Я не делаю зла

За время, прошедшее со смерти мудреца Арно, она сменила тридцать шесть имён и семнадцать лиц, но ощущение преследования всё же никуда не исчезло. За время, прошедшее с полного истребления её расы, Храм предсказаний стал просто нагорьем, а затем Пиком маны. Так его назвали Мэриан и Якоб, когда она привела их сюда и объявила, что здесь они отныне будут постигать потерянные искусства и учения Древних. — О мудрый Арно, — обращался к ней Якоб, — я молюсь дни и ночи напролёт, мои мысли свободны от греха и я без устали творю угодные богине поступки, но я до сих пор не почувствовал её благословения. В чём моя ошибка? Гарам стояла спиной к нему посреди покрытых инеем руин храма, в котором когда-то провела немало часов, тренируясь над началом матери, а в редкие часы, когда тот не был занят постижением разных видов могущества — под руководством отца. Из всех масок, что она когда-либо носила, Арно был той, в которую она никак не могла вжиться сполна, будто всё её существо отвергало его обличье. Гарам медленно обернулась. Снежинки сетью накрыли еë капюшон и белоснежные мантии. — Должно быть, твои мысли не так чисты, как кажется, — сурово проговорила она не своим голосом. То же самое произносил отец, когда её пророчества оказывались недостаточно точны. — Добрых людей не бывает, мой ученик. Всё, что ты можешь — это научиться преодолевать свою человечность, которая тянет тебя вниз. Так ты достигнешь святости. Держа в руке посох, способный выпустить поле чародейных частиц, смертоносных для любого, кроме неё, Гарам обходила дозором пик, где три существа неспешно набрасывали очертания будущего Альтеры. Последняя Древняя учила двух юнцов магии: ремеслу, до того недоступному смертным, а тем более их расе. С каждым днём Мэриан и Якоб впитывали всё больше знаний, которыми Арно строго-настрого запрещал делиться. С каждым днём их мана и потенциал росли, и росло расстояние между ними. За завесой несомых морозным ветром крупиц снега Гарам заметила силуэт молодой Мэриан. Та стояла на краю утёса, расставив ноги и раскинув руки: глазами пророчицы Гарам увидела, как волшебство, просочившееся в ветер и воду сквозь сон богини, проникает в человеческое тело и входит с ним в союз. В этот момент Мэриан была едина со стихиями и была так же подвластна им, как они — ей.  — Учитель, смотрите! — окликнула она. В следующий миг порыв ветра завихрился, изогнулся, как кнут, и метнулся вниз, в ущелье под обрывом. Управляемый рукой Мэриан, оттуда ураган выдернул корчащегося Якоба. — Это богохульство! — взревел он. — Мы должны заслужить свой дар в глазах Альтеи, а не брать магию из её мира просто так, как варвары! — Так зачем же мудрый Арно рассказал нам про другой способ? — усмехнулась Мэриан, сложив ладони рупором. Всё это время они были уверены, что Бишас Арнобиус всего лишь ушёл в отшельники после бедствия, которое стёрло с лица Альтеры его народ. — Чтобы мы поняли, почему Древние были уничтожены подчистую! Из-за того, насколько грешны и горды они были… — Именно, Якоб, — голос Мэриан стал устрашающим. — Они погибли из-за того, что посчитали себя и свой стиль жизни превосходящими всё остальное. Прямо как ты! — Довольно! — громко произнесла Гарам, и эхо раскатилось меж заснеженных горных гряд. Пустующее взгорье и без того вызывало в ней ощущение, подобное потере конечности. Ей не хотелось в который раз задумываться о том, заслужила ли она это чувство. Вцепившись невидимой хваткой в поток ветра, ставший силками для Якоба, Гарам заставила ученика рухнуть на утёс рядом с ученицей. — На вас обоих лежит судьба Альтеры. Вы не имеете права на подобное ребячество, — отчеканила она, подняв взгляд. Затем вздела руки: в тот же момент юнцы рухнули на ледяной камени и забились в конвульсиях от повсеместных жжения и рези, что тут же лишили их дара речи. — Возвращайтесь на вершину пика и поверьте, в ближайшее время мои тренировки выбьют из вас дурь. Гарам была одна. Двое несносных людишек увязались за ней, как она и предвидела, — от любопытства ли, ради могущества ли, а может, от скуки, — но Якоб и Мэриан не могли заменить ей дочь и мужа. Гарам не знала, почему настоящий Арно решил, что младенец — новорождённая Кали! — заслужила быть им убитой, как и все остальные. Как можно было отыскать в разуме ребёнка такое зло, за которое смерть показалась единственным достойным наказанием? Неужто отец пришёл к выводу, что каждый из его расы был от рождения порочен, прямо как люди, эльфы и все остальные создания? Неужто он врал, когда проповедовал избранность их расы? Об этом Гарам размышляла, спустившись в подземелье Монолита. Она заставила себя взглянуть на печать, закрывавшую от мира кошмары богини. Печать, сваренную из разложившихся тел её сородичей. Её мужа. Её маленькой Кали. Гарам видела души, прикованные к Монолиту, блуждающие вокруг, теряющие всё, что делало их собой за столетия бесцельного плена в этом чудовищном месте. Тщетно она пыталась разглядеть среди них когда-то любимые лица, но все они как будто стали одинаковы, даже одежды их смазались в одни и те же тени, сделав призраков неотличимыми друг от друга. — И что, по-твоему, ты здесь забыла? — прозвучало за спиной Гарам. Аргента выросла посреди огня и чёрной магмы. Её окружала аура высокомерия и дикого драконьего голода. Драконица в облике человека сжала кулаки, ожидая покорности. — Даже твой остолоп-отец признавал, что выдернуть душу из Монолита было бы преступлением против этого мира. Ты вряд ли кого-то воскресишь, но откроешь брешь, сквозь которую кошмары Альтеи проникнут сюда. А мне как раз сейчас лень разбираться с ними. Ты услышала меня? Гарам пошарила в складках одеяний и бросила на обугленный пол отрез прозрачной ткани. Затем наступила на него ногой. По её воле в середине ловчего кольца задымился, затрепетал призрак, принявший знакомые очертания. Но стоило Гарам дёрнуть за края сети, чтобы наверняка поймать дух своего возлюбленного, как заклинание вывернулось наизнанку и поволокло её собственную душу прочь из тела. Гарам отпустила края ловчей сети. Аргента всё так же наблюдала за ней, но теперь её рот искривился в усмешке. — Бишас Арнобиус, — протянула драконица, обходя Гарам кругом. — Мученик, страдающий за ошибки своих собратьев. Маг, передающий смертным чудотворство и ведовство. Кто мог догадаться, что под своим дурацким капюшоном он такая красавица? Под покровом иллюзии, придававшей ей образ измученного бледного старца, Гарам не изменилась ни на день за столетия с его гибели, с момента, когда осознала, что осталась последней в своём роде. Насекомое в куске янтаря. Её медно-коричневая кожа была так же гладка, разве что тусклее, в её чёрных, как перья ворона, волосах не засеребрилось ни единой седой ниточки. Гарам ничего не ответила. Она опустилась на залитый старой кровью и гнилью пол подземелья, чуть освещённый отблесками далёкой лавы, пальцами зачесала волосы назад и уронила руки на колени. Гарам осознала, что не почувствовала ничего, впервые за столько лет увидев своего мужа. Её лицо оставалось невозмутимым, но из чёрных глаз покатились крупные слёзы. В эльфийской деревне им нашлось место. У эльфов место находится всему. За занавесь из тонкой паутины пробивался свет луны, и Аргента в нëм сама казалась выточенной из лунного камня. Серебро очертило затенённые, острые черты её лица, серебро чуть вьющихся волос раскинулось по полумесяцам её бледных грудей. Она была жëстче и более сухопарой, чем когда Гарам видела её в последний раз — в день, когда вымерли Древние. — Почему я? — прошептала Гарам. — Почему из всех на меня выпало это бремя? Моя дочь, мой муж, мои сердце и душа... Зачем я должна расплачиваться за чужие ошибки? — Ты пророчица, ты толкуешь замысел богини, — вздохнула Аргента, сев на кровати и обхватив колени руками. Под глазами у неë были мешки. — В конце концов, мы можешь просто послать обет, который Арно взял с тебя, в пекло и быть счастливой. — Я не хочу быть счастливой. — Как знаешь. А каково осознавать, что родной отец любил меня больше тебя? Что он скрывал от меня многие годы, что у него есть дочь, пока называл меня по имени и принимал в своëм доме, и давал мне знания? Всë, лишь бы его драконочка не почувствовала себя недостаточно особенной! — Всë потому, что ты сильнее меня! — воскликнула Гарам. — Ты дракон. Он любил не тебя, а силу, заключенную в тебе! Его всегда тянуло к могуществу, ко всему, что несло в себе величие. Он был так неуверен в том, что он умнее, мудрее, совершенее всех… Он так хотел поклонения, что… — Что принял единоличное решение уничтожить свой народ, чтобы никто не оспорил его мудрость, — закончила Аргента. — Закрой рот! — Гарам схватила еë за челюсть. — Ты ничего не знаешь о нашем народе. Ты ничего не знаешь о моих родителях, моей Кали… Ты… Ты дракон и не умеешь любить. Ты не знаешь, каково это — терять любимых. Ведь признай, когда ты узнала о зверстве отца, больше всего на свете тебе стало жалко саму себя. Она отпустила Аргенту и вновь рухнула на подушку. С шорохом драконица легла на бок и устроилась щекой у Гарам на бедре. Затем заставила приподнять ногу. Свою забросила Гарам на плечо. Еë зубы были остры и глубоко вонзались везде, где могли достать: Аргента, верно, сожрала бы еë заживо, не будь ей так весело смотреть на чужие терзания. Еë раздвоенный язык и треснутые губы плутали и запутывали тело Гарам, не давая определить, какое чувство и откуда исходит: змеиные яд и ласка сплелись в сладкую муку. Гарам не оставалась в долгу, словно бы стремясь испить звериной мощи, драконьего бессердечия — как если бы Аргента была чашей с элексиром, способным избавить еë от человечности. И втайне она надеялась, что еë когтистые пальцы доставят драконице хоть немного боли. — Арно давал тебе знания, — прошептала Гарам, когда Агента обняла еë сзади, уткнувшись носом в мягкие короткие волосы, — которых не дал мне. Ты охраняешь Монолит, ты поддерживаешь его печать и знаешь, как он работает. Ты поможешь освободить мою Кали? Аргента усердно впечатывала след своей пасти в изгиб плеча и шеи Гарам. Из-под еë ресниц сиял дикий драконий голод. Гарам поняла, что вряд ли однажды еë прозовут «Мудрой Гарам». — Нет, — пророкотала Аргента. Они лежали спина к груди, и тьма сгущалась за бледными каëмками их изнурëнных тел.