May Dip

Креденхилл. База редко знала тишину. Тренировки, перебранки, гул столовой, рёв двигателей, лопасти вертолётов, врезающиеся в воздух – всё это сплеталось в нескончаемый гул, привычный, как собственное дыхание. Даже жители соседней деревни давно перестали замечать этот шум. Он стал частью пейзажа, фоном, на котором разворачивались их жизни. Саймон сидел в оружейной, склонившись над разобранным пистолетом. Металл холодно поблёскивал в свете ламп, масло оставляло тёмные разводы на ветоши. Его пальцы, шершавые, с въевшейся в кожу гарью и следами смазки у ногтей, методично перебирали детали, раз за разом, будто заново изучая их очертания. Чистка оружия была ритуалом. Монотонным, почти медитативным. Единственным, что заглушало навязчивый рой мыслей, поднимавшийся в голове, стоило ему остаться одному. Так он и жил все эти годы в армии: тренировки, оружие, документы, миссии. Погружение в работу до тех пор, пока демоны в голове не умолкали. Пока в его жизни не появился… Дверь в оружейную распахнулась с грохотом, будто в неё ударили кувалдой. В проёме, запыхавшийся и сияющий, как солнце в пасмурный день, стоял Джонни. Розовощёкий, с взъерошенным ирокезом и улыбкой, способной осветить даже самые мрачные уголки этой базы. У шотландца был талант находить Саймона где угодно – будто в него был встроен радар, ориентированный исключительно на лейтенанта.. Саймон вскинул бровь. “Готов к культурному обогащению?” – Джонни расплылся в ещё более широкой ухмылке, и Саймон сразу понял: затея где-то между гениальным и полным безумием. Как всегда. “Твои планы обычно заканчиваются тем, что я вытаскиваю твою задницу из огня, Джонни,” – проворчал мужчина в балаклаве возвращаясь к чистке оружия. Не поддаваться. Этот вихрь безумия с ирокезом опять его вытянет в социум и проблемы, а ему придётся потом продумывать план отступления и объяснительную для руководства. Не поддаваться. Даже если это шотландское голубоглазое очарование включит всё своё обаяние. Не… Соуп, не смутившись, подошёл ближе, наклоняясь так, что Гоуста слабый запах мятной жвачки коснулся раньше голоса: “Не в этот раз. Собирай шмотки. Едем в Сент-Эндрюс. Майское Купание. Я отпросил нас у Прайса. Только ты и я. Тебе понравится.” Гоуст поднял глаза – и утонул. В этой синеве. В этом безумном, заразительном энтузиазме. Их отношения – тихо выстроенные на украдкой брошенных взглядах, ночных разговорах и случайных касаниях рук – делали отказ почти невозможным. Только ты и я – звучало в голове Саймона, и прежде, чем разум Райли успел как следует возразить, он уже сидел на пассажирском сиденье арендованного пикапа, а Джонни под нос напевал какую-то зажигательную шотландскую песенку. Дорога из Креденхилла тянулась долго. Пикап пожирал километры, а Соуп – воздух, заполняя салон бесконечной болтовнёй. Шотландские легенды, байки о местных дурачествах, истории, в которых правду от вымысла отделяла лишь удаль рассказчика. Лейтенант отвечал скупо, односложно, но Джонни, казалось, не нуждался в ответах – ему хватало того, что Саймон слушал. За окном проплывали пейзажи, которые Саймон привычно пропускал бы мимо себя – зелёные поля, холмы, покрытые вереском, старые фермы с покосившимися заборами. Но Джонни то и дело тыкал пальцем в стекло: “Смотри!” И Саймон смотрел. На голубые колокольчики, колышущиеся под ветром. На крыши домов, покрытые рыжей черепицей, выгоревшей на солнце. На далёкие холмы, окутанные сизой дымкой. “Красиво, да?” – ухмылялся Соуп, и в его голосе звучала такая гордость, будто он собственноручно высадил эти поля и выстроил эти дома. Саймон хмыкал в ответ, но краем глаза всё равно задерживал взгляд на мелькающих пейзажах. Восемь часов в одну сторону. Ради чего? Ради купания? Он бы возмутился, если бы смог вспомнить тот самый момент, когда согласился. Но против этого голоса, этих глаз не было защиты. Сент-Эндрюс встретил их закатом. Солнце, низкое и багровое, растеклось по каменным стенам, превратив город в подобие старинной гравюры. Узкие улочки, вымощенные булыжником, старинные фасады, почерневшие от времени и солёного ветра. Соуп припарковался у руин собора – величественных, даже в разрушенном виде. “Ну?” – шотландец распахнул дверь, и в салон ворвался воздух – свежий, с примесью йода и водорослей. Гоуст вышел следом, сунул руки в карманы: “Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.” “Конечно! – Соуп хлопнул его по плечу, и от этого прикосновения по спине Саймона пробежало что-то тёплое. – Ты же мне доверяешь?” Гоуст не ответил. Не отстранился. Город жил. Студенты с криками неслись к пабам, где рекой лилось пиво и гремела музыка. Где-то раздавались велосипедные звонки, смешиваясь с криками чаек. Соуп вёл его, как заправский экскурсовод, тыкая пальцем то в замок, то в старейшее в мире поле для гольфа. “Настоящая история, а?” – ухмылялся он. “М-м.” “О, ну ты просто фонтан эмоций,” – Джонни толкнул его плечом, и Саймон почувствовал, как уголок его губ сам собой дёрнулся вверх. Когда настало время подкрепиться, Джонни повёл Саймона в местную забегаловку. Паб был маленьким, тёплым, с потолками, потемневшими от времени. Они засели в дальнем углу – Гоуст лицом к залу, Соуп напротив, сияющий, как фонарь. Саймон приспустил маску. Редкий жест. Почти интимный. Джонни заказал рыбу с хрустящей корочкой и картошкой, Саймон – бургер. “Скучно, – скривился Соуп. – Мы в Шотландии, а ты ешь как в американском фастфуде.” Лейтенант неопределённо пожал плечами, надкусывая бургер, и Джонни рассмеялся – громко, искренне, заливисто. И Саймон… Саймон тоже усмехнулся. Он наблюдал за ним. За тем, как шотландец жестикулирует, размахивая вилкой. Как его глаза горят, когда он говорит о родных местах. Как его голос становится мягче, когда он вспоминает детство. И в груди у Саймона что-то ныло. Тёплое. Тяжёлое. Он не знал, как это назвать. Но хотел, чтобы это не заканчивалось. С наступлением темноты город преобразился. Узкие улочки, днём пропитанные неторопливостью старины, теперь пульсировали молодой энергией. Студенты в красных мантиях заполонили мостовую, их смех звенел в ночном воздухе, смешиваясь с криками и пьяными обещаниями приключений. Соуп, не выпуская руки Гоуста, повёл его туда, где начиналось факельное шествие. Огни. Десятки пылающих факелов, разрывающих тьму. Дрожащие языки пламени отбрасывали на древние стены строений мерцающие тени, превращая процессию в живой поток света. Студенты маршировали, распевая что-то на гэльском – то ли гимны, то ли похабные частушки, – их голоса сливались в единый рёв, от которого дрожала земля. “Джонни, какого чёрта…” – начал Гоуст, но рука Соупа сжимающая его запястье, втягивала в самую гущу толпы. Шотландец обернулся, и в свете факелов его ухмылка казалась дьявольской – бесшабашной, зажигательной, неотразимой. “Просто плыви по течению!” – его голос перекрыл гам, а пальцы сплелись с Саймоновыми так естественно, будто так и должно было быть. И они поплыли. Гоуст, обычно гипербдительный, чувствовал, как его привычная напряжённость тает под напором этой абсурдной, огненной стихии. Он шагал рядом, тонул в гуле толпы, а когда на мгновение терял Джонни из виду, тот тут же находился – по громкому пению, по всплеску ирокеза в море лиц, по факелу, который Соуп раздобыл хрен знает где и теперь размахивал им, как ребёнок новогодним бенгальским огнём. Огонь. Он трещал, шипел, бросал блики в голубые глаза Джонни, делая их почти неземными. А потом – пляж. Шествие рассыпалось в хаотичное веселье. Кто-то уже танцевал, кто-то распивал горячительные напитки, кто-то целовался, не обращая внимания на окружающих. Джонни исчез на пять минут и вернулся с добычей – пакет, звенящий бутылками, пачка закусок и тот самый виски, от которого в прошлый раз у Гоуста горело всё нутро. “Готов к главному событию?” – шотландец швырнул ему пиво. Гоуст поймал бутылку на лету, затем открыл её одним движением брелка с ключами. “Ты замёрзнешь,” – пробурчал он, но уже знал – это не остановит Джонни. Тот лишь подмигнул, пригубив виски прямо из горлышка. “Оно того стоит.” И в его взгляде было что-то такое, от чего у Саймона перехватывало дыхание. Пляж дышал огнём и студенческим безумием. Костры, словно упавшие звезды, усеивали тёмный песок, отбрасывая трепещущие тени на тела танцующих студентов. Где-то трещали портативные колонки, выплёвывая мелодии, где-то звенели бутылки, а похабные песни сливались с прибоем. Воздух был густым – солёным, пропитанным дымом и молодостью, той самой, что пахнет бессмертием. Соуп и Гоуст устроились у костра, и с каждым глотком виски истории Джонни становились всё невероятнее. “...а потом я запер их в том самом сарае, – шотландец заливисто смеялся, размахивая бутылкой, – и знаешь, что они сделали?” Саймон слушал. Слушал, как голос Джонни то взлетал, то падал, как и море перед ними. Слушал, пряча редкие улыбки в тени капюшона, будто боялся, что кто-то увидит, как эти глупые, бесшабашные истории заставляют его чувствовать. Что именно – он не решался назвать. К рассвету безумие достигло апогея. Студенты, уже наполовину раздетые, наполовину пьяные, толпились у кромки воды, орали что-то нечленораздельное и сбрасывали с себя последние остатки стыда. Соуп вскочил на ноги, стягивая куртку одним резким движением: “Пора купаться!” Гоуст откинулся на локти, лениво потягивая пиво: “Ты ненормальный. Ты же элитный спецназовец.” Но Джонни уже скидывал футболку. Огонь костра скользнул по его телу – поджарые мышцы, шрамы, чуть темноватая кожа, покрытая редкими веснушками. Свет играл на его торсе, и Саймон почувствовал, как внизу живота зарождается что-то тёплое и неуместное. “Поживи немного, Сай!” – бросил Соуп и рванул к воде. Гоуст смотрел. Смотрел, как безумец с ирокезом врывается в толпу, как студенты подхватывают крик «MAY DIP!», как их тела, одно за другим, врезаются в воду. Небо на востоке пылало розовым. Море кипело. А Джонни... Джонни смеялся. Дико, безудержно, счастливо – размахивая руками, как сумасшедший, потому что вода была ледяной, а он – живым. И Саймон не мог отвести взгляд. Море выплюнуло Соупа обратно на берег – мокрого, дрожащего, с кожей, покрасневшей от холода, но сияющего, как огни на рождественской ярмарке. Он шагал по песку, зубы стучали, а губы посинели, но в глазах всё ещё плясали озорные искры. Гоуст швырнул ему полотенце. “Ты идиот,” – проворчал он, но в голос, обычно стальной, прокралась капля чего-то тёплого. Заботливого. Соуп поймал полотенце и укутался в него с довольным видом кота, стащившего сливки. “Лучший вид идиота,” – отозвался он, и капли воды скатывались с его лица, как дождь с оконного стекла. Толпа начала редеть. Кто-то ковылял в сторону отелей, кто-то валялся у догорающих костров, а самые отчаянные – голые, пьяные и бесстыжие – устроили забег по набережной. “Что за…” – пробормотал Гоуст, наблюдая, как компания студентов с визгом несётся к городу, теряя по пути носки и достоинство. Соуп фыркнул, толкнув его локтем. “Я разок такое проделал, знаешь ли. Пробежался по Маркет-стрит голышом. – Он закинул голову назад, смеясь так громко, что чайки взмыли в воздух. – Чувствовал себя рок-звездой.” Гоуст замер. Он повернулся к нему медленно, очень медленно, будто боялся, что не расслышал. “Ты… что?” Но Соуп уже трясся, хватаясь за живот, а его смех разрывал утро – хриплый, заразительный, невозможный. “Тебе бы понравилось,” – выдохнул он, и в его взгляде промелькнуло что-то опасное. Что-то, от чего у Саймона перехватило дыхание. Обратный путь был тише, гул пикапа смешивался с мягким роком, игравшим по радио. Джонни развалился на пассажирском сиденье, всё ещё гудя от ночных приключений. Гоуст, у которого не было проблем с алкоголем, вёл машину, его мысли крутились вокруг одной навязчивой детали. Он перечитывал досье МакТавиша десятки раз – каждую миссию, каждый псевдоним, каждую мелочь. Нигде не упоминался Университет Сент-Эндрюса. “Джонни, – нарушил молчание Гоуст. – Ты ведь не учился в Сент-Эндрюсе, правда?” Соуп повернул голову, на его лице расплылась хитрая ухмылка: “Не-а. Никогда не ступал в их аудитории.” Гоуст нахмурился: “Тогда какого чёрта ты сюда таскаешься каждый год?” Соуп пожал плечами, ухмылка стала ещё шире: “Потому что весело, Сай. Хорошие люди, хорошая атмосфера. Не нужно быть студентом, чтобы зажечь на вечеринке.” Гоуст покачал головой, на губах, скрытых под маской, появилась неуловимая улыбка: “Ты неисправим.” “И ты со мной застрял,” – парировал Соуп, потянувшись и укладываясь на сиденье по удобнее. Пока дорога бежала вперёд, Гоуст снова почувствовал ту ноющую боль в груди. Соуп был воплощением хаоса, вихрем дурных идей и заразительной радости. Этот идиот... был его идиотом. И Гоуст не хотел бы, чтобы было иначе.