Я отдам тебе сердце, а ты?..

Эрвин уже как пятнадцать лет питал неоднозначные чувства к своему самому верному подчиненному. Найдя его еще юнцом, который не знал о правилах приличия, показывал свое недовольство в любых поступках и едком сарказме, Эрвин каким-то шестым чувством увидел в парне скрытый потенциал и поручился за него, буквально взяв под свое крыло. И каким бы дураком его не считало общество, шепчась за спиной о его опрометчивости и недальновидности, Эрвин не считал нужным прислушиваться к их мнению. В те моменты все его мысли заполнял своенравный коротышка, который, главнокомандующий был уверен, сможет помочь исполнению его мечты и стать одним из лучших бойцов разведкорпуса, способным привести человечество к множествам побед. И Эрвин не прогадал. Леви Аккерман стал поистине внушительным человеком, ведущим за собой отряды солдат. Его уважали, его боялись, им восхищались, а сам Эрвин им гордился. Ставка на сорванца из Подземелий стократно оправдала ожидания и теперь у людей был новый любимчик, а у главнокомандующего сильнейший воин человечества, который полностью ему подчинялся. Разумеется, к столь сакральному доверию привел не один год их совместной работы, но итог заслуживал преодоление всех трудностей. Эрвин был тем, кто смог направить силу Ривая в нужную сторону, он был его кукловодом, а Леви беспрекословно выполнял его приказы. Их тандем, взаимодействия и слаженная работа привели разведкорпус к популярности среди жителей стен, а изучение территории и биологии титанов продвинулось на несколько шагов вперёд. И Эрвин не мог не кичиться своими заслугами, пусть лишь в собственной голове. Их разница в возрасте составляла всего пару лет, но различия в образе жизни были столь велики, что нынешние взаимоотношения предполагали глубокое уважение со стороны Аккермана и некое порицание с его, Эрвина, стороны. Впрочем, это не мешало Леви обращаться к нему по имени и иногда высказывать свое недовольство, но командир готов был простить ему это. Он в целом многое готов был ему простить. Пусть мириться со сложным характером было довольно затруднительно, Эрвин являлся довольно терпеливым и медленно, по кусочкам выстраивал рабочее оружие для личного использования. Его старания были столь высоки и трепетны, что в какой-то момент он даже поверил, что полноценно завладел всеми частями души и тела Аккермана. Тот период времени он может по праву считать самым лучшим в своей жизни, пусть впоследствии вся нега райского небытия рухнула в одночасье. Сейчас Эрвин с болью в сердце вспоминает ту радость и искреннее наслаждение, что подарил ему Леви, почти отдавшись в его руки. Их экспедиции завершались исключительно достижением поставленных целей, а после них, в знак некой победы, они трахались за закрытыми дверьми его кабинета, пока их сокомандники обмывали торжество этажом ниже. Для главнокомандующего они не просто снимали напряжение и предавались радости от триумфа – они занимались любовью, отдавая всех себя друг другу, разделяя торжество на двоих. Но, как оказалось, любовь ударила только в его голову и сердце, а Ривай... Что ж, что было на уме у него, Эрвин до сих пор не может представить. И все же воспоминания о тихих стонах в перемешку с его именем, мокрых жадных поцелуях и закатывающихся от удовольствия серых глазах до сих пор отдавались теплотой в груди и где-то в районе живота, заставляя окунуться в блаженство вкупе с острыми иглами от понимания нынешнего положения дел. Эрвин по-настоящему любил Аккермана, готов был умереть за него или отдать тысячи жизней других солдат, только бы с его Леви все было хорошо. Чего уж греха таить – иногда его планы подразумевали более выгодную позицию для капрала в ущерб обычным войскам среднего и нижнего звена. Люди умирали под его командованием, но Эрвин считал, что такие жертвы оправданы. Только вот сам Леви, как бы тот его не пытался огородить, все равно всегда оказывался в эпицентре сражений, после чего командиру оставалось лишь молиться, дабы его возлюбленный выжил и вернулся к нему. Несколько лет они бок о бок воевали с титанами, проделали уйму вылазок за стену Мария, а их интимная жизнь превратилась в сам собой разумеющийся ритуал, включающий в себя выплеск эмоций, который только сильнее связывал их. Кажется, они могли читать мысли друг друга и понимали все без слов, лишь глазами. И Эрвин был искренне счастлив такому раскладу, пока в одно мгновение все выстроенное им не рухнуло прямо в ноги. Пацан, умеющий превращаться в титана, вторая Аккерман, подозрения на предателей в лице Колоссального и Бронированного: все это досталось на попечение Риваю в один не совсем прекрасный день. И Эрвин бы посмеялся с абсурдности происходящего, если бы не был полностью поглащен разработкой системы по использованию Йегера в целях спасения человечества. Ох, если бы он знал, чем обернётся его освобождение пацана из лап военной полиции, то не сделал бы и трети того, что совершил ради его заполучения. И неважно, будь Эрен Йегер хоть последним спасением жителей стен от титанов. Эгоизм и детская, не присущая командиру наивность во взаимные чувства сыграли с Эрвином злую шутку, разбив вдребезги сердце, гордо бьющееся для, как оказалось, не нуждающегося в нем человека. ~ ~ С Леви они не виделись уже почти месяц. Того, вместе с майором Ханджи и новой группой выпускников кадетского корпуса отправили куда подальше для физических тренировок солдат и экспериментов над мальчишкой-титаном. Сам Эрвин все это время почти безвылазно проводил в собственном кабинете за заполнением бумаг и составлением планов по отвоеванию стены Марии, а покидал рабочее место только в случае вызова к верхушкам королевства на разборы полетов, после которых единственное, чего ему хотелось – это натравить на них Йегера. Чтоб неповадно было. Нервы помотало происходящее знатно и когда у него наконец появилась возможность отправиться на контрольный осмотр своих младших сослуживцев, а заодно и потешить душу любимым капралом, он незамедлительно отправился к их базе. В голове роилось уйму самых разных мыслей: от чуть ли не точного расположение каждого деревца и домика на территории будущей экспедиции до фантазий о сладких стонах под собой и сияющих серых глазах, в которых ему всенепременно хотелось бы утонуть. Если бы у Эрвина был выбор – он точно отдал бы свою жизнь в руки этому дьяволу искусителю, подставив оголенную шею без сопротивления, практически возжелая того, чтобы острые клинки Ривая, которыми тот так мастерски красиво орудует, прошлись сквозь него. Но пока-что манящую смерть приходится откладывать до поры до времени, дабы сосредоточиться на проверке работоспособности отряда и, в случае чего, внести коррективы в итоговый план действий, по возможности доводя его до идеала и пытаясь сократить возможные жертвы к минимуму. ~ ~ К штабу Эрвин прибыл утром и весь день до вечера был поглощен прочими заботами, которые никак нельзя было отложить. Он пытался пересечься с Леви один на один, но его все время сопровождали сослуживцы. Да и отвлекаться от забот в разгар рабочего дня было бы явно плохой идеей, особенно зная, на что он готов был отвлечься. Обычно такие исключения занимали довольно много времени в его плотном графике, так что Эрвин стойко продержался до вечера, уже предвкушая запретный плод, который сможет вкусить и насладиться им после месяца разлуки. Только вот Леви вел себя странно – глазами с ним не встречался и отвечал столь сухо, без единого сарказма, что становилось неловко от его безукоризненных принятий приказов. Но Аккерман же всегда себе на уме, так? Эрвин не хотел думать и развивать эту тему у себя в голове. Лишь сделал пометку вечером расспросить того, что же такого могло произойти, раз капрал стал еще более отчужденным, хотя казалось бы, куда сильнее? ~ ~ Вечер повлек за собой расслабляющую прохладу после жаркого трудного дня, что не могло не радовать. Эрвин заполнял последние отчеты на сегодня в отведенном ему небольшом кабинете, чтобы наутро спокойно собраться и отправиться всем штабом к месту встречи с остальным отрядом, собранным для экспедиции. Его план был полностью готов и тысячу раз прокручен в мыслях, так, на всякий случай. Было страшно, как и всегда перед важными вылазками. Но командирский дух не давал ему возможности расслабиться и спокойно отдохнуть, чтобы набраться сил, так что Эрвин, не без мандража и покалывания в пальцах, направился к комнатам старших по званию, точно зная, что отданная под личное его пользование спальня ему не понадобится. Эрвин был спокоен практически в любой ситуации, стараясь сохранять нейтральное выражение лица не зависимо от того, какая вакханалия происходит вокруг. Возможно, он отдавался эмоциям только во время секса, чем не могла не гордиться его похотливая натура. Все же во время прелюбодеяния с ним всегда находился тот человек, которому он готов был не просто открыть свое сердце, а буквально вынуть его из своей груди и вложить в миниатюрные мозолистые руки, вверив сохранность бьющегося и кровоточащегося органа его настоящей искренней любви. И понимание столь преданных чувств, которые заполняли его, заглушали звуки жизни за пределами фантазий настолько, что Эрвин, подходя к крылу высокопоставленных солдат разведкорпуса, услышал странный писк и шорохи только когда встал почти впритык к двери в нужную комнату. В комнату Леви Аккермана. Из которой эти звуки и раздавались. Особенно громкий всхлип, больше похожий на стон, заставили его замереть и прислушаться к тишине коридора, которую нарушали хрипы томного голоса и скрип деревянной кровати. И даже находясь за закрытой дверью, Эрвин не мог не узнать, чьи это были стоны. О, он бы узнал их из тысячи других. Кажется, это был первый раз в его жизни, когда он просто опешил от незнания того, что делать. Сердце замедлило биение так, будто вот-вот остановится, а по всему телу пробежался холодок мурашек. Мозг отказывался принимать происходящее, подкидывая самые бредовые идеи того, что никак не может оказаться правдой. И единственным разумным выходом в данный момент он посчитал убийство тех, кто находится за этой чертовой дверью. Обоих, желательно. Он не чувствовал, как на осколки разбивается в груди сердце, когда приоткрывал не запертую дверь. Хотелось вихрем ворваться в помещение, забрать то, что принадлежит ему и что-нибудь обязательно разбить. Но Эрвин не был импульсивным человеком, поэтому его скованных от шока действий хватило лишь на образование небольшой щели, в которой отчетливо виднелась спинка кровати. И чьи-то переплетенные ноги. А еще это подпитывалось стонами, которые стали слышны в десять раз лучше. Эрвин захотел умереть в тот же момент. Его дыхание стало глубоким и редким, а мысли мешались в одну огромную неразборчивую кучу, в которой у него появилось желание утопиться. Казалось, его сил и решимости просто не хватит на то, чтобы узнать, кто был с его Леви. Кто так нагло выжимал из того хриплый скулеж, принадлежащий исключительно ему, Эрвину. Кто осмелился тронуть его человека? Чью голову он будет видеть подвешенной в собственном кабинете в виде трофея? Чтож, ради последнего стоит взять себя в руки. Эрвин нагнулся к щели и, наконец, узрел то, чего видеть не смог бы даже в Аду за выплату всех своих грехов. Закатное солнце идеально освещало два стройных тела, прижимающихся друг к другу чуть ли не каждой частичкой кожи. Спинка кровати периодически ударялась об массивный шкаф, а затем обязательно следовал томный стон, который не могла заглушить подушка. Эрвин мог бы догадаться. По тем взглядам из городской темницы, что кидал Йегер на капрала. По тому, как Леви охотно взял того на свое попечение, совершенно не возмущаясь лишней мороке. По поведению Ривая, который стал практически избегать прямых контактов с ним самим. Мог бы, но, видимо, влюбленный, не захотел видеть очевидного. А сейчас его слепая вера во взаимность разкрошилась в собственных руках, так и не тронутая холодным пальцами обладателя серых глаз. Командир всегда старался сдерживать слезы, даже когда на его руках умирали товарищи, но сейчас глаза почему-то зажгло от представляющейся картины. Леви, выгнувнишь как уличная кошка в период течки, уткнулся головой в подушку и подстраивался под толчки, иногда сам насаживаясь на чужой член. Он комкал руками простыни и выстанывал имя Йегера, пока тот оставлял на боках Ривая красные следы от пальцев и наклонялся к шее, помечивая ее засосами. Леви никогда не позволял Эрвину их ставить. Ноги подкосились, а тело готово было рухнуть на грязный пол, но командир почему-то не мог пошевелиться. Его будто приковали цепями, не позволяя и кистью двинуть, дабы закрыть дверь и отгородить себя от того, что все еще не могло восприняться как правда. Он продолжал следить за происходящим, чувствуя, как осколки разбитой в дребезги души, отданной не тому человеку, впитывались в кровь и резали органы изнутри, принося моральную и физическую боль. И так ужасно он себя в этот момент ощущал, что не важным уже стала и завтрашняя экспедиция, и отвоевание стены Марии, и мечта приобрела оттенок серого, точно как мир вокруг. А стоны не прекращались. Они, тем временем, резали без ножа уже само его сердце, нанося увечья, которые вряд ли вообще возможно излечить. И такими громкими они были, разносились, кажется, по всему этажу, что угнетало только сильнее. Леви должен быть тише – всегда был. Но не с Йегером. Эрвин слышал среди стенаний и присущие только Аккерману прозвища по типу "паршивец" или "малолетний монстр", после которых на оголенной шее появлялось еще больше следов от зубов. Слышал рычание, чье – непонятно. Видел, как Йегер без предупреждения ударил по подтянутой ягодице, после чего на ней появился красный отпечаток ладони и на секунду даже подумал, что вот, сейчас Леви точно одумается и оттолкнет пацана, но тот лишь закатил глаза и особенно протяжно простонал, сильнее прогибая гибкое тело. Шлепки кожи о кожу и хлюпанье вязкой жидкости вызывали приступы тошноты, но сознание протестовало желанию уйти отсюда поскорее. Возможно, оно хотело в последний раз насладиться точеным и таким любимым телом, чей хозяин в сей момент отдавался в руки малолетнего мальчишки так, как ни разу за столько лет не отдавался Эрвину: полностью, позволяя владеть собой и, при этом, наслаждаясь процессом. Командиру никогда не представала картина такого откровенного и пошлого Леви, тот всегда был сдержанным, не позволяя ни себе ни самому Эрвину шуметь или вытворять какие-либо грязные вещи. И главнокомандующий счел это личными замашками капрала, сославшись на его трудный характер, но, как оказалось, Эрвин просто не был тем человеком, кому Леви бы полностью доверился в этом деле. Зато пацан, у которого еще молоко на губах не обсохло, явно смог чем-то зацепить этого надменного и холодного грубияна, заимев себе и такое прекрасное стройное тело, и, похоже, его чувства. Эрвин, честно говоря, возненавидел Йегера, пусть кто бы что не говорил о рациональном взрослом мышлении. Его любовь была слишком чистой и нежной, чтобы позволять так обращаться к ней. Он осознавал и вину самого Аккермана. Тот точно должен был знать, что Эрвин чувствует к нему, но вместо объяснений пустил все на самотек. Только расплачиваться за пренебрежительность почему-то приходится командиру и теперь он впервые почувствовал к Леви что-то настолько негативное, что прошлая теплая забота показалась чуть ли не парадоксальной. И ведь все равно продолжал любить такого безнравственного мерзавца. Продолжал любить того, кого прямо на его глазах втрахивали в белые простыни. Он не знает, сколько прошло времени: может, от силы минут пять, может, сорок. Неустойчивая кровать ходила ходуном, а стоны стали более хриплыми и беспорядочными. Леви трясло от толчков, но он упорно продолжал стоять в своей бесстыдной позе, попеременно подгоняя Йегера, пока главнокомандующий пытался восстановить последние крупицы самообладания и достоинства. Закончилось все весьма сумбурно. Но снова произошло нечто, что заставило Эрвина нахмуриться и поджать губы. Пацан, вскрикнув нечто похожее на предупреждение, со всей силы вогнал член в податливое тело и замер на несколько секунд в одном положении, протяжно поскуливая. Леви же, словно вторя ему, кончил следом на постельное белье и рухнул на кровать, влеча за собой своего любовника. О да, Леви позволил этому малолетке кончить в себя. Стоит ли говорить, что Эрвин такой чести не удостаивался ни разу? Ему вообще казалось, что Аккерман считает сперму – по сути, биологическую жидкость – чем-то прокаженным. Тот всегда после секса, практически не давая себе времени на передышку, шел в ванну или, если совсем утомился, вытирался полотенцем. На это Эрвин тоже всегда лишь закрывал глаза, ибо знал, как Ривай любит чистоту, уважал его принципы. А не было принципов, получается. Эти двое буквально валялись в собственной сперме и, не обращая на нее никакого внимания, пытались отдышаться. Их положение немного сменилось и теперь Эрвина могли увидеть, но ему, если честно, было уже плевать. Он просто пытался осознать что только-что произошло: не умер ли он? Или, может, это все на самом деле очень-очень дурной сон? Он был бы несказанно рад, окажись оно так. Но вот слишком реалистичная картина перед глазами снова зашевелилась. Похоже, Леви было не очень удобно лежать, поэтому он спихнул с себя Йегера и перекатился на спину, тяжело вздохнув. Разлепив свои серые, ещё затуманенные от похоти глаза, он окинул взглядом комнату, остановившись на двери. И каким бы не был его замутненный взор, он не мог не увидеть человека за щелью. Эрвин задержал и так редкое дыхание, понимая, что то, что сейчас последует за этим зрительным контактом, будет конечной точкой для них обоих. Леви же даже не поменялся в лице, продолжая глотать воздух приоткрытым ртом. И ни один мускул не дрогнул, когда он потянулся за Йегером, поглаживая его тело обоими руками, и впился в чужой рот до того непристойным и мокрым поцелуем, который, казалось, даже в фантазиях представить было невозможно. Этим хлюпающим звуком чувства Эрвина Смита окончательно растоптали, напоследок вытерев ноги искренней улыбкой и теплым взглядом сиявших серых глаз, подаренных не ему.