Fear Of Touching

Sometimes even the slightest gentle touch can melt someone else's fears, even if it's a fear of touching.

________________________________________________________ - Рен! - это слово пронеслось будто где-то далеко, за пределами его досягаемости и предназначались совершенно не для него, они звучали совершенно глухо и пусто, так же, какой и была пустота в его мыслях, погружённые в зыбучте пески собственной ничтожности и отчаяния. Но кто-то ущепнул его за щёку, отчего он сразу отдернулся, как от кипятка. Рен словно из транса вырвался, качнул головой. Переведя взгляд, понял, он был дома, с Сакурой, глаза любимого смотрели на него твёрдо, но с беспокойством, как бы безмолвно спрашивая, 'а что, собственно, случилось'? О чём Каджи мог так задуматься, что залип в одну точку на пару минут, даже не моргая. Да, Харука мог сказать, что это выглядило жутко: эти ледяные серо-голубые глаза пронзительно смотрят в одно и тоже место, словно пытаясь испепелить кого-то или что-то, лицо совершенно безэмоционально и немного бледно, будто он не подаёт никаких признаков жизни. Да, действительно страшно. - О чём задумался? - Харука даже сбился со счёта сколько раз он задавал этот вопрос за последние дни. Рен странно себя вёл, казалось, слишком отстранённо от внешнего мира. Витал в облаках и в своих мыслях, постоянно прятался от разговоров в своих наушниках, был уж слишком молчаливым, чем обычно, да и Сакурой не таким. Никаких внезапных поцелуев в висок или в лоб, какие уж излюбленные им, никаких шуток, даже никаких объятий перед сном. Чёрт возьми, это очень разочаровавало Сакуру, который был-то не очень тактильным человеком. Хотя, он мог догадаться, в чём была причина. - Ни о чём. - Типичный ответ этого придурка. Как бы сильно он его не любил, по-другому называть его никак не может. Как обычно, скрывает всё в себе, и даже не пытается об этом хотя бы поговорить или хоть на что-то намекнуть. Да, Сакура сам такой же, но под ласками и нежностью Каджи он бы выпалил всё, как на духу. А этот молчит. Или же Харука просто не может быть таким же нежным. Хотя, может, на самом деле, но в правильном месте и в нужный момент, который, конечно, Каджи не даёт подыскать. Ну вот, опять эта улыбка. Да, Рен старался вести себя как обычно, спокойно, всё также улыбался рядом с Сакурой, но как бы он не старался, сразу было видно, что внутри его что-то гложит. Причём очень и очень сильно. Неуверенность? Страх? Ненависть к себе? Всё это вместе. Всё это засело внутри Рена и никак не хотело выходить. 'Я ведь мог сказать всё по-другому', 'Я мог держать себя в руках', 'Почему я не мог себя контролировать?', 'Зачем сорвался?', 'Зачем причинил вред?' - всё это крутилось в мыслях, как на старой заезженной пластинке. Неделю назад Сакура с Каджи очень сильно поссорились. И правда, очень сильно. Причём, из-за какой-то мелкой ерунды. Они что-то там не поделили или что-то ещё, хотя суть не в этом. Ссора была долгой и громкой, а затем Каджи сорвался. Снова. Внезапно, его переполнила ярость, злость, обида, он перестал себя контролировать, такое часто случалось, когда он был зол, он просто выходил из реальности, глаза были пустыми, почти безжизненными, в которых билась лишь чистая ярость, а мозг совершенно перестал соображать. Но это могло случиться с другими, но с Сакурой – никогда. Он никогда бы Хару и пальцем не тронул как-то не так, а ударить, если это было вне тренеровок или не в шуточной форме, даже и в мыслях не было А потом, когда Каджи вернулся в сознание перед ним предстала картина: Сакура, лежащий на полу, держал его за запястья трясущимися руками, его нос был разбит, также как и губы, а в глаза предательски наполнились слезами. Каджи был разочарован в себе. Каджи ненавидел себя. Он не смог взять себя под контроль. Он поддался животному гневу. Он поднял руку на Сакуру. Он ранил Сакуру. Он сделал ему больно и не только физически. Он заставил его плакать. Он был так зол, так зол на себя, как никто другой. Всё это переполняло его, он не мог нормально смотреть Сакуре в глаза после такого. Он не мог даже к нему прикоснуться. Он боялся. Боялся касаться, как бы сильно этого не хотел. Он не мог. Просто не мог. Было страшно, больно, обидно, хотелось обнять его, взять за руку, как обычно, поцеловать, просто прижать к себе и никогда-никогда не отпускать, извиниться сотню, а может и чёртову тысячу раз, но он не мог. Он боялся, что опять сорвётся. - Я пойду в комнату. - Каджи опять пытался говорить обычным беспечным спокойным тоном, но Сакуру так легко не проведёшь. Сколько бы Рен не старался, мелкая дрожь в тоне всё же проскочила. Сакуре это не нравилось. Но ему оставалось лишь смотреть, как Рен покидает кухню, нацепив на себя свои дебильные наушники, будто собрался огородиться совершенно от всего этого мира. Это так бесило. Так бесило, что хотелось что-нибудь разбить, или кого-то ударить. Рена, например, и наконец вправить ему мозги на своё место, чтобы снова не накручивал себя на ровном месте просто потому что. Но кулак непроизвольно соприкосается с кухонной стеной, когда Сакура встаёт со стула. Ну он не может не злиться, что тот, кто должен поддерживать сломанного и зашуганного жизнью Сакуру, сам ведёт себя как сломанный и зашуганный. Может, даже хуже, чем сам Харука. Ноги мгновенно понесли Харуку в спальню, попутно захватя в кухни немного чупа-чупсов, чтобы, если будет на то причина, хоть как-то успокоить этого идиота. Хотя он прекрасно знает, что эти чёртовы леденцы забудутся где-нибудь на полу через минут пять. Он всеми силами надеялся, что этот мистер Депрессия сейчас не лежит и накручивает себя как обычно, а просто лежит и слушает музыку, как это всегда бывало, и они смогут нормально поговорить, всё обсудить, даже если они обсуждали всё это по миллиону раз. Но, любые надежды мгновенно улетучились, когда он увидел лишь огромный клубок одеяла на кровати. Твою мать. Картина была таковой: Рен укутал своё тело в несколько слоёв одеял, ещё плюсом укрыл голову под капюшоном своей толстовки, чтобы совсем отгородиться от внешного мира, сквозь это месиво из одеял приглушённо играла какая-то музыка, а само его тело было так сильно скручено в клубок, что он казался таким маленьким и беспомощным, как брошенный на обочене щенок. Сакура даже и не знал, как себя вести на данный момент. Вроде, он чувствовал некую смесь жалости и беспокойства, ведь его парень так сильно себя загоняет, и это реальный повод для беспокойства. Но, по какой то причине, беспокойство уступает место сильному раздражению. Да, именно раздражению, ведь Сакуру буквально бесит, что Рен постоянно находит себе проблемы прямо из воздуха, а потом вечно считает себя виноватым просто потому что, из-за чего потом никому в глаза смотреть не может. Хотя он прекрасно знает, что проблема далеко не из воздуха взята, сам это понимает , если бы он был на его месте, было бы, скорее, тоже самое, но тем не менее, они ещё в самом начале после их ссоры провели разговор, вроде помирились, Сакура несколько раз говорил, что не держит зла и бла-бла-бла, но, похоже, Рен не верил, когда Харука говорил, потому что, смотря сейчас на его подавленное состояние, можно сказать, что он до сих пор считает себя монстром, который не может сдерживать гнев и даже ранил дорогого ему человека. А ведь и правда, какой идиот может простить такой поступок как этот? Наверняка, Рен думал об этом. Но ответ на этот вопрос всегда был одним и самым простым. Влюблённый идиот. Как Харука. Как они оба. - Хей, Рен. - Сакура плавными шагами подошёл к кровати, с тихим скрипом сел рядом с клубком одеял. Первый шаг - каким-то образом начать разговор. Но, похоже, Рен не особо был в этом заинтересован, это было отчётливо слышно, когда он прибавил громкости в наушниках, а его тело ещё сильнее сжалось. Сакура проворчал. Ничего не оставалось, кроме как активировать план "Б" - идти в наступление. Ладони мягко легли на поверхность одеяла, тело под ним мгновенно напряглось до степени сильно натянутой пружины, которая вот-вот должна взорваться. Похоже, Каджи сейчас было действительно некомфортно, и он хотел остаться совершенно один, утопая в своих мыслях, но Сакура не мог позволить ему погрузиться в поток ненависти к себе ещё глубже. - Рен, вставай. Я леденцы принёс. Не подействовало. Сакура бросил их на пол, разочарованно. Они ему теперь ни к чему. Рука мягко провела там, где должна быть спина, действие было сделано в утешительный манере, всё же главной задачей было успокоить Каджи, а потом уже всё остальное. Пока одна ладонь медленно и нежно гладила его спину, вторая же аккуратно распутала тело Каджи из этого одеяльного кокона, раскрыв его зажатое тело, которое он так старательно хотел спрятать. Он по-прежнему молчал, но наушники упали с его головы, где-то на шею и ему просто пришлось уделить всё внимание тому, что сейчас скажет Сакура. Прогресс пошёл. Нужно уже закончить начатое и вывести Каджи из этого подавленного состояния. Голова мягко легла Рену на руку, пока ладони продолжали наворачивать успокаивающие круги по спине. - Может хватит валяться, а? Ты выглядишь как бесполезный мешок с картошкой, знаешь? - В обществе других, это бы показалось людям ужасным оскорблением, но на самом деле, это их язык, которые они выстраивали сами, даже если это могло звучать непозволительно, это было только их, и ничьё больше, это бвло сказано любя, искренне любя. Ладонь медленно сняла капюшон с головы Рена и зарылась в его светлых волосах, пропуская через пальцы мягкие пряди. - Картошечка, я тебя сейчас укушу. Сакура притворно надулся, чуть взъерошив шевелюру Каджи, но услышав тихий дрожащий вздох, сорвавшийся с губ Рена, парень ещё больше забеспокоился. Чёрт возьми, он, кажись, делает все только хуже. -...не надо, Хару, уйди... - внезапный голос Рена выбил Харуку из мыслительного процесса. Слова были шёпотом, тон был уязвимым и болезненным. Болезненным скорее от того, как его переполняли различные эмоции. Такой уязвимый. На самом деле, Харука никогда не видел его таковым, отчего сердце сжималось странным образом, хотелось его обнять крепко-крепко, как всегда это делал Рен, когда Сакуре было плохо. Но сейчас тело будто парализовало, оставалось лишь смотреть на него беспокойным взглядом. - Не стоит. В воздухе повисла тишина. И не высказанное 'я просто боюсь тебя касаться.' Сердце кольнуло. Больно кольнуло от неожиданности этих слов. Эмоции переполняли, одна уступала место другой, и Сакура не понимал, что чувствует. Обида, раздражение, тоска - всё это было просто запутанным клубком в голове Харуки, который он не мог никак распутать. - Ты чё, придурок!? - Собственный голос сам предательски сбился, когда горло заполнила горечь этих слов. Это было последнее, что он был готов услышать от Рена. Уйди. Блять, это разбивало сердце вдребезги. То, что было соединено Реном, снова было сломанно, как будто ничего и восстанавливали. И опять слёзы на глазах, но он быстро их утирает. Он должен держаться. Хотя бы ради себя. - Мы же говорили об этом, Рен! Да как я, блять, могу уйти, когда ты в таком состоянии! Подумай своей бошкой наконец! - Я... Я просто боюсь сорваться! - Рен был чертовски прав, он боялся снова ему навредить, и это было слышно по его голосу, как дрожь предательски выдавала его, по всему телу прошёл тремор, явно говоря, что он сдерживается. Да, он даже сейчас готов был сорваться. Но не от гнева, а от переполняющих его эмоций вины, ненависти к себе и отчаяния. Он готов был разрыдаться прямо здесь и сейчас, но не сделает этого. Блять, только не при Сакуре. Чёрт возьми, только ни при нём. Он же будет так жалко выглядеть в его глазах, если сделает это, разве нет? Даже если и раньше он плакал при нём, это было ужасно унизительно для Каджи. Казался таким уверенным в себе, так гордо пообещал, что всегда будет защищать Сакуру, поддерживать и утешать его, а сейчас не может утешить даже себя, утопая в своей ничтожности. - И хватит орать! Но его голос прерывается, когда его внезапно перевернули на спину. Красные глаза, серо-голубая радужка в которых от контраста стала ещё ярче, сразу метнулись к гетерохромным глазам Сакуры, которые в миг размылись от неосвободившихся слёз. Харука смотрел пристально, внимательно. Но тоже со слезами, которые уже падали на чужие щёки без какого-либо сдерживания. Что читалось в этом взгляде? 2 вещи. Первая - раздражение, которое как капля в море терялась в другой вещи - искренней нежности. Первым, как не странно, выступило раздражение в образе не сильного хлопка по голове, от которого голова Рена заболела сильнее. Но потом в губ слетел дрожащий слезливый смешок. - Дурачок мой. Сам говоришь мне "Чё ты, чё ты, пореви, я здесь, я рядом", а потом лежишь и трясёшься. Ты чего. - вторым же проявилась эта ласковая нежность в виде того, что ручонки Харуки легко обвились вокруг тела Рена, сомкнувшись на спине, а голова мягко легла на грудь, приглушённо слушая стук сильно бьющегося сердце лежащего под ним парня. Как давно, казалось, он его не обнимал, как давно хотел это сделать вновь, и правда, неделя казалась вечностью, а растояние между ними казалось километрами. - Как мне ещё сказать, что я тебя простил? Сердце пропустило удар. А потом ещё один. И вот оно уже чуть ли не вылетает из груди, а руки мгновенно прижимают Харуку к себе ближе, полностью положив его на себя, пальцы цепляются за его футболку крепко, отчаянно, как утопающий в спасательный круг, а слёзы покатились по щекам, беззвучно и горько. - Почему, Хару...? Почему ты прощаешь меня так быстро, я же... - голос сорвался на полуслове, даже боясь произносить это в слух, он звучал глухо, особенно когда он уткнулся носом в мягкие двухцветные волосы Сакуры, тихо вдыхая его запах. Персик и ваниль. Запах был до боли прекрасен. Его собственный, неповторимый, совсем не похожий ни на что другое, сочетание мягкости и сладости в одном флаконе, но такой же яркости аромата. Он не мог им насытиться. - А если смысл не делать этого, м? - да, конечно, Сакура тоже чувствовал вину за то, что говорил такие резкие вещи в сторону Рена, выведя его и себя. Конечно, он тоже убивался по этому поводу, потому что он понял, что напортачил и насколько сильно ему не хватает его присутствия рядом, общения, его голоса и тепла, поэтому он и решил поговорить, после чего хоть немного, но отпустил ситуацию, а Рен всё ещё продолжал убиваться. - Мне было больно, не спорю, но, Рен, какой смысл ходить и убиваться, если можно сесть и поговорить, правильно? Хотя, я просто мог устроить тебе взбучку в ответ, чтобы не расслаблялся. -...да, наверное... - с губ случайным образом сорвался слабый вздох вместе с нервным смешком, а слёзы потекли сильнее, но всё так же беззвучно. Он цеплялся за него, как только мог, просто чтобы чувствовать его рядом и знать, что он никуда от него не убежит, чтобы он не сделал. Это как видеть яркий свет внутри тёмного туннеля, наполненного всеми его кошмарами, которые стали явью всего на мгновение, но были уничтожены. - Я скучал - Внезапно, как будто они обладали способностью читать мысли друг друга, они одновременно произнесли эти два сокровенных слова. Оба парня сразу подняли головы друг на друга в небольшом недоумении и удивлении, но потом на губах Сакуры появилась небольшая улыбка. Боже, эта улыбка. Это было просто каким-то спасением в сломанной душе Рена, казалось, что его окружала тёмная аура, что медленно пожирала его, но каждый раз, когда он видел эту чёртову улыбку, тьма будто уходила, уступая место яркому свету, а в груди становилось так тепло, что казалось, если сердце ещё раз стукнет, то обожёться. Чёрт возьми, эта улыбка была путеводной звездой в тёмных холодных сумерках. Каджи просто не мог этим налюбоваться. - Опять пялишься. - Сакура ущепнул его за кончик носа, чтобы лишь поглядеть на прекрасное сморщенное личико свого парня, который, конечно, потом через мгновение ущепнул его за мягкую щёку, но это не могло не вызвать у них смеха, который потом заглушился мягким поцелуем. Все вернулось на круги своя. ________________________________________________________ Неизвестно сколько времени прошло, но они всё оставались в таком положении, крепко обнимая друг друга. В комнате было темно и тихо, слышно было лишь тихое дыхание двух мальчиков и глухой стук дождя за окном. Сакура лежал на теле другого парня, чувствуя его тепло и запах, присутсвие и стук сердца, глаза были устремлены куда-то в стену, а с уст переодически сходили глубокие вздохи. Тело расслабленно, ноги неуклюже переплетались с чужими, а ритмичный стук дождя по окну ещё сильнее успокаивал. Каджи же в свою очередь смотрел в белый потолок, пальцы медленно переберали чёрно-белые пряди Харуки, другой руки приобнимая его за талию и легко прижимая к собственному телу, иногда зевая, усталось после освобождения слёз явно давала о себе знать. Уютная атмосфера, не правда ли? Харука тоже так считал. И правда, всю эту чёртову неделю ему не хватало такого внимания, такого контакта, хотелось просто биться головой об стену, как ему хотелось просто быть рядом, как ему хотелось простых объятий и нежных поцелуев в голову. Твою мать, отсутствие контакта в течение недени и правда давало о себе знать. Тело невольно прижало его к себе настолько сильно, насколько могло, даже чуть сжимая его ногами, чтобы точно никуда не сбежал. Но чёрт возьми, Сакура ничего не мог с собой поделать, как будто это уже делал не он, а какая-то другая часть его сознания, более прилипчивая. Он сам не мог представить, насколько тело хотело этого контакта, объятий, поцелуев и всего остального, простого человеческого тепла. Но в какой-то момент система дала сбой. И первым проявлением данного сбоя стал внезапный жар по всему телу. Сакура и сам сначала ничегошеньки не понял. Принял это как должное. Ну жарко и жарко, что в этом такого, правильно? Они такое длительное время просто лежали и обнимались, вот Сакура и согрелся. Только в этом была лишь одна загвоздка. Чего-то слишком сильно он согрелся, если так подумать, да и дыхание становиться странно прерывистым, а сердце в груди прямо взорваться вот-вот готово, но Сакура считал что душно становилось от того, что в комнате и так тепло, а он ещё согрет телом другого, а ещё на улице было лето, жаркая погодка и всё такое. Особенно, когда на улице шёл дождь. - Ммм, жарковато как-то - Харука выругался шёпотом, скорее говоря это самому себе, чем парню рядом, но пока Сакура пытался разобраться в своём состоянии, жар становился всё сильнее, а прикосновения Рена к его волосам становились всё приятнее и приятнее с каждой чёртовой минутой, и Харука даже и не понял, что медленно наклоняется к ладони, будто желая получить ещё больше таких желанных прикосновений к себе, к своему телу, ко всему, к чему можно прикосуться и к чему нельзя. В районе живота что-то мучительно скрутило и начало тянуть. Так, что он недавно ел? Ну, если только лапшу на ужин, но она не была острой или что-то в этом роде, поэтому это не могло у организма вызвать такую реакцию, это точно была не изжога и подобное, с чем он сталкивался раньше. Осознание поразило сознание Сакуры на несколько секунд позже, чем Каджи. И вот глаза напротив смотрят на него с недоумением. Ну да, конечно, возбудиться от объятий мог только один Сакура. Это, вроде, и было неловко, но сколько раз они проходили это с Реном, не сосчитать, поэтому стыдиться тут было нечего. - Жарко тут не одному тебе, Хару. - Что ж, ответная реакция тела Каджи была очевидной. Так приятно было видеть, как его самообладание уже рушилось, издавая звуки, полные смущения, и то, как лицо заливается краской, когда парень на нём чувствует, как к собственному бедру прижимается чужое возбуждение. Рен не мог не издать сдавленный смешок себе в руку, когда другая легла на мягкие волосы, чтобы чуть их взъерошить. - И чья это вина, скажите мне на милость? - чтобы принять более менее удобное положение, Харуке приходится усесться на его бёдра, зажимая его под собой. Чёрно-золотые глаза оглядывают его с головы до пояса, да и ниже, куда только может упасть его мало сдержаваемый полный вожделения взгляд. То, как падает слабый уличный свет из окна на его лицо, как белокурая чёлка лежит на его волосах, то, как серо-голубые радужки смотрят на него с ожиданием, но блестят от нежности... Боже, это действительно его парень. Стоит уже свыкнуться спустя полгода. - Ну, пустишь всё на самотёк или сделаешь что-нибудь? Ну, на самом деле, Рена никогда не приходиться просить о чём-то дважды, особенно о чём-то таком. А Сакура то и не особо много сопротивлялся, лишь наоборот, поддался на вполне ожиданный поцелуй, что так или иначе, повалил его в сторону подушек. Поцелуй, как и всегда, ласковый и медленный, почти дразнящий, и страстным желанием тоже не обделён. Губы двигались в определённо отточенном ритме, языки переплетались в неумолило жарком танце, исследуя рты друг друга, с каждой секундой делая поцелуй всё слаще, глубже и приятнее. Сакура уже был потерян в этом моменте, хотелось ещё, ему не хватало, он хотел сильнее почувствовать его, хотел целовать его ещё глубже, настолько глубоко, насколько это вообще было возможно, потому что поцелуи занимали отдельное место в сердце Харуки. Они так кружили его голову, соображать уже не получалось, как бы не хотелось, а с губ вырвались приглушённые стоны и резкие вздохи, которые пытались вобрать больше воздуха в лёгкие. Чёрт, эти звуки сводили Каджи с ума. Такие сладкие, как музыка для ушей, мягкие, громкие, хриплые, вызывали у Рена мурашки по всему телу. Он просто поклонялся этому голосочку, не менее. Такой грубый низкий тон всегда становился таким нежным, почти ангельским, когда с него слетали такие желанные стоны, показывающее, что Рен делает всё правильно и дарит мальчику под ним удовольствие. Это просто не может не радовать. Рен начал всё больше заводиться от данного действа, продолжая целовать мальчика всё менее сдержанно, требовательно, но всё также нежно, как и любил Сакура. Рен заметил, что Харука стал отвечать менее явно, поддаваясь власти Каджи над ним, давая прижаться к нему полностью и делать всё, что он только пожелает, отвечая ему лишь стонами. Да, это тело теперь под его контролем, но Рен никогда не увлекался такой властью, ведь мало ли что он может натворить, если потеряет контроль в такой момент. Но это невероятно возбуждало, отчего с каждым новым звуком от парня, сантиметры пространства в его спортивных штанах понемногу уменьшалось. Тело невольно потёрлось о тело, лежащее снизу, прижимаясь к нему сильнее, отчего Сакура не смог сдержать громко звука наслаждения, нехотя вырываясь из затянувшегося поцелуя, ведь голова откинулась назад. - М...мх...котёнок чё-то разошёлся... - сказал Харука запыхавшимся голоском, но тело всё же ответило на такое резкое движение, чуть дёрнув бёдрами в нетерпении. - Котёнок только начал. - Конечно, Рен лишь хотел немного подразнить этого мальчика. И не только словами. Но и действиями. Мягкие губы плавно приблизились к обнажённой мягкой шее и плечам, а руки поглаживали его бёдра с раслабляющей манере. Да, затронуть все чувствительные зоны Сакуры мог только один Каджи. Боже, Харука уже был готов кончить только от этих чёртовых поцелуев, что так дразнили его мягкую кожу на шее, что так приятно и соблазняюще её покусывали, оставляя слегка красные следы от зубов, по которым потом легко проходил влажный язык, чтобы хоть как-то ослабить небольшую боль. Так приятно, так приятно, что звуки вырывались уже непроизвольно, а телу хотелось всё больше контакта, что терпеть уже не могло. - Блять, не смей... - из горла вылетает мягкий стон, побуждая Каджи продолжать, даже не смотря на протесты. Ведь Сакура всего лишь не хочет, чтобы от их любовных похождений оставались следы, будь то даже самый бледный укус, который пройдёт на следующее утро. Но ведь у всех есть мысль, что Харука, он бы выразился, белая невинная овечка, ни кем ни тронутая. Но чужие зубы нежным, совсем безболезненным образом впиваются в бледную кожу у шеи, и голова уже идёт кругом, совсем позабыв о том, о чём он хотел предупредить Рена. Прелюдии, которые каждый раз исполнял Каджи - отдельный фетиш для Сакуры. Всегда размеренные поцелуи, дразнящие, манящие, рушат всё самообладание Сакуры, эти прикосновения, медленные, но одновременно горящие желанием, нарасторопные, но возбуждающие до предела, шёпот слетающий с его губ, звук его бархатного голоса, смешанного с его неровным дыханием, касающимся его шеи. Он чувствует, как болезненно давят на него боксеры, хотелось поскорее избавиться от этого мучительного ощущения, найти трение, хоть что-то, что сможет помочь облегчить его положение. Но Каджи специально не даёт ему двигаться. Руки аккуратным толчком раздвигают бёдра Харуки шире, давая ему ещё больше простора для ласк, а сам он отстраняется от этой области, отнимая у Сакуры надежду на контакт, пока его верхняя часть полностью прижимается к другому телу, слыша, как бешенно бьются их сердца от сия действ, но бьются они, как подобает возлюбленным, в унисон. Подушечки пальцев впиваются в мягкую кожу, двигаются, дразнят, исследуют, но никогда не касаются там, где это нужно больше всего. Другая ладонь скользит под подол чужого худи, прикосновения нежные, лёгкие, почти незаметные, но посылающее тысячу новых мурашек по всему телу Сакуры. Рука движется вдоль его плоского живота до груди и обратно, обязательно добираясь и до самых чувствительных мест, чтобы свести Сакуру с ума. Сдавленные стоны ни на минуту не умолкают, лишь повышают свою силу, отчего и у Каджи на душе неспокойно становится. В хорошем смысле. Все мысли путаются, а глаза темнеют возбуждением, он сам уже стал как камень, твёрдость в спортивках даёт о себе знать ещё больше, чем было раньше, а у губ срывается тихий измученный и нуждающийся стон. Господи, как же он давно этого желал. Так давно хотел снова прикоснуться к этому мальчику, к его парню, показать, что он здесь, что его любят, ценят и желают всеми клеточками тела, но он так боялся причинить ему боль вновь. Вот так на него повлияла целая неделя без любимого. Для Рена это было мукой, адом в самом чистом его проявлении. Он полностью одержим этим парнем. Он его кислород, смысл жизни, существование, его наркотик, вредная привычка, его мир. Его любовь. Первая и единственная. Он так его обожал, что иногда это становилось больно. Казалось, он просто не может быть без него, дышать не может, хочет навсегда оставаться с ним рядом, в объятиях, поцелуях, нежности и во всём этом куполе, который они создали вокруг себя за все эти месяцы, которые они провели вместе. Его сердце разрывалось от настоящей, горящей внутри него, живой любви. - Я люблю тебя. - И губы опять сливаются в поцелуе, даже не давая Сакуре как-либо ответить, но это и не нужно. Когда губы двигаются в этом запоздалом, но горячем темпе, как руки цепляются за его плечи, казалось, до боли, но такой сладкой, что хотелось утонуть в этом ощущении, то как мягкие стоны и вздохи срываются с его губ, и просто осознание того, что именно он, именно Каджи делал с ним такие вещи - всё это явно даёт Рену подтверждение о этой взаимности. Даже когда он точно знал, что это чудо никогда его не разлюбит, в какой бы ситуации они не были, ему всё ещё нужно было утверждение, что он прав, и что всё это не сон. Такой уж Рен человек - слишком тревожный. Сакура уж отчаялся, хотя уже снять эту чёртову толстовку с Рена, наконец-то нормально почувствовать его кожу под своими пальцами, а не только эту шершавую ткань, наконец снова дотянуться до его мышц, но все мысли одним резким порывом вылетают из разума, оставляя лишь гудящую пустоту, когда он чувствует прикосновение к своему члену. Чёрт возьми, Рен совсем его не щадит. Подушечки пальцев будто играли, дразнили, касания совсем как дуновение весеннего лёгкого ветерка - такие незаметные, но, боже мой, лишают его всякого рассудка и самоконтроля. Из горла мгновенно вылетает то ли крик, то ли стон, а спина выгибается до болезненного хруста, но сейчас всё неважно. Эта боль в позвоночнике может подождать, серьёзно. Тело искало любого контакта, абсолютно любого. Все эти чёртовы мысли заполонили его голову, как назойливые мухи, которых он не в силах отогнать. И в принципе в этом не было необходимости. Так хотелось, чтобы эти пальцы продолжали обращаться с ним таким образом, так нежно, но до боли грубо, проходясь по всей длине, надавливая и сжимая всей ладонью, оборачиваясь вокруг него теплом и жаром, добавляя всё это и так к немыслимо прекрасным ощущениям его руки, из-за которых, казалось, можно было звёзды на небе увидеть. Бёдра сами в моменте двинулись вперёд к его касанию, как бы ждя трения, любого другого соприкосновения кожи, но Рен чертовски дразнит, специально не двигается, будто ждя просьб и молитв, ждёт команды, как верный пёс. Харука действительно не знал, ненавидеть его в этот момент, или любить всем сердцем. - Серьёзно? Ты меня обнадёжил. - Да, Харука действительно очень огорчён тем, что чужая рука была убрана с его тела напрочь, а с губ срывается разочарованный вздох. Но улыбка так и дёргается, грозя показаться полностью. Слишком уж он привык к таким манипуляциям со стороны своего парня, что это просто не может вызывать улыбку и даже смешка. Слишком он по этому соскучился за эту чёртову неделю: видеть, как чужие губы изгибаются в нежной ухмылке, будто он настолько горд собой, что довёл Сакуру до стадии потери контроля над разумом, а потом как эти же самые губы ласкают внутреннюю сторону его бёдер, когда нижняя часть тела наконец полностью открыта его взору, как влажный язык проходит по укусам в тех же самых местах, продолжая дорожку поцелуев то ниже, то выше, но никогда не затрагивая то, что действительно нужно. - Неа, Хару. Сначала самое главное. Иначе если продолжу делать что-то кроме, ты уснёшь к чертям собачим. - Рен сразу получил затрещину. Опять сказал то, что нельзя было напоминать. Но просто момент, когда настолько уставший Харука заснул на половине всех прилюдий, даже не доведя всё до сия действа настолько засел в его памяти, и это было незабываемо. Хотя, напоминать сейчас это точно не стоило, но момент был не совсем уж испорчен, особенно когда под его взгляд попадает прекрасное личико Сакуры, которое он старался всеми силами укрыть за ладонями: явно вспоминал то ли тот момент, и краснеет от стыда, то ли вспоминает все те манипуляции, которые с ним творил Рен, и краснеет от возбуждения. На самом деле, верилось во второй вариант, учитывая какую реакцию от тела Харуки он получил далее. Честно сказать, вид был шедевральный. Харука полностью открыт его взору, бледная кожа так и горела под подушечками его пальцев, вызывая побочную реакцию в виде лёгкой дрожи и высокочастотных прирывистых вздохов. Сакура отчаянно ждал прикосновений, ласк, любого другого действия, измученно извивался под ним, сжимая ноги по обе стороны от него, или лишь наоборот, раздвигая, как бы раскрывая всего себя для Рена, лишь бы с ним уже хоть что-то сделали поскорей. Внутри него всё пульсирует от жара возбуждения и с губ опять срывается сладкий, просящий, практически как мольба звук. Ну как Каджи просто мог отказать такому милому и отчаянному мальчику? Конечно, хотелось подразнить его ещё больше, сделать его ещё более податливым к его прикосновениям, но уже и самому Рену невтерпёж и тем более он не особо любил тратить много времени. В воздухе зависает звук щелчка, и бледно-розовая жидкость попадает на пальцы Каджи с характерным звуком, отчего глаза Харуки сначала широко открываются, а потом в тот же миг закрываются с тяжёлым, но облегчённым вздохом, потому что наконец-то он дождался этого долгожданного момента, которого они сейчас оба желали. Харука раздвигает ноги перед ним ещё шире, настолько шире, настолько это было возможно, даже чуть приподнимая бёдра, чтобы дать Каджи больший доступ для ласк и старается расслабиться, пытаясь раскрыть себя сильнее, но это получается с трудом, учитывая положение, в котором он сейчас находится и то, как сильно было его возбуждение, которое никак не могло дать сосредоточиться на других важных вещах. - Расслабься. - Голос Рена ласков, как никогда. Умеет же этот гад из совратителя в моменте превращаться в любящего и осторожного парня. И это была одна из тех самых черт в Рене, которые так любил Сакура. И просто отрицать это было невозможно. Когда в один момент он кусает шею с собственнической манерой, а после чего шепчет на ухо нежные слова поддержки и утешения. И этот контраст просто сводил Харуку с ума, а в голове происходило замыкание. Харука чувствует, как ладонь Рена находит его собственную, переплетая пальцы. И это происходит каждый раз, каждый чёртов раз, мелкое предупреждение о дальнейших действиях, любовь в одном лишь жесте, и это не может не задевать сердечные струны маленького сердца Сакуры. На некоторое мгновение, их лбы соприкасаются, слишком мягко, слишком знакомо, слишком интимно, даже интимнее тем то, как соприкасались их тела. Уж слишком Каджи любил так делать, а Сакуру всё устраивало, это всегда показывало, насколько же они преданы друг другу. - Если что, говори. Пальцы прижимаются к Харуке, но не входят, проверяют реакцию, ждёт немного, чтобы убедиться, что Сакура уж точно готов и настроился, и только тогда палецы проникает внутрь. Контраст температур чертовски поражает их обоих, то, как прохладные от смазки пальцы проникают в жаркое нутро, заставляет Сакуру чуть ли не вздрогнуть от таких сногшибательных ощущений, проходящих по его телу, заставляя его мгновенно сжиматься и разжиматься вокруг него, пока дыхание выходило короткими сдавленными вдохами. Разум Сакуры метался из стороны в сторону, чувствительность была на высшем уровне, он буквально мог чувствовать каждую точку соприкосновения между его телом с телом Каджи, отчего рассудок улетал в окно, когда даже от малейшего движения в живот ударяла такая волна жара, что сдержать тихий стон уже не было никаких сил. Но Каджи не торопился, знал, что в этом не было никакого смысла, хоть это займёт у них часы, плевать, ведь главное, что всё проведённое время будет лишь между ними, с Сакурой и только с Сакурой. Рен даже не двигается, словно его завалило огромной грудой камней, всё лишь для того, чтобы его любимый привык. И единственное, что сейчас может сделать для него - это дать успокоение. Губы медленно касаются его виска в почти благоговейном поцелуе - уж слишком он любит это действие, сколько же раз он смог успокоить Харуку одним лишь поцелуем в висок - после чего спускаясь к уху, целуя уже там, пока слова "шшш" или "я с тобой" нежным сладким шёпотом ласкают его слух. И что остаётся делать Сакуре под такими высказываниями, будто он сокровище, которое Рен искал всю жизнь, что, если не пытаться отрицать, было самым правдивым, что он мог сказать? Всё, что так мучало разум Харуки, улетучивается в тот же момент, а тело смягчается, как печенье в молоке, принимая всё то, что сейчас даёт ему Рен. - Умеешь же ты слова находить- - но какие-либо слова резко прерываются мягким стоном, слетающим с мягких бледный губ Харуки, когда внутри пальцы Рена всё-таки начинают движение, медленно, почти до боли медленно, подготавливая его как можно тщательнее. От растяжки исходит жжение, но не такое уж неприятное, но суть сейчас не так важна, как те ощущения, которое сейчас испытывает тело Сакуры. Ещё этот бархатный соблазнительный шёпот над его ухом, горячее дыхание, касающиеся чувствительной кожи его шеи. Рен действительно издевался над ним. Но в хорошем смысле. - Конечно, Хару. - тёплые поцелуи проходятся чуть ниже, от уха, к неровной линии на его шее, на точке, где отчётливо чувствуется учащённое сердцебиение Харуки. Эти поцелуи лишь прикосновение, не более, но уже разрывают Сакуру на мелкие кусочки. Предыдущее следы от зубов уже почти были незаметны, бледно-розовые ямочки на коже и не более, значит, не так сильно и кусал. Хотелось ещё, и в этот раз сильнее. Рен очень собственнический по натуре, хочется укусить его в порыве страсти, оставить на его теле красные отметки, доказать, что мальчик под ним только его, но всякий раз он себя останавливает от глупых действий, но, казалось не сегодня. Завтра Харука точно будет его отчитывать и жаловаться, какой он безрассудный придурок, но кому сейчас какая разница, это будет завтра. А пока между ними продолжается сегодня. Эх, его любимый Сакура. Сакура, который безмолвно извивается под прикосновениями, специально откидывает голову дальше на подушку, льнёт к этим поцелуям, сейчас уже даже не против останется ли там что-то иль нет. Просить о чём-то даже не нужно, Рен и сам в силах догадаться о нуждах мальчика, тем более, спрашивать его он точно не собирается, ведь знает, нет смысла терять время на бесполезные разговоры, так бы точно сказал Сакура. Свободная рука движется вверх, обхватывая заднюю часть шеи Харуки, заставляя его запрокинуть голову ещё больше именно тогда, когда стон наслаждения вырывается из горла, а чёрно-белые ресницы чуть подрагивают, когда Каджи стал прикосаться к нему чуть грубее, поцелуи на шее и плечах становились жарче, чуть дразня и посасывая бледную мягкую кожу, оставляя на этих местах красные отметины, рука двигается по его телу беспорядочно, твёрдо, пытаясь прочувствовать каждый миллиметр мышц под подушечками пальцев, когда в тоже время добавляется третий палец, продолжая свою работу с другими двумя, лаская Сакуру изнутри уже чуть менее сдержанно, чем секунды назад, продвигаясь чуть быстрее и чуть глубже внутрь, растягивая мягкие стенки, и остатки смазки на пальцах уже смешивались со всем остальным, доказывая, какое же сейчас удовольствие он доставлял Харуке. Сакура тонет в этом ощущении, теряется в жаре между ними, в том, какое чувство заполняет его голову, какое удовлетворение приносили ему эти любовные похождения его рук и губ по его телу, в тех мурашках, которые вызывали то нежные поцелуи по лицу, и такие излюбленные прикосновения ко лбу и виску, почти дрожащие, то грубые укусы на его плечах, оставляющие за собой дорожку следов, в том как он сам кусает губы, только чтобы сдержать невероятно сладкие пьянящие разум Рена звуки удовольствия из собственных уст, в том, как гетерохромные глаза жмурятся от искр, проходящих по всему периметру кожи, в том, как руки сильнее сжимаются на крепкой спине парня над ним, в том, как ногти почти впиваются в чуть выпирающие лопатки, но не слишком сильно, чтобы ни в коем слове не причинить любимому боль. Боже, его рассудок медленно уходит в небытие. - Вау, котёнок тоже может быть грубым? - слова выходят вместе с неровным вздохом, когда пальцы Каджи наконец-то оставляют его в покое, давая долгожданную передышку, но также и чувство внутренней пустоты, которую очень хочется заполнить, например, Реном. Но нет, пока что нет, Сакура наслаждается тихим моментом отдыха. Грудь вздымается высоко с каждым коротким вздохом, а чёрно-жёлтые глаза смотрят в серо-голубые из-под полуприкрытых век, почти с неприкрытым восторгом и восхищением, когда Рен почти с благоговением смахивает со лба Харуки прилипшие от пота чёрные и белые пряди мягких волос. Умеет же он то доводить его до потери рассудка, то до боли в сердце от неумолимой нежности. Умеет же. Хотя, как будто Сакура жаловался. - Котёнок не грубый. Котёнок настойчивый. Разные вещи, Хару. - Губы легко касаются кончика носа Сакуры, заставляя мальчика чуть зажмуриться от этого действия, но всё равно заставить его растынуть лицо в широкой улыбке, даже чуть хмыкая. Эта улыбка всегда была причиной, по которой он всё ещё здесь, не окружённый собственными тёмными мыслями и той ужасно давящей аурой, которая обворачивается вокруг него на протяжении всей его жизни. Эта улыбка – свет маяка, солнечный луч, оазис среди пустыни, долгожданный дождь после засухи, смысл его жизни. Наверняка, что-то в Каджи вызывает в Сакуре такие же чувства, учитывая, сколько всего мальчик прошёл на своём жизненном пути чтобы наконец найти покой в руках Рена. - Котёнок не умеет быть грубым. Любовь. Такое чуждое слово раньше, но теплящее душу сейчас. Хару и Рен были у друг друга первой любовью, и, похоже, единственной, ведь такой связью, как у них, может похвастаться не каждый. Мальчики влюбились в друг друга по уши, они не готовы отходить от друг друга ни на шаг, Рен отказывался отпускать Сакуру, а Харука отказывался быть далеко от Каджи, отчего даже в Бофурине бедному Хираги пришлось менять всю недельное