Между делом

      «Я разберусь», – фраза, которую Дэмиану впору делать личным девизом, хотя даже благородные дома не повторяют девизы с полдюжины раз на дню.       «Я разберусь», – фраза, которую Астарион за пару недель успевает возненавидеть всем своим существом.       Право слово, такое чувство, будто весь Фаэрун только и ждал, затаив дыхание, когда с неба свалится наутилоид и, к вящей всеобщей удаче, принесет на борту того, кто благородно возьмется решать все здешние проблемы. При этом с паразитом помогать никто не торопится – да и не то чтобы было на кого рассчитывать, – зато очередь из страждущих, все дальше уводящая отряд от собственной цели, растет неумолимо.       Астарион, будь на то его воля, послал бы их всех в преисподнюю. Ему не нравятся люди – как, впрочем, и эльфы, и дварфы, и полурослики. Как и гитьянки, но эти не нравятся даже себе подобным, что как нельзя лучше доказал визит в ясли Иллек. Чуть приятнее прочих разве что подземники — или, скорее, просто сделались понятнее за два века.       К Дэмиану, однако, это не относится.       Дроу с глазами цвета лазурита и скулами, острее которых только его язык. Астарион не осознавал прежде, насколько опасны могут быть барды, но Дэмиан стреляет колкостями, как кислотными стрелами, и неизменно – в цель, заставляя врага метаться меж яростью и истерикой, прежде чем финальный смешок булькнет кровью в горле.       Бард всегда смеётся последним – финальная нота убийственной во всех смыслах мелодии.       Дэмиан странный. Даже для дроу. Особенно для дроу. То ли селдаринскую кровь на каком-то из поколений с легкой руки разбавил залетный высший эльф; то ли славное семейство дэмовых родичей обреталось в районе, богатом на споры тиммаска, то ли личинка в его мозгу всё же действует быстрее, чем ожидалось. Не коротай Астарион с ним все ночи напролет – впору было бы предположить, что того тайком кусает Клинок Фронтира – уж слишком эти двое схожи порой в блаженной своей самоотверженности, – но за пологом шатра Дэмиан непоколебим в выборе компании.       Астарион не удивлен, но и ожиданий на этот счет не строит: жизнь научила. Дэм из компанейских – тех, что ладят со всеми сразу и заводят связи везде, куда ни пойдут. Таким, как он, нет нужды выделять из толпы одного – кроме разве что охоты за наслаждением – и, на счастье обоих, в этом они единодушны. Астарион и сам не ищет долгосрочных связей: секс и алкоголь оттого и сочетаются меж собой так изумительно, что схожи в главном – и с тем, и с другим нужно вовремя провести для себя черту, если не хочешь получить вослед головную боль. Отношения не для него: во всяком случае, не были до Касадора – насколько удается вспомнить – и не будут после. Отношения строятся на четырех столпах: «впустить в постель», «впустить в мысли», «впустить в жизнь», «впустить в сердце», и каждая отдельная история того, что на словах высокопарно зовется любовью, – не более чем расстановка этих переменных (притом не обязательно в полном составе). Он привык обходиться лишь первой – даром что на сей раз треклятая личинка и так перепутала все карты: нет-нет да и тянется к чужой, что за лазурными глазами, мешает образы и ощущения. Сплетает сознания наживую невидимой нитью – крепче, чем должно.       «Я разберусь», – упорно заверяет Дэм, но от тех, кто так или иначе предлагает помощь в извлечении паразита, вновь и вновь выходит с чуть виноватой ухмылкой и окровавленным кинжалом; в то время как незнакомцы, желающие его внимания, стекаются к стоянке, как паломники к алтарю.       Он разберется – больше ведь некому, очевидно. Таинственный гость из сновидений, с другой стороны астрального плана – и тот сделал ставку на него, что уж говорить о неприкаянных беженцах из рощи.       О гномах Железной Руки.       Об арфистах, пойманных в ловушку проклятого тумана.       «Я разберусь», – и ведь разбирается, и складирует методично то головы к ногам, то кошельки в сундук. Больше нет нужды экономить припасы, даже несмотря на то, что обитателей в лагере прибавляется с каждой второй вылазкой. К большинству, впрочем, можно привыкнуть, если держать дистанцию. Жаль только, что Дэм при всех его многочисленных талантах именно этого и не умеет.       «Я разберусь», – дьявольские символы вычерчены в дорожной пыли с филигранной точностью.       «Разберусь», – обложка древнего гримуара ухмыляется демонической гримасой.       «Разберусь», – и в лоб ортону, вопреки увещеваниям Уилла и Карлах, с тетивы барда летит стрела из рунного пороха.       Астарион с критическим промахом упускает момент, когда треклятая фраза перестает его раздражать, но даже вечность не заставит его забыть другую.       «Я не хочу, чтобы ты делал то, чего сам не хочешь», – и две сотни лет теряются напрочь в водовороте чужих – чужих ли? – эмоций, накрывающих с головой, пока перед мысленным взором мелькают воспоминания. Блики лунного света на бледной коже. Две тени на стене пещеры, сливающиеся воедино в порывистом объятии. Собственное лицо, что наконец удается рассмотреть как следует – в отражении пусть не зеркала, а дэмовых глаз. Здесь и «опасная улыбка», и лукавый прищур, и тот самый завиток над ухом, что Дэму всегда не дает покоя; и все – в коконе любования, щемящей, дурманящей нежности, будто режущей по живому, притом острее, чем любые ножи Касадора.       Больше нет смысла винить личинку: даже отточенные годами охотничьи инстинкты отключаются, словно по волшебству. Не иначе как отвлекся на каменного Дэмиана – угораздило же заказать обнаженную натуру, даром что без эрекции, – чтобы где-то между Ривингтоном и Нижним городом обнаружить, что настоящий со скрытностью ассасина вслед за мыслями уже пробрался и в жизнь – так плотно, что общие покои в «Эльфийской песни» кажутся… чем-то закономерным? До Астариона, кажется, дошло в последнюю очередь. Костяной ублюдок – и тот понял раньше и теперь злорадно ухмыляется из-за угла.       Да только Астарион, в отличие от Дэмиана, разбирать бардак не привык, а в тот, что скопился внутри с обращения, соваться и вовсе страшнее, чем в ядовитое облако. Впору поверить, что жизнь началась лишь сейчас – под прицелом цепкого взгляда, на лезвии острых скул – и оттого вдруг сделалась во стократ дороже. Ставки взлетают ввысь, когда есть что терять, и рефлексы враз обостряются до предела: стоит лишь вспыхнуть где-то на периферии вражеской молнии – и Дэм уже падает наземь, надежно прикрытый чужим телом.       – Если хотел сегодня быть сверху, мог просто попросить, – шепчет, едва опомнившись, прямо в острое ухо, но в том, как крепко сомкнуто у Астариона на поясе кольцо рук, искренности больше, чем в доброй сотне слов.       – Так вот, значит, чего ради ты вечно рискуешь.       И правда ведь – для чего? Кто стоит того, чтобы за них подставляться, – тех можно пересчитать по пальцам; всем прочим же пристало бы проследовать мимо без оглядки, хоть до любого другого благодетеля, хоть до ближайшего ущелья. Взять даже этого бестолкового художника: мало того, что зентаримским вымогателям Дэмиан за него отсыпал золота, так еще и с какой чертовщиной пришлось сражаться за его жалкую жизнь! И это не считая беготни по канализациям!       – Оскара нужно спасти, – Дэм по обыкновению непреклонен в своем решении.       Астарион успевает перебрать в голове с десяток возможных причин столь прицельного интереса, однако реальность бьет навылет с самой неожиданной стороны, когда уже не одержимый Феврас внезапно зовет его в мастерскую и кивает на кресло:       – Садитесь, как вам удобнее. Портрет – дело небыстрое.       Кистью орудует Оскар, но истинный творец – Дэмиан. Дэмиан возвращает Астариону его самого, собирая по частям, по крупицам все, что стараниями Касадора было забыто и отнято.       Отражение.       Личность.       Свободу действовать и мечтать.       И сердце, что отродьям иметь не пристало: думал, давно обратилось в камень, но нет же – вот оно, живое, трепещет за ребрами отчаянно-заполошно. Пускается вскачь под взглядом лучистых глаз. Тянется верно к тому, кто пробудил из стазиса.       – Хочу еще портрет, – мурлычет Астарион Дэмиану в шею, прижимаясь со спины: ветер треплет им волосы, а внизу, под балконом «Эльфийской песни», мерцает огнями неспящий город. – Теперь наш общий, вдвоем. Феврас нам был дважды должен, пусть нарисует. И скульптуру хочу свою. Такую, как у тебя. Пока циркачи еще не уехали.       – Здесь мы это все не уместим, – бормочет Дэм в вечерний полумрак. – Такими темпами понадобится дом.       – Так, может, пора навестить Касадора?..       Дэмиан в объятиях Астариона каменеет на мгновение, прежде чем накрыть его ладони своими – бережно, но твердо. Смешок, разрезавший тишину, знаком слишком хорошо – первая из нот мелодии, смертоносной для многих, но Астарион готов слушать ее хоть до конца времен. Столько, сколько сможет. Сколько бы ни было отведено им вместе.       – Разберемся. – Глаза-лазуриты обещают бурю, подобной которой Врата не знали годами.       Астариону чертовски не терпится ее увидеть.