бардак

число фонарей умножая на два, белые лампы блестят из луж. под подошвами нашими липкая грязь, сырая листва, а над головами холодный душ. — Кирилл, — ворчливый тон Кудинова откровенно бесит. ему вроде бы не шестьдесят и не семьдесят, ему нет даже семнадцати… а ворчит противно, как рухлядь. как дед, спорящий с телевизором. Бессонов хочет развернуться — резко, на пятках, крепче сжав в пальцах ржавые перила опасно поскрипывающей лестницы, но, к их обоюдному — больше стасовому, конечно — счастью, передумывает в последний момент: он несёт за Кудинова ответственность и в том случае, если с этим несносным мальчишкой что-то случится, будет отвечать своей головой. ни от его, ни от своих родителей затрещины — пусть даже морально-нравственные — получать не хотелось.   — что? — Кирилл выдавливает это из себя настолько недовольно, насколько только может. — долго ещё? я устал, — уже жалобно тянет Стас, вынуждая невольно удивиться тому, как быстро он сменил интонацию. вроде актёрскому мастерству не учился, а всё равно. Никулин, не меньше. — и холодно… а ещё есть хочу. — тебе лишь бы пожрать, — фыркает Бессонов, наконец забираясь на последнюю ступеньку, и вдруг ставит ногу на тыльную сторону ладони Кудинова. — эй! — тотчас же восклицает Стас и зачем-то оборачивается, после вздрагивая: высота в восемь этажей кажется теперь как никогда внушительной.   приходится протянуть руку — точнее, даже две — помощи. Кирилл втаскивает своего друга-слабачка на чердак, и Кудинов машинально вскидывает брови: это пространство он видел всего один раз и не помнил, зачем находился тут, но зато отчётливо помнил, что изобилие пыли не позволяло сделать спокойный, размеренный вдох без чиха, а тонкие ниточки паутины блистали под солнечными лучами, проникающими через дырку в крыше дома. благодаря Бессонову здесь больше нет ни пыли, ни паутины (что, впрочем, расслабляет Стаса лишь на время, потому что факт наличия пауков никто не отрицал), ни дырки.   — нихрена себе, — воодушевлённо изрекает Кудинов, прежде считавший идею подниматься сюда — не говоря о большем — абсолютно бредовой. — ну! а я тебе говорил! — восклицает Кирилл, тряхнув друга за плечо, и встаёт совсем рядом, оглядывая прибитую к потолку деревяшку — мастер из Бессонова сомнительный, но и для своих лет он весьма сообразительный и рукастый. — а ты ноешь и ноешь. в ответ на крайнюю реплику Кирилл получает от Стаса локтем в живот. Кирилл думает, что это несправедливо. Стас сдерживает улыбку и думает, что Кириллу порой именно этого и не хватает, чтобы заткнуться.   я до нитки промок вдоль и поперёк, капюшон не помог и не уберёг. догоняй меня и ныряй под козырёк. что поделаешь? проведём вечер так. деревянная лестница на чердак упирается в люк, а на нём паук, а вокруг — бардак. — Бессонов, ты — человек-парадокс. Кудинов, воспитанный и помешанный на этикете с ранних лет до мозга костей, чем неимоверно раздражал в том числе, вдруг начинает говорить во время трапезы бургерами из недавно открывшейся забегаловки, где производят жутко химозную еду, которая почему-то кажется вкусной для двух людей, воспитанных на маминых кулинарных изысках. от подобных выпадов со стороны друга Бессонов за малым не давится и вовремя закрывает рот ладонью, чтобы не вывалились кусочки пищи, что он не успел проглотить. — это ещё почему? — Кирилл сводит брови к переносице и, готовясь услышать что-то негативное, кладёт не дожёванный бургер на тарелку, чтобы сразу напасть в случае, если услышанное ему всё-таки не понравится. — ну ты тут так здорово всё устроил… плед принёс, подушек натаскал, столик раздобыл где-то. блин, приставку даже купил, — перечисляет Стас, бегая глазами по… комнатке? да, сейчас складывается впечатление, будто они не на чердаке, а в комнате, о которой мечтает каждый подросток. — пыль вытер, паутину убрал. а всё равно срач. ну давай разберём эти коробки! — подначивает, а карие глазки загораются. теперь улыбку приходится сдерживать уже Бессонову: улыбка Кудинова ему нравилась всегда; было в ней что-то настоящее, тёплое, светлое… он нарочито сводит брови к переносице, стремясь казаться сердитым, и продолжает свой бургер жевать. — нет. — ну Кир! — нет. я никого не вожу сюда, ключи у дворника выпросил, а эти диски и комиксы — ерунда… давно бы выбросил. я тут не часто бывал сам, подзапустил свою конуру. а все гитары с баянами — просто хлам. дай пару минут, я уберу. наблюдать за тем, как работает другой человек там, где работать мог бы ты сам — сплошное удовольствие. правда, только при том условии, что ты сам не хотел работать.   Кирилл, в вальяжной позе устроившись на нехитрой конструкции, которая должна сойти за диван (поддоны, несколько пледов и гора подушек), с улыбкой и мягким прищуром смотрит, как корячится Стас. Кудинов пыхтит, перетаскивая не самые лёгкие коробки, не понимая, как Бессонов таскает такие каждый день, чтобы самостоятельно зарабатывать деньги и тратить их на собственные нужды, и посему в конце концов падает рядом. — двинься, — фыркает, подтолкнув в плечо. — не-а, — Кирилл мотает головой, пока над ухом раздаётся тяжёлое дыхание. — прикалываешься что ли? я для тебя старался, между прочим. Стас очень красиво улыбается. а злится ещё красивее. Бессонов смотрит на него неотрывно, даже не моргает весьма продолжительное время, чем вводит Кудинова в ступор, но, впрочем, лишь на несколько недолгих мгновений. попыхтев ещё, Стас кое-как сдвигает своего друга, теперь понимая, почему во дворе ему дали кликуху Бизон, и щекой гладкой прислоняется к плечу, разглядывая во все глаза потолок, разрисованный хозяином сего пристанища под звёздное небо. — нравится? — тихо вопрошает Кирилл, ладонь устроив на его лопатках. — очень… — завороженно тянет Кудинов, забывая обо всём. совсем. и ни Бес, ни Кудя не знают, что это место станет их подростковым пристанищем не на день, неделю и не сезон… а, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь.