Обними меня, мне страшно...

Обними меня, мне страшно

Я чувствую себя всегда неважно

Обними меня, мне страшно

Я чувствую себя всегда неважно

***

Ветер резко и отрывисто стучал по оконному стеклу, будто хотел напомнить о чём-то важном. Но в этой комнате давно уже ничего не имело значения. Монотонный гул старого вентилятора глушил убийственную тишину, и только слабый запах метала смешанный с кровью нарушал почти стерильный покой. Чуя сидел на полу спиной прижатый к стене, с опущенной на колени головой. Рука мелко дрожала, в пальцах было стиснуто лезвие от бритвы — дешевое, ржавое, будто найденное случайно где то под диваном. Запястья изрезаны не глубоко, но достаточно чтобы физическая боль перебивала то, что происходило внутри рыжика. А внутри — Арахабаки. Постоянный, тяжёлый, беспощадный. Как гудящий телевизор в темной комнате. Он не покидал своего владельца. Даже когда Чуя умолял. Даже когда кричал срывая голос. Даже когда молчал. Он не хотел умирать, но жить так — тоже было невыносимо сложно. — Тебя опять занесло, — голос Дазая прозвучал так будто разрезал всю тишину что до этого поглощала помещение и разум Чуи. Тихий но уверенный голос. Будто шепот рядом с ухом. — Знаешь, ты бы хоть дверь запирал, когда решаешь сражаться сам с собой. Чуя не повернулся, даже не съязвил как это обычно бывает. Не было сил. Он знал этот голос. Знал, что за ним придёт рука, идущая не к оружию, а чтобы схватить за плечо. Чтобы остановить. Чтобы вернуть в реальность… Дазай подошел ближе к своему напарнику, и присел рядом, осторожно забрал лезвие из пальцев дабы Чуя не покалечил себя еще больше. Не вырвал. Просто взял. Бережно. Почти трепетно. — Всё неважно, да Чуя? — он смотрел на него с тем выражением, от которого Чуе становилось только хуже. — Всё бессмысленно, и ты один в этом блядском мире. И всё, что в тебе — только чужая сила, которую ты не выбирал. — Отъебись, — выдохнул Чуя, почти по-детски. — Я устал. — Я знаю, — Дазай опустил взгляд. — Но если ты исчезнешь из моей жизни… мне ведь тоже станет неважно. Тишина. Пауза, слишком долгая. Но казалось эта тишина сказала больше чем Чуя за всю свою жизнь. — Я… не хочу быть чудовищем, — прошептал Чуя. — Я не умею иначе. Я не умею с ним жить. Дазай обнял его. Медленно, без давления. Не как герой, а как тот, кто тоже тонет, но всё ещё держит другого за руку, дабы два корабля не потонули вместе.. — Тогда живи не ради него. Ради нас. Ради меня в конце концов, ради идиота который не умеет быть адекватным, здравым человеком но, кажется умеет держать тебя на этом свете. Снег за окном начал идти сильнее. Белый, густой. Мир будто замирал. В этой комнате было всё ещё плохо, всё ещё больно, но лезвие валялось в стороне. А рядом был кто-то, кто видел в тебе не живое проклятие, а причину жить…

***

Снег продолжал идти, будто кадр на повторе. Свет лампы пестро бил в глаза, и всё было каким-то не резким, как в старом выцветшем фильме на кассете. Который никто так и не досмотрел до конца. Дазай молчал всё ещё сидя рядом, все еще такой реальный. Его рука покоилась на плече Чуи — как якорь, как слабое и такое безвыходное "останься". Но внутри Чуи все стало рушиться. Сначала — просто тугое напряжение. В груди что-то сжалось. Потом — дыхание, которое стало тяжелым, прерывистым, будто через ватные фильтры. Грудная клетка будто завязалась в тугой узел и все слова сказанные до этого, потеряли какой либо смысл. Абсолютно всё вокруг потеряло смысл. — Он… он внутри меня… — голос дрожал. — Я чувствую, как он смотрит. Постоянно. Всегда. Он хочет выйти наружу. Он не спит. Никогда не спит. Я это знаю, я чувствую. Он начал крупно дрожать. Руки, плечи, колени, всё тело. Будто снова на краю собственного сознания, будто снова один. Арахабаки не уходил ни на мик. Он жил внутри Чуи будучи паразитом, проклятием, тенью. — Я не могу. Не могу, черт возьми! — крикнул он, Чуя сорвался как натянутая гитарная струна. — Почему, Дазай?! Почему это именно я?! Я же не просил! Я же просто хотел жить как человек! Хотел дышать! Он хватал воздух ртом, будто тонул в глубоком, синем океане. Паника билась в сознании, пульсировала каждая мышца тела. — Я не человек. Я чудовище. Монстр. Вечная угроза. Все ждут, когда я сорвусь. Все. Даже ты. И в этот момент Чуя будто ослеп от боли — не физической. От осознания того, кем он был на самом деле. Или кем себя считал сам. Но Дазай не отстранился. Он не испугался как все, не встал и ушёл, не замолчал. Он притянул Чую к себе крепко, с силой будто сдерживая личность что крылась в его любимом рыжике. Дазай бережно прижал к свое чудо к груди, как что-то бесценное, потерянное, что он наконец таки нашёл. — Дыши, Чуя. Вместе со мной. Ради меня рыжик… пожалуйста.. Он повторял это шёпотом, медленно, мягко. — Ты не один, слышишь? Я всегда с тобой. И мне не страшно, я не боюсь. Неважно, кто живёт внутри тебя. Мне важен ты, потому что я питаю к тебе чувста.. Я люблю тебя Чу. Тело Чуи тряслось так будто он всю жизнь просидел в морозильной камере. Он вцепился в рубашку Дазая, как маленький ребёнок, которого снова и снова выбрасывает в холод. Он хватался за Дазая в судорожной панике, как будто боялся что и тот его сейчас оставит. — Ты не чудовище, Чуя. Ты человек. Человек, который просто устал. Они сидели на полу, в обнимку, как два осколка войны. Один — сломанный изнутри, другой — спасательный круг который будет держать свое чудо до последней волны, как держат тех, кого любят всей сука душой. И на какой-то миг… всё действительно стало тише..