расписание расстановки патрулей, чтобы эти голубки были вместе. Им не нужно было то, что было у большинства пар, окружающих их. Ссоры это то, чему не было места в их отношениях, за исключением этого случая, но, даже если какие-то перепалки и были, то и дуться и злиться долго было незачем, даже в этой ситуации Сакура простил Рена слишком быстро, за что он от всей души ему благодарен. Всякие страстные жаркие моменты не сравнятся с тем, с какой интимностью они просто лежат в объятиях друг друга перед сном, ленивые поцелуи проходятся по лбу, руки сонно гладят волосы на затылке, ноги путаются в простынях. Им не нужно теряться в желании и похоти, терзать друг друга, нет, им совсем это не нужно, даже если такие моменты иногда и случаются. Секс это даже не то, что им действительно нужно, это просто такие же моменты близости, как и все другие, в этом не было ничего особенного, просто очередное укрепление их и так неразрывной связи. Каджи ловит чужие губы в нерасторопном мягком поцелуе, словно обещание, данное ему в самом начале. 'Я тебя не отпущу' было сказано тогда со слезами на глазах, когда Рен держал дрожащее ломающееся от всхлипов тело Харуки в своих руках, крепко прижимая его черно-белую макушку к своей груди, к своему сердцу, чтобы он понял, чтобы он почувствовал, насколько Сакура ему дорог, насколько он не может дышать без присутствия мальчика рядом, словно это лишь то, чем он готов и может дышать, будто кислорода не существует, существует лишь этот аромат персика и ванили, аромат Сакуры. Он помнит этот момент, будто он был только вчера. Как Харука хватался за него, как за спасательный круг, повторяя слова 'останься' как мантру, из раза в раз. Он в жизни не забудет, каким тогда беззащитным казался парень, который, казалось бы, не так уж слаб духом и никогда не показывал своей уязвимости другим. Но посмел показать это Рену. Показать ему всю свою душу и разбитое вдребезги сердце, которое Каджи день за днём склеивал по кусочкам собственными руками, объятиями и поцелуями. Сакура тихо стонет в губы Рена, когда тело пробивает чувство наполненности, глаза сильно зажимаются от некоторой боли от растяжения и жжения, а дыхание сразу же сбивается до слишком коротких вздохов, и из-за недостатка кислорода сразу начинает кружится голова, в глазах мутнеет. - Дыши. - Каджи старается даже сам старается не дышать, чтобы не усублять ситуацию и дискомфорт, который принёс парню. Он видит, чувствует напряжение в Сакуре, то, как он сжимается вокруг него почти болезненно, как держиться за его плечи, будто это то единственное, что всё ещё оставляет его в сознании. Но как только тёплые губы проходятся по уже достаточно заметным отметина зубов, которые Рен уже забыл, что оставил, в успокаивающей манере лаская чуть покрасневшую в этом месте кожу, это заставляет сердце совсем на мгновение замереть, после чего забиться с новой силой, практически выпрыгивая из груди, но руки уже теряются в светлых волосах, хватая их то нежно, то требовательно, будто бы не ещё не решив, простить его или ударить за то, что не предупредил. - Солнце, всё в порядке. Солнце. Блять, даже несмотря на этот момент, Сакура впадает в мимолётный ступор. Солнце. Солнце. Это слово не умещается у него в голове, будто оно какое-то чужое. Они никогда не называли друг друга милыми прозвищами, по крайней мере Рен никогда не называл так Харуку. Если Сакура и мог что-то сказануть, так это было или в шутку, или просто не слишком серьёзно, по типу "котёнка" из-за милого и нежного поведения Рена, но это "солнце" сказанное как что-то совершенно сокровенное, сердечное, успокаивающее, вызывает у Сакуры дрожащий вздох. И Харука не протестовал. Это задело ту часть его души, которая всё ещё периодически болела от проявления привязанности, учитывая, насколько она была разбита прежде. - Это солнце тебе сейчас въебёт. Ты доводишь меня до слёз, идиотина тупая. - Почему эмоции решили показаться именно сейчас, в самый неподходящий для этого момент? Одинокая слезинка прокатилась по щеке, то тут же была убрана мозолистыми и чуть побитыми костшками на руке Рена. Но несмотря на этот слёзный блик в разноцветных глазах парня, в них горело счастье, искренне счастье, которое подтверждалось широкой улыбкой, которая в тот же миг была расцелована Каджи. Было что-то в этом моменте живое, настоящее, то, о чём Сакура молился по ночам на холодных улицах, когда плакал в подушку до пустоты в душе, когда впервые увидел Рена. О том, чтобы наконец почувствовать, что значит это незанакомое и далёкое слово 'радость'. - Я люблю тебя, милый. - Я тоже тебя люблю, моё солнце. - Рен позволяет Харуке цепляться за него всеми руками и ногами, прижимая его к себе, словно хотел соединить их воедино, чтобы мальчик раз и навсегда остался с ним. И останется. Каджи кратко целует его в кончик слегка розового носа, заставив чёрно-белые брови чуть сморщиться к переносице в обычной манере, после чего сразу же смягчилось вместе с вырвавшимся неровным смешком, который не мог не вызвать улыбку в ответ. Опять мягкий поцелуй, но короткий, и их лбы соприкасаются в нежном предупреждающем жесте, после чего Рен начинает движение. Первый толчок, пробный, чтобы посмотреть на реакцию Сакуры, но чувствует, как чужая ладонь соприкасается с его затылком в несильном, но твёрдом ударе, да таком, что голова откидывается вперёд, и их лбы стукаются с характерным для этого звуком. - Солнце моё ясное, какого хуя? - Не так резко, блять! - но когда губы снова сливаются в жарком, но мягком понимающем поцелуе, а толчки становятся не такими сильными, как первый, но достаточно глубокими, чтобы довести Харуку до потери разума, ладонь ласкает чужие волосы в том месте, где прилетел подзатыльник, как бы поощряя его действия. Его ноги раздвигаются больше под действием сильных рук Рена, который чуть приподнимает его ногу, да так, что она обвивается вокруг его талии, пока другая послушно лежит на прохладных простынях, желая таким действием раскрыть его для себя ещё больше. Сейчас перед глазами ничего, буквально ничего, кроме него самого и Рена перед ним, весь окружающий мир стал блеклым и мутным в этом ярком моменте, который они разделали. Руки Каджи остаются него парня на бёдрах, держа его на месте, но Сакура специально из приподнимает, чуть выгибая спину, давая ему лучший доступ для движений, предоставляя ему лучший угол, давая все наставления, чтобы доставить ему тот пик наслаждения, который они ждут оба. Находит. Когда Харука чуть ли не лишает самого себя голоса от такого громкого ряда стонов, когда его ногти чуть ли ни рвут его спину, доставляя ему самую малую каплю боли, которая сейчас теряется в настоящем океане удовольствия, видеть, как Сакура распадается на части под ним, Рен и сам не может сдержать тихого стона. Каждый толчок доходит до своей цели, медленно но верно ускоряя темп, сводя их обоих с ума. Боже, он реально скоро потеряет рассудок, если он так продолжит. У него окончательно съедет крыша. Этот парень слишком сладкий, слишком чувствительный, слишком, чёрт возьми, сексуальный для своего же блага. То, как он смотрит на него почти закрытыми глазами, полными желания глазами, почти умоляюще прося о большем, о боже. Боже, боже, боже. Его и просить не надо. Толчки становятся чуть быстрее, и на этот раз грубее, от чего из горла вырывается череда из громких и уже хриплых стонов, когда, к сожалению, или, может быть, к счастью, Рен становится менее сдержанным, полностью зажимая его тело между его собственным и мягкой поверхностью кровати, поцелуи становятся более голодными, требовательными, язык исследует каждый уголок его рта, отчего Сакуру пробивает дрожь, а глаза закатываются от тех толчков жара и удовольствия, которые прокатывались по телу с каждым движением их совместного медленно нарастающего ритма страсти. - Твою мать–! Рен–! - это единственное, что мог сейчас сказать Сакура, учитывая, насколько дрожаще и сбивчиво сейчас звучал его голос, словно он может разбиться в любую минуту. Но глубокие толчки не прекращают своего настойчивого продвижения в нутро Сакуры, и в тот же зубы соприкасаются с крепкими мышцами на плече Рена, чтобы сдержать очередной ужасно пошлый звук, а руки на спине то гладят, то сжимают, оставляя явные открытые царапины, заставляя Каджи зашипеть от того, как воздух и пот щипали раны, и заставляя вновь взять себя в руки, и замедлить темп до более нежного, но продолжая делать так, чтобы полностью лишить его всякого дара речи. Это было чудесно. Разделять такой момент близости вместе с Харукой было просто чудесно. Чувствовать его тело против своего, его тепло, его громкое горячее дыхание на своей коже, его быстрое сердцебиение, которое всё равно бьётся в унисон с собственным, как это тело отвечает на все его ласки, становится таким размягчённым и податливым, что невероятно возбуждает и доводит его до края. Он прекрасно знает, что Сакура уже был на пределе, это было более чем очевидно. Парень прижимается к Рену ближе, уже больше для объятия, кладя голову на его плечо, стоны уже были менее громкими, и менее похожими на стоны, звуками, уже граничащими со всхлипами, и контроль над телом уже давненько был утерян, ведь на липкую разгорячённую кожу плеча медленно капали важные солёные слёзы, которые он мигом утёр большим пальцем. Он знает, что Сакура не плачет, это просто реакция организма на переполняющее ощущения, но даже так эти чёртовы слёзы заставляли его сердце болеть. И конечно, Харука жаловался, как у него затекает тело. Очевидно. - Милый–! - Харука тихо плачет ему в плечо, мягко всхлипывая. Тело ищет освобождения, больше прикосновений, хочет уже избавиться от этого давящего на низ живота возбуждения. Он уже не может ни говорить, ни видеть, ни думать, но мягкие поглаживания по затылку и поцелуи в макушку успокаивают, и снова та нежность, которую всегда предоставляет ему Каджи. И это заводит куда сильнее, чем страсть и грубость, которую они разделяли в моменте пару минут назад. Лбы соприкасаются вновь, в знакомом жесте, их тяжелое дыхание смешивается в одно единственное, общее, их обоих пробивает сильная дрожь, и трясущимися руками Рен тянется, чтобы накрыть красную от жара и румянца щёку своей ладонью, которую в следующее мгновение Сакура накрывает собственной, проходясь тонкими пальцами по грубым костяшкам, серо-голубые глаза пристально вглядываются в тёмно-золотую гетерохромию, губы уже припухли от частых поцелуев, но всё равно заключают их в очередной, просто дрожащее мимолётное прикосновение, доводящие их обоих до пика экстаза, когда они заканчивают одновременно и их громкие вздохи становятся одни общим звуком облегчения. Сакура даже не запомнил последние минуты после их оргазма, его разум был огромной кашей, а тело обмягшим и совершенно бескостным. Когда он пришёл в норму, Рен просто валялся на его груди, пытаясь выровнять дыхание, а собственные руки теребили кончики его влажных блондинистых волос, мягко и осторожно, пока Каджи держал его дрожащее после кульминации тело в крепких объятиях, совершенно не желая отпускать. В груди разливалось тёплое пушистое чувство, которое полностью снимало всё напряжение в собственных мышцах и мыслях, оставляя там только радость, вызывающую тёплую улыбку, когда чуть потрескавшиеся губы касаются белокурой макушки, а также усталость, которая тут же дала о себе знать, когда глаза медленно начали слепаться, а движения стали более ленивыми и вялыми, а дыхание успокаивалось, а голос был едва-едва слышен в этой уютной тишине между ними. - Спи, любимый. Между ними был полнейший беспорядок, липкая от пота кожа и другие мало приятные вещи, но сейчас это мало волновало двух спящих мальчиков, находящихся в объятиях друг друга, сплетённые запутавшимися в друг друге ногами, одеялом и мятыми простынями. ________________________________________________________ - Ой, Сакура-сан, тебе не жарко? - вечно любопытный Ниреи, всегда замечает всякие мелочи, которые замечать ему точно не следует. На улице лето, чёрт его побери, а Сакуре, благодаря его милому котёночку, приходится ходить в закрытой чёрной водолазке, которая заставляет его жариться, как мясо на вертеле, так эта шероховатая ткань ещё и ужасно чешется, но ведь и не почешешь даже, ведь все эти чёртовы засосы сразу станут видны. Почему он вчера не думал об этом, блять? Он настолько потерялся в Рене, что не особо думал о последствиях. Вообще, на самом деле, он не хотел идти куда-либо сегодня, особенно после вчерашнего прекрасного вечера примирения, после которого его поясница отказалась с ним адекватно работать, и он не мог сидеть, не морщась, и после которого приходилось париться в этой дебильной водолазке, но, к сожалению, они, во-первых, проспали собрание, так ещё у каждого из них было по 50 пропущенных от Хираги, который их потом отчитал, к слову, но сжалился, ведь прекрасно понимал, у мальчиков сейчас такой возраст и всё дальше по списку, поэтому кратко пересказал, что говорил Умемия на собрании старост, очевидно, упустив ту часть, где он восхваливал свои помидоры. Сакура ничего не ответил на вопрос Ниреи, лишь отвернулся, чтобы скрыть мимолётный розовый румянец на щеках, устремляя взгляд куда-то в окно. Вчерашний дождь давно прошёл, оставляя за собой ясное голубое небо и тёплый солнечный свет, падающий на бледное лицо Харуки, отражаясь в его безумно безупречных глазах, что не может не вызвать у него краткую, слабую, но искреннюю улыбку. Сегодня начался июль. А Сакура по-прежнему счастлив.