Букет из зажигалок

Феликс сначала отключает телефон и заталкивает его в дальний угол под кроватью, купаясь в пыли и паутине. Потом, не переодеваясь, ложится на помятую постель и долго ворочается. В уши резко залетают звуки инновационных технологий и научного прогресса. Они режут перепонки внутри соломкой и кубиками, оглушают заточенными лезвиями и обещают разорвать каждую мочку на четыре части. Феликс обхватывает голову руками и скулит. Ему кажется, что уши становятся красными не от ярости, а от застывающей на них крови. Он злится очень и кидается подушкой в испуганного соседа, а потом опять лезет под кровать и пропадает в жилище ночного монстра, наводя там порядок. Чавкает громко, будто ест паутину, молча бьётся макушкой о низкий потолок убежища и сгоняет всю грязь в шов между полом и стеной. Он всё лишнее на себя цепляет и чихает громко, выпрыгивая на середину комнаты с сенсорным экранчиком в крепко зажатой руке. Накидывает любимую кожаную куртку и почти выбрасывает телефон в закрытое окно, но вспоминает, что сегодня уже вдребезги разбил стеклянный шкафчик в аудитории, в которую заволок какую-то девчонку в короткой юбке. Феликсу кажется, что его отчислят примерно завтра. Он громом проносится по общежитию и стучит большими ботинками по ступеням, как по барабанам. Дверьми хлопает и неимоверно хочет подножку каждому встречному подставить. Кусок металла в кармане раздражает и медленно прожигает куртку. Он бродит по чернеющим подворотням, вытаскивает из телефона симку и кидает её в рот, раскусывая и представляя вкус мятной жвачки. Сплёвывает её ровно через триста секунд в мусорный бак, замечая в нём маленький букет цветов. Он его, почему-то мокрого и закиданного окурками от сигарет, вытаскивает и устраивает подмышкой. Красные розы, сгнившие по краям лепестков, пахнут так, будто на них вылили гудрон, а белые хризантемы создают круглую крепость по периметру, чтобы ничего не вытекло на асфальт. Феликсу нравится этот букет. Ему хочется затушить о хризантемы уже третью выкуренную сигарету и разрушить защиту. Он внезапно рисует в голове картину, как вытаскивает все использованные зажигалки, которые зачем-то хранит в разрисованном красками ящике, и делает из них свой букет, цепляя пластиковые бутоны на стебли в виде спичек. Думая о том, как распределить цвета зажигалок в будущем букете собственного производства, Феликс спотыкается о какие-то ступеньки. Они несуразные абсолютно, почему-то покрыты мхом по бокам, а ещё пару кирпичей из плитки вырвано. Феликс с удовольствием ковыряется в ямках, из которых кто-то своровал кирпичи, и внезапно голову вверх поднимает, щурясь от яркой и безвкусной вывески. Явно незнакомый бар одновременно манит и отталкивает. Феликс регулярно подрабатывает городским смотрителем, только пока никому об этом не говорит, и любит сверять разные забегаловки с их местоположением на бумажной карте района, которую носит с собой строго во внутреннем кармане куртки. Вот только конкретно этого бара здесь не было никогда. Он, видимо, вырос из-под земли катастрофически быстро, как гриб в лабораторных условиях. А если Феликс зайдёт внутрь, то увидит вместо людей лисичку в официантском фартуке, мухомора с бокалом пива на ножке и белого гриба в окружении молодых опят. Феликсу эта фантазия кажется до жути интересной, и он решает проверить, насколько образ в его голове сочетается с реальностью. Барная стойка оказывается не светло-коричневой: она почему-то чёрная, как бездна, и очень холодная. У стульев оторвали спинки; джаз, который так не похож на инди, играет на всю громкость и выбегает вибрацией через ноздри; людей столько же, сколько когтей у кошки на одной хромой лапе. Феликс раздражается из-за тотального несовпадения и хочет вырвать позвоночники у всех присутствующих и присверлить их к стульям, а ещё срезать верхушку барной стойки и посмотреть, растут ли внутри подосиновики. Он не может разглядеть лицо бармена: оно какое-то мутное и замыленное, оно кажется прозрачным и оторванным от тела. Ему, в общем-то, плюнуть на всё это хочется, в том числе и в него. — Мало пива в большом бокале, — дребезжит он, прокашливается и принимается рыскать по звенящим замкам куртки свой почти пустой бумажник. — За счёт заведения, — кидает ему то ли мужской, то ли женский голос. Он кажется глухим на первом слове и звонким на последнем, совершенно молоденьким на вдохе и невыносимо старческим на выдохе. Феликс ничего не понимает и злится ещё больше, кусая нижнюю губу до крови и раскрашивая натуральной помадой весь свой рот. Перед ним тормозит большая кружка, наполненная горьким соком лишь наполовину. Феликс пытается её взять, но промахивается в первый раз и сваливает это на усталость от всей своей жизни. Стекло кажется волшебным, в нём будто запечатаны трупы светлячков, не успевших выключить свет в своём брюшке. Оно переливается серебром и отражает луну, которая застыла в зрачках Феликса. Он вытаскивает свой телефон, кладёт его на стойку и пучит глаза, когда от неё начинает идти пар, как от кипящей воды. Феликс проверяет карман, в котором дрожал мобильный, и нащупывает небольшую дырку с подпаленными вокруг неё краями. Всё кажется странным и ненастоящим, но Феликса это не волнует совершенно. Он бросает в бокал с пивом свой телефон, и ядовая жидкость выливается за бортики, растекаясь красивой лужей по стойке. Он видит, как бармен тянется к рулону с бумажными полотенцами, но пиво быстро впитывается в чей-то рукав свитера. Феликс следит за мокрым пятном на кофте, которая подсела к нему слишком неожиданно и резко. Как будто опять выросла из-под земли. Свитер симпатичный, виднеющиеся потёртые джинсы и грубые ботинки тоже не кажутся чересчур отвратительными, а вот печатки на каждом пальце, разноцветные бусы на мощной шее и много серёжек-гвоздиков в ушных хрящах хвастаются тем, что находятся на лучшем месте в мире, подмигивают игриво и готовятся придавить Феликса к земле своей громоздкостью и запахом шин. Он смотрит на перстни. Золотые вперемешку с серебряными, с камнями разного цвета и разного размера. Он хочет их потрогать и непроизвольно тянется к чужим рукам, спокойно обвившим высокий стакан с пузырьками за стеклом и осевшей мятой. Через два разбитых бокала и шесть стонов с дальнего стола кольца недовольно слезают с чужих пальцев и перекатываются к Феликсу прямо в руки. Он их перебирает, стучит друг о друга и погружает в свой бокал сначала самые красивые. Они цепляются за телефон и медленно оседают на дно. — Теперь не только я пахну пивом, но и мои печатки, — кофта вдруг начинает разговаривать и глухо смеяться. Феликс вспоминает о том, что над шеей чаще всего возвышается голова, и вскидывает взгляд к источнику звука. Лицо напротив видится очень чётким и красивым. Феликс, наверное, вслух говорит об этом, потому что незнакомец улыбаться начинает и что-то отвечает, но Феликс не слышит. Он только понимает, что этому человеку, который в почти пустом баре сел именно рядом с ним, очень подошёл бы букет из зажигалок. Феликс бы для него сделал целых два, чтобы заняли обе руки. — На, — Феликс вдруг вспоминает о своём обычном букете для обычных людей, который остался лежать на стуле с другой стороны, и уже через мгновение он вдавливает его в кофту напротив примерно на уровне грудной клетки. — Я тебе ещё принесу потом. Другие. Красивые. — Трогательно, — руки, кажущиеся очень странными без уймы перстней, нежно обхватывают потрёпанные цветы. — Надо их срочно в вазу! Феликс подпрыгивает на стуле, лезет в свой бокал, вытаскивает оттуда голыми руками все перстни и придвигает ближе к незнакомцу, предлагая свой вариант решения проблемы. Улыбается и ждёт. — А телефон? — Это удобрение. — Понял, вопросов больше не имею. Феликсу нравится то, что он видит, и он ещё больше дополняет картину, выкладывая мокрые от пива кольца нового друга вокруг вазы в порядке, понятном только ему одному. Феликсу не кажется странным ничего. Все пакости, которые он сегодня придумывает, особо не отличаются от тех, которые он вытворяет постоянно. Он вообще не понимает, почему его интересные поступки, окрашивающие собственную жизнь и жизнь окружающих в яркие кусочки мозаики, взрослые называют пакостями. Они ничего не смыслят в существовании на этой планете, а люди в этом баре, как ему кажется, разбираются во всём даже лучше, чем он сам. — Как думаешь, сколько букв в моём имени? — спрашивает незнакомец, доставая из своего стакана лист мяты и кидая его в рот. — Шесть, — Феликс скребёт ногтём по стеклу вазы. — Сегодня это моё любимое число. Я, видишь ли, с утра увидел паука. Поймал его, и он мне показался слишком маленьким для своих восьми лап. Ну, я две и оторвал: ему так больше идёт. — А какое было вчера? Позавчера? Феликс рассказывает любимые числа дня за всю свою жизнь. Он их помнит и не забывает складывать перед сном, умножать в обед и делить на ноль строго во время чистки зубов. — Ты красивый и смешной, — отвечают сквозь смех, когда Феликс закашливается под конец истории. — А я Чанбин. Феликса никто никогда не называл смешным, а красивым тем более. Он понятия не имеет, сколько дней уже здесь сидит: ни у кого нет часов на руках, никто не достаёт телефоны, из стены ни разу не вылетела кукушка. Но Феликсу здесь нравится, и он, по правде говоря, очень хочет остаться ещё на немножко, чтобы посидеть с таким же красивым Чанбином за стойкой и одеть ему обратно на пальцы такие полюбившиеся печатки. — В моём имени тоже шесть букв, — осознаёт Феликс, прикрывает от удивления рот худощавой ладонью и просит у бармена листок с ручкой. Пишет на нём своё имя и только что услышанное и грустно вздыхает: — Только одна буква совпадает. — Я могу поменять имя и тоже стать Феликсом, если это так важно для тебя, — заверяет Чанбин, кладя руку на сердце. Они смеются. Бармен тоже. Ваза с цветами подрагивает от вибрации. Феликсу очень спать хочется, но ему Чанбин и это место так нравятся, что он готов выпить двадцать чашек эспрессо, чтобы не заснуть, чтобы продолжить чувствовать себя очень важным. Чанбин отрывает один лепесток розы и кладёт его себе в карман, а Феликсу аккуратно вкладывает белое пятнышко хризантемы аж во внутренний. И Феликс абсолютно не против. — Давай сохраним эти лепестки до конца наших жизней? — Феликс вдруг покрывается коркой сентиментальности и шмыгает носом, полным соплей. Чанбин согласно кивает, вытаскивает букет вместе с телефоном из вазы, допивает пиво со вкусом стеблей и пластика и вытирает рот об шею слабо смеющегося и уставшего Феликса, который успевает перстни нацепить только на одну левую руку Чанбина, а потом утыкается в его грудь лбом и хочет плакать от того, что не может устоять перед слабостью. Он чувствует, что отключается, когда его ласково гладят по голове и хвалят красиво заплетённые косички. Феликс просыпается в своей комнате и, кажется, впервые за долгое время не злится. Он пытается сесть и валится с кровати, кряхтя и не чувствуя конечностей. Замечает, что на его ногах всё ещё красуются ботинки, а вся кровать в грязевых пятнах и песке. Куртка неприятно сковывает движения, и он срывает её с себя, вспоминая всё, что не могло уложиться в памяти. Судорожно нащупывает во внутреннем кармане куртки что-то засохшее и вытаскивает. Белый лепесток от хризантемы и красный от розы. Но как? Неужели Чанбин незаметно переложил свою часть обещания в карман Феликса и избавил себя от ответственности за него? Феликс обращает внимание на свои руки. Каждый палец обёрнут то в золотой, то в серебряный перстень. Он принюхивается к ним и чувствует запах пива, в котором стоял букет, найденный им в мусорке и подаренный незнакомцу, напоминающему родственную душу. Этого просто не может быть. Зачем Чанбин отдал ему все свои печатки? Феликс не знает, какой сегодня год и день. Он не понимает, в какой из сотен реальностей находится здесь и сейчас, и боится очень. Почему-то задыхается и думает, что Чанбина больше не увидит никогда. Всхлипывать начинает, швыряет ботинки по разным углам, обхватывает себя за колени и качается из стороны в сторону, всё громче поскуливая и сморкаясь прямо в голую ладонь. Он плачет долго и громко, и никто его не слышит и не стучится в дверь, чтобы узнать, что происходит. Кровать соседа идеально заправлена, в окнах виден лишь белый свет вместо синего неба, а стены будто двигаются и насмехаются над Феликсом, сужаясь и расширяясь попеременно. Неужели никто больше не назовёт его смешным и красивым? Опухший от слёз, он срывается с места, крепко сжимая в кулаке два лепестка. Он бежит босиком по общежитию и, на удивление, не встречает ни одного человека даже на улице. Феликс плутает по подворотням и пытается вспомнить, куда же он завернул, когда наткнулся на привлекающий своей странностью бар. Он стирает ноги в кровь, напарывается на стекло, плачет без остановки в безлюдном городе и кличет Чанбина с такой силой, что витрины магазинов почти лопаются. И находит. На месте бара почему-то вырастает пустырь, заросший травой и отталкивающий своим трупным запахом. От него веет смертью вперемешку со взрывающейся карамелью, затхлостью и сочной падалью. Прямо рядом с Феликсом валяется бокал. Совсем целый и похожий на тот, в котором утонул его телефон. На нём ещё виднеются капли пива. Он на него наступает и не боится боли от осколков, которые пронзают его ступни почти насквозь. Чуть поодаль валяется что-то чёрное. Феликс ползёт к неопознанному объекту на четвереньках, сдирая кожу с коленок, царапая и обжигая нежные ладони о мелкую гальку вперемешку с крапивой. Он впритык подбирается к чему-то непонятному и бугристому. Это кожаная куртка. Феликс помнит её. В ней Чанбин смеялся и обнимал его, с неё он смахивал невидимую пыль и ощущал её второй кожей. Сейчас она валяется здесь, и Феликс слышит, как она вопит из-за того, что хозяин её бросил, предал и скинул со своих широких плеч. Он аккуратно поднимает кусок из чёрных лохмотьев и видит под ним букет. Тот букет из красных роз и белых хризантем, который он притащил в бар и безапелляционно подарил Чанбину. Цветы уже засохли, а упаковка размякла, испачкалась и порвалась. Феликс склоняется над вещами, беззвучно трясётся, дрожит и дёргается всем телом, а потом срывается на истошный крик. Птицы вдалеке взмывают ввысь, верхушки деревьев обламываются и падают со звонким грохотом и треском на дороги, а фонари на столбах взрываются искрами. Почему Чанбин его бросил? Кому же теперь Феликс будет дарить букеты из зажигалок?