never wanted to dance

Рутина Макса бесконечно проста. Он просыпается около семи, хотя будильник всегда ставит на восемь, но, кажется, он просто не может спать дольше. Он всегда готовит завтрак для Вик, её мужа и их детей, но никогда не ест сам, потому что по утрам его бесконечно тошнит. Первая половина дня у него свободна, и он болтается по дому, занимая себя то уборкой и готовкой, то чтением книг, которые постоянно покупает Вик. Она шутит, что получила отличную домохозяйку, просто пригласив Макса пожить вместе с ними. Он просто не хочет доставлять больше неудобств, чем он уже им доставил. После обеда он забирает младшего племянника из садика, а потом наконец едет на работу. По дороге он неизменно заезжает в старбакс, потому что его психотерапевт говорит, что ему нужно позволять себе вещи. Ему не очень нравится кофе, но он всегда берёт себе что-то с большим количеством сливок и сахара, чтобы… ну, позволять себе это. Он не думает, что это на самом деле работает, но он честно старается. Он приезжает в студию около двух и находится там до самого вечера. Первыми у него всегда совсем маленькие детки. Родители прочат им карьеру в балете и то и дело пытаются выспросить у него, что он думает о потенциале их прелестных ангелочков. Он от них бегает, потому что не знает, что им говорить. Во-первых, эти дети ещё слишком малы, чтобы сказать о них хоть что-то. С ними он сосредотачивается на растяжке, базовых комбинациях и забавных танцах под детскую музыку, и то в угоду родителям. Да и потом из этих детей в большой балет попадут разве что двое или трое. Некоторым не понравится путь, навязанный родителями, у некоторых просто не хватит упорства. Максу на самом деле наплевать. Ему всё равно нравится преподавать у них, потому что они к нему открыты. Они делятся с ним своими успехами из детского сада, рассказывают про новых друзей и смешные детские интриги и почти не интересуются им самим, что ему больше чем на руку. То есть, конечно, они все спрашивают, как у него дела, в самом начале занятия, когда с разницей в две-три минуты заваливаются в зал, натягивая по пути балетки, но им обычно хватает простого “хорошо” или “всё отлично” в качестве ответа. Взрослые люди, с которыми он общается, обычно так быстро не отстают, хотя он очень их об этом просит, и иногда даже не совсем прилично. Вик говорит, что он этими своими занятиями с детьми занимается ничем иным, как эскапизмом. Он гордо улыбается ей в ответ и говорит, что вообще-то взращивает будущее балета. После малышей обычно идут детки постарше, те, кому до школы осталось пару лет, и младшие школьники. Эти не затыкаются ни на секунду, но тоже болтают всё больше о своём. Иногда ему приходится повышать голос и стучать ладонью по стене, чтобы обратить на себя их внимание и немного успокоить. Они дружно, как один, вздрагивают и делают удивлённые глаза, как будто не знали, что он может на них ругаться, но уже через пять минут возвращаются к привычной болтовне. Макс никогда на них по-настоящему не злится, потому что они стараются. Те, кому это действительно интересно, лезут из кожи вон: прилежно тянут носочки и коленки у станка и тщательно выучивают те партии, которые он им предлагает. От тех, кто приходит заниматься, как говорится, для общего развития, он не может ничего требовать. Его обычный день завершают ребята, которые целятся на место в балетном училище. С ними всегда нужно быть строже, потому что жалеть их никто не будет, но Макс всё равно не может быть с ними до конца жёстким. Они ещё получат своё, а он может хоть немного облегчить им жизнь, хотя бы на данном этапе. Эти, конечно, уже живут балетом и, разумеется, всё про него знают. Группа состоит в основном из девочек, и они все настороженно вздыхают, когда он показывает им движения из вариаