фремине и как бегали его обычно спокойные глаза. Невольно приходила мысль, что его лихорадит. — Всё в... — Как насчёт... — перебил Фремине, не позволяя Ка Мину продолжить. — Как насчёт благовоний с... мускусом? — Мускусом? Поначалу Ка Мин не понял намёка, даже такого, казалось бы, очевидного. Будто он позабыл о том, что произошло вчера, и предложение о мускусе его действительно очень удивило: —... Секунду, ты про... этот мускус? — уже с большим изумлением спросил Ка Мин, чувствуя, как к щекам подкрадывается жар. — А... А что за повод? — Нет повода, — покачал головой Фремине. — Я просто... п-просто чувствую себя с ним увереннее. Да и зачем для этого вообще нужен повод? — Так ты... ты хочешь? — не веря, захлопал глазами Ка Мин, будто ждал этого предложения несколько столетий. — Правда-правда? Прямо вот... хочешь? — ... Хочу, — помедлив, но с уверенностью ответил Фремине, и ресницы его затрепетали то ли от смущения, то ли от ветра, дующего в лицо. — Ты ведь не предлагал, вот я и... э-эм... — Так ты хотел ещё и до этого несчастного мускуса?! — воскликнул, как раненый зверь, Ка Мин. — Какой же я идиот! Я думал, что ты не хочешь, и тебе от этого... неприятно. Даже противно. — От тебя мне никогда не было противно, — улыбнулся Фремине, хоть и сквозь смущение. — ... Да и не будет. — Ну... раз уж ты сам этого хочешь, то зачем травить себя мускусом? Если мы уже оба согласны, то и уверенность для этого более не нужна. — М-м... — задумался Фремине, тихонько пробурчав себе под нос: — Не сказал бы, что он травит... — В любом случае, — будто словами наставника, заговорил Ка Мин. — Наставник в своём письме написал, что зажигать его так часто не стоит. Средство уж слишком сильное. — Возможно... — пожал плечами Фремине. — Просто я, вероятно, буду как и в прошлые разы вести себя, эм... зажато... А потом ты подумаешь, что мне не нравится, и всё вернётся в то, с чего мы начали. С мускусом было бы проще... — Какой от него толк? Я хочу делать тебе приятно не когда ты надышишься какой-то гадостью, а когда ты в трезвом уме. Не вечно же тебе душиться мускусом, — гордо вздёрнул нос Ка Мин, очевидно гордясь и веря в сказанное им. — Каким я буду супругом, если чтобы ты лёг со мной в постель, тебе нужно скурить благовония? — Я не это имел в виду! — судорожно замахал руками Фремине. — Я не хотел сказать, что ты плох! Дело в том, что я, э-эм... Это из-за меня... — Знаю, знаю, — рассмеялся Ка Мин, убирая выбившуюся прядь волос Фремине за ухо. — И это не из-за тебя. Всё будет хорошо, ладно? Без всяких этих мускусов и прочей бурды. Фремине неуверенно глянул на Ка Мина, будто желая найти в его глазах веру в то, что он снова всё не испортит своей скованностью и не заставит Ка Мина думать о себе плохо лишь из-за того, что Фремине не может достойно отвечать на все его ласки. — ... Хорошо, — выдохнул Фремине, наконец, спокойно улыбнувшись. — Тогда без... «мускусов». — То-то же, — приобнял того за талию Ка Мин, поцеловав в шею, на что почувствовал, как тело Фремине чуть вздрогнуло от такой внезапности. — В таком случае, идём!

═━─────━۞━─────━═

Тусклая, мелкая лампа едва ли могла осветить комнату, но её свет отлично очерчивал своей желтизной широкую кровать с шёлковыми занавесями. Фремине устроился на её краю, и с каждым вдохом его лёгкие горели. Эти чувства были похожи на те, что были от мускуса, однако сейчас Фремине не был настолько безбашенным, каким был вчера. Но единственное отличие от прошлых разов было в том, что Фремине уже не чувствовал такой неуверенности. Будто он сразу для себя определил ход событий и постарается сделать всё, чтобы так оно и было. Ка Мин же, в отличие от Фремине, беззаботно снимал слои своих императорских одеяний, пока, наконец, не осталась одна белоснежная рубашка — последний слой, сквозь который немного, но всё же можно было увидеть хорошо очерченную фигуру Ка Мина: его ключицы, линию груди и пресса. Ткань мягко ложилась в складах, подчёркивая каждый изгиб, каждый мускул, на который невольно падал взгляд. В сердце Фремине это определённо задело какую-то из струн, заставляя его забиться чаще, сильнее. Дыхание участилось, жар разошёлся по телу: странно, ведь мускуса он не чувствовал. Но чувствовал другое — чувствовал тяжесть и сухость во рту, которую так хотелось смочить. Он ясно чувствовал желание вжать Ка Мина в мягкую обивку кровати. Вжать, забираясь на него сверху, чтобы он мог отчётливо увидеть его лицо, его взгляд и чётко услышать его дыхание. Фремине будто потерялся во времени. Он успел скинуть лишь верхний слой своих одеяний, однако большая их часть осталась на нём, но, казалось, снять их было слишком долгим процессом, чтобы тратить на него время. Эта ткань внезапно показалась ему слишком грубой, невыносимо натирающей и колющей кожу. Ка Мин с покорностью лёг на кровать, позволяя тому взобраться на него. Фремине не имел понятия, что делать дальше... Он, в конце концов, ведь толком-то и не разделся. Но даже несмотря на это Ка Мин не сказал ни слова, внимательно уставившись на Фремине. Его глаза, обычно хранящие в себе ясность и трезвость ума, стали туманными и выжидающими. — ... Жарко, — пожаловался Фремине, и щёки его заметно порозовели, что Ка Мин смог заметить даже в тусклом свете лампы. — Очень... жарко. — Позволь... помочь тебе снять, — улыбнулся Ка Мин поведению Фремине. Его тронуло то, как тот пытался лезть вперёд батьки в пекло, будто боясь упустить что-то, что и так оставалось с ним. Ка Мин неспешно стянул ещё один слой одежды Фремине: расстегнул пояс, откинув тот куда-то на пол; снял белую рубашку, что открыла ему вид на угловатые, бледные, даже молочные плечи, на которых ярко прослеживались веснушки. Прохлада ночного воздуха коснулась его оголённой кожи, заставляя продрогнуть, но эти чувства сразу же сменились теплом, исходящим от Ка Мина и его рук, скользящих медленными движениями по бокам. С каждым таким неторопливым действием Фремине будто сгорал от нетерпения, как спичка. Его брови чуть взметнулись вверх домиком, глаза прикрылись, в то время как он чуть склонился над Ка Мином, оперевшись на его плечи: — ... Гэгэ, — просяще проговорил Фремине, и Ка Мина в момент как громом поразило. Всё его существо наколилось до предела от одного только слова, сказанного так тихо, что никто бы не смог это услышать. В груди что-то приятно, даже сладко сжалось от его голоса. Дыхание замерло, а глаза расширились, как у кота, смотрящего на кусочек жареной рыбы. — Всё ещё... жарко. И тут в нём будто переключился рычаг. Нетерпение Фремине, его слегка краснеющая кожа и тихий, просящий чего-то определённого голос сводили его с ума, и все осторожные некогда мысли сошли на нет. Ка Мин быстрым движением руки снял остатки одежды, и Фремине был бы полностью обнажён, если бы не оставшиеся на нём широкие штаны, являющиеся последним элементом нижнего белья. Фремине нежно прислонился к губам Ка Мина — куда более робко, чем было день назад, но всё же уверенно и с характерным этому желанием. Он выцеловывал губы Ка Мина медленно, вкушая их, как пироги наньгао, ощущая их тепло и мягкость, пока тот старался делать всё в той последовательности, какую ему диктовал Фремине. Однако даже так было что-то, что не давало Фремине покоя. Он нехотя отстранился от губ Ка Мина, говоря с практически немым шёпотом. Если бы Фремине не был от него в паре дюймов, то Ка Мин бы никогда этого не услышал: — Я хочу, чтобы... — тихо начал Фремине, прижимаясь к чужой груди практически всем своим весом. Щекой он чувствовал учащённый, гулкий стук его сердца, который смешивался с его собственным. — ... Чтобы на этот раз ты. — Я? — удивлённо переспросил Ка Мин. — А-а если я... — Не надо «если», — сжал плечи того Фремине, сместив таз чуть ниже живота Ка Мина, к паху, чем заставил всё его тело содрогнуться. Через тонкую ткань всё ощущалось донельзя отчётливо и ясно, и он почувствовал ответ своего тела на это напряжение и жар, распространившийся внизу, что заставило его дыхание сбиться. — Ты всегда пытался сделать мне приятно. Теперь... я хочу сделать для тебя это же. Хочу видеть, что ты тоже этого хочешь. Фремине чуть наклонил голову набок, будто пытался удостовериться, готов ли принять Ка Мин такие условия. Ка Мин привык всегда во всём уступать. Привык ставить комфорт кого-то, а уж тем более Фремине, на первое место. Он никогда бы не подумал, что ему кто-то захочет отплатить за его заботу, ибо не считал нужным за неё в принципе платить. Он любил всегда спокойно и нежно и был уже рад тому, что его так же любят — о большем он и просить не мог. Но теперь не он хочет показать то, насколько любит, а сам объект его любви этого желает буквально каждым своим действием и словом. Для него эта просьба стала шоком. Когда он поднял глаза на Фремине и заглянул в его лицо и глаза, то увидел полную уверенность в том, что тот говорил. Хоть щёки его и были красными, как те шёлка на Сумеречном празднике — это не помешало Ка Мину поверить в решительность Фремине. Ка Мин почувствовал что-то. Фремине бёдрами будто пытался подтолкнуть его и его уверенность — ускорить согласие, ибо иного выбора Фремине будто бы вовсе давать, да и слышать не хотел. — ... Хорошо? — Фремине оставил поцелуй на груди Ка Мина и почувствовал, как по коже того разошлись мурашки от его слов: медленных и тягучих. Голос Фремине с возрастом в целом стал более бархатистым — внушающим доверие — что никто не стал бы отказываться от всего, что бы он ни предложил. Стоило только Фремине поцеловать его у ключицы, в шею, мочку уха и щёки, как Ка Мин был готов согласиться на всё что угодно, лишь бы он не останавливался. Фремине поцеловал его в лоб, в уголки глаз, нос — на Ка Мине буквально не осталось нецелованного места. Своими действиями Фремине будто бы уговаривал его принять его решение. Когда же он хотел пойти по второму кругу поцелуев — Ка Мин резко поменял их местами, чем вызвал у Фремине удивлённый выдох из-за глухого падения на матрас, одеяла и подушки. Воздух с силой вырвался из лёгких, а перед глазами вдруг всё расплылось, теряя знакомые черты. Фремине зажмурился, и в этот промежуток времени услышал у уха шёпот: — ... Хорошо, Ваше Высочество. Дыхание, по ощущениям Фремине, обожгло всю правую часть головы, затрагивая даже шею, из-за чего грудная клетка его то и дело беспорядочно вздымалась от предвкушения ощущений, каких не испытывал ранее. Губы Ка Мина едва коснулись мочки его уха, и по всему телу пробежала приятная судорога от нетерпения. Фремине никогда ещё не видел Ка Мина в «действии» и не знал, как он может руководить сам. Все разы он вёл себя покладисто и покорно, позволяя Фремине самому решать, что и как делать — расставить те границы, которые были бы ему приятны. Но Фремине хотелось иного. Когда он видел суровость в лице Ка Мина при взгляде на раздражающих его людей — в Фремине зажигалось желание, которое казалось ему чужим, отвратительным. Он не мог выяснить причину того, почему ему нравится видеть Ка Мина с этой стороны. Но, быть может, это из-за того, что Фремине всегда хотел видеть его любым. Видеть все те стороны, которые Ка Мин от него прятал, боясь увидеть в его глазах недоверие. И сейчас, лёжа на кровати и глядя на Ка Мина снизу вверх, он чувствовал себя щепкой или муравьём, но когда посмотрел в его глаза — увидел образ изумруда. От этого сердце Фремине сжималось и болело. Он до сих пор не мог понять, сколько ни говори, за какие такие заслуги ему досталось такое отношение. Он видел в его взгляде обожание и неиссякаемую преданность, которую Фремине никак не мог в достойной мере осознать, ведь мог замечать лишь то, что было видно его глазам. Но то, что было внутри Ка Мина по отношению к нему, он вряд ли когда-нибудь даже представит. — Гэгэ, — снова позвал Фремине — точно намеренно желал пробудить в Ка Мине этим больше уверенности и азарта, ибо видел сомнения, которые его одолевали. — Не бойся. — Я не боюсь! — встрепенулся Ка Мин, точно водой окачённый. Он резко выпрямился, и тень от его фигуры полностью накрыла Фремине, отчего тот, точно инстинктивно, пригнулся в плечах, но не от страха, а от волны нового, ранее незнакомого ему щекочущего возбуждения. Фремине недоверчиво прищурился: — ... Не верится. И Ка Мин, будто желая доказать Фремине то, что, по сути, являлось всего-навсего подначкой, сжал бёдра Фремине, резко притягивая его ближе. Пальцы его впились в кожу внутренней стороны бёдер, оставляя на ней белые, но постепенно краснеющие отпечатки. От такой неожиданности Фремине прижал руки к себе, с широко раскрытыми глазами уставившись на Ка Мина. В нём не было страха, как сначала надумал себе обеспокоенный реакцией Ка Мин: Фремине буквально «вспыхнул» красным в лице, так что даже и лампа-то, будто бы, и не нужна была. Тело Фремине обмякло, но он сжал бёдрами таз Ка Мина, словно опасаясь, что тот от его реакции сразу же отпрыгнет, как олень от выстрела. Фремине опустил глаза чуть ниже живота, а после, точно стыдясь своего поступка, зажмурился, отворачиваясь. Жар внизу стал почти невыносимым, пульсирующим. Ка Мин улыбнулся. Минуту назад он хотел всё закончить, боясь своего провала, но, видя лицо и взгляд Фремине, он точно напитался уверенности, чтобы продолжить. — Неужели тебе... нравится именно так? — удивлённо вскинул брови Ка Мин, на этот раз сильнее сжав левое бедро Фремине, приподнимая его ногу чуть выше, чтобы удобно уместить своё колено под ней. Он чувствовал, как под его ладонью слегка подрагивают напряжённые мышцы. — ... Ты всегда был чересчур осторожен, — сдавленно ответил Фремине, скрыв нижнюю часть лица за притянутым уголком одеяла. — Я... э-эм... Я буду рад тому, если ты задашь свой темп... И ничего плохого в том, если даже он будет быстрым. Пусть будет так, как хочешь ты. Ка Мин с минуту притормозил, будто анализируя услышанное, прежде чем другая его рука обхватила талию Фремине, слегка приподнимая его. Мир для него будто бы вновь перевернулся с ног на голову, и телом он ясно ощутил, как упругая, характерная стилю Ли Юэ кровать принимала его вес целиком. Фремине, в отличие от Ка Мина, времени зря не терял и вцепился обеими руками в его плечи, тут же обхватывая его шею. Ка Мин прижался губами к его плечу, желая сделать всё осторожно и нежно, но что-то будто бы было этому барьером: вместо аккуратных и ласковых поцелуев в плечи и шею на ней оставались красноватые пятна, которые за повседневной одеждой Фремине скрыть было бы довольно трудно. Он вдыхал сладкий аромат его кожи, которую только и хотелось, что кусать, помечая его во всех видимых и невидимых для людей местах. На плечах Фремине даже остался небольшой круг от укуса, что вызвал у него удивлённый вскрик, смешанный с усиленно подавляемым стоном удовольствия. Фремине мычал и вздыхал, когда Ка Мин покрывал всё его тело поцелуями и красными следами: больше всего их было на груди, от чего создавалось ощущение, что Фремине и вовсе заболел каким-то кожным заболеванием, если не приглядываться. Рукой, что ранее сжимала бедро Фремине, Ка Мин быстро стянул последнюю часть одежды, оставшееся «приличие» между ними. Комнатный воздух дошёл до самой чувствительной части его тела, заставляя Фремине вздрогнуть и невольно приоткрыть рот. Перед глазами Фремине встала пелена от скорости происходящего и от жара, распространившегося по всему телу во всех точках сразу. Дыхание то замедлялось, то стремительно ускорялось, когда Ка Мин, оставив последний, смазанный поцелуй на его губах, вновь подхватил чужие бёдра. Он будто решил чуть поддразнить Фремине и снова начал посыпать поцелуями грудь, спускаясь к подтянутому животу, вырисовывая на нём невидимый круг из поцелуев. Его губы, горячие и влажные, спускались всё ниже, ниже, и Фремине закинул голову на подушки, пока пальцы судорожно, ища хоть какую-то опору, вцепились в простыни. Ка Мин бы так и продолжил оттягивать этот момент, если бы Фремине не вплёл свои пальцы в его волосы, туго и вяло оттягивая его: дрожащие ресницы и прикрытый взгляд умоляли его приступить, но словами он, конечно, этого не скажет и не сказал бы никогда — у Фремине всегда был талант говорить намёками, а у Ка Мина талант их понимать лишь раза с третьего, пока он, наконец, не научился читать Фремине даже по самым его минимальным изменениям в поведении. Ка Мин нежно улыбнулся, перехватив руку, сжимающую его волосы: он сплёл их пальцы между собой в крепкий замок, прижав тыльную сторону к своим губам. В этом его жесте была вся его нежность и грань перед тем, как он сломает то, чего обещал придерживаться. И тут время точно бы ускорилось: секунды растянулись на минуты, а редкие слова доносились приглушённо, как за толстой стеной. Ка Мин протиснулся между бёдер, в нерешительности замерев, взглянув на Фремине в последний раз, как бы спрашивая разрешения одними глазами. Он погладил внутреннюю часть бедра Фремине, прежде чем увидел немое согласие, отразившееся в кивке. Ка Мин осторожно приподнял Фремине, закидывая его ноги себе на бёдра, не отрывая глаз от его лица, дабы удостовериться, что не причинит вреда и боли, прежде чем, наконец, начать. Тело Фремине заметно выгнулось, подобно луку, а рот приоткрылся в бесшумном выдохе. Ощущение было огненным, всепоглощающим и заполняющим всё его существо. Ка Мин не торопился, хотя в нём сейчас в самом деле бушевали эмоции похлеще лесного пожара, который не потушить даже неделями льющим ливнем. Он позволял привыкнуть к себе, ждал, когда дыхание Фремине стабилизируется, прежде чем продолжить движения: медленные, но даже от них Фремине сжимал в руках одеяло, а с губ постепенно срывались умеренно тихие стоны на смену вдохам, которые Фремине мог сдерживать. Ка Мин наклонился к шее Фремине, кусая её и вызывая вскрик, смешанный со стоном от внезапно быстрого движения внутри, которого он не мог ожидать. Ка Мин продолжал целовать его шею, лицо и губы, не забывая напомнить о себе толчками, периодически меняющими темп с медленного на чуть более быстрый. Звуки их смешивающегося дыхания, приглушённые шлепки кожи, скрип кровати — всё это смешивалось в единый ритм. Фремине понимал, что Ка Мин всё ещё сдерживает себя, ибо видел небольшие венки, вздувшиеся на его руках, хотя Фремине и просил того быть более расслабленным. Когда Ка Мин вновь опустился к Фремине для поцелуя — тот обхватил его шею руками, притягивая к себе, где дыхание ясно опаляло ухо. — Расслабься, — просил Фремине, прошептав тому на ухо. Из-за того, что он не видел его лица — с Фремине сошло всё смущение, и говорить что-то такое казалось уже не таким «диким» для него самого. Это была даже не просьба, а очевидное требование, которое Ка Мин боялся исполнить. Фремине прошёлся указательным пальцем вдоль позвоночника Ка Мина, на что сразу же получил чуть более сильный толчок, из-за которого стон Фремине донёсся аккурат в ухо Ка Мина, отчего тот замер на мгновение, прежде чем повторить его снова, услышав на это громкий, но явно удовлетворённый ответ от Фремине. Этот сдавленный, хриплый стон, вырвавшийся совсем рядом, стал последней для него каплей. В висках Ка Мина громко застучало. Казалось, что, слыша Фремине в такой близости к себе, это срывало с него остатки здравого смысла и убеждений в том, что он хотел бы доставлять удовольствие только одному, а на свои чувства ему плевать. Только вот Фремине, очевидно, было не плевать. Он намеренно прижал того к себе, в надежде что это поможет ему вспомнить и о себе тоже. Частота толчков постепенно увеличивалась, и от тех медленных движений не осталось ничего, и звук бьющейся друг о друга кожи наполнил просторную комнату. Ритм стал настолько быстрым, что в конце концов лишился всякой осторожности. С каждым таким толчком Фремине всё меньше пытался сдерживать стоны — будто это было разменом на то, что сам Ка Мин перестал сдерживать себя. И Фремине нравилось то, как Ка Мин решил подпитывать свою уверенность, а с ней и темп. Он чувствовал себя где-то за гранью или унесённым бурной рекой из ощущений, в которых захлёбывался. Фремине сжимал Ка Мина в объятиях, когда во время особо сильного наслаждения случайно проходился ногтями по пшеничной, усыпанной множеством родинок коже, оставляя на ней редкие царапины, которые совершенно не смущали самого Ка Мина — наоборот, стали стимулом продолжать, вкупе со стонами, коих Фремине уже не стеснялся. Боль от них была острой, освежающей — чёткой границей между их реальностью и наслаждением. Ка Мин прильнул к губам Фремине, сразу же углубляя поцелуй — Фремине снова вплёл свои пальцы в каштановые волосы, охотно отвечая на него. Их дыхание вновь смешалось, становясь одним — горячим, прерывистым и влажным. В самом деле, зачем нужны эти благовония? Фремине смог самостоятельно растерять свою робость и смущение под довольно умелыми действиями Ка Мина, что в момент Фремине порой забывал осознавать себя и реальность, охваченный чувствами, эмоциями и ощущениями тела. А тело его, как раз таки, горело. Горело везде, во всех местах: на бёдрах были следы от рук; на груди, животе и шее ярко-красные, практически багровые пятна, оставшиеся напоминанием на несколько дней, а эти чувства он вряд ли забудет, да и не захочет забывать. Внутри всё сжималось, плавилось, как раскалённый металл от каждого движения Ка Мина, приближая их обоих к краю, где мысли не имели своей ценности, оставляя место лишь чувствам и ощущениям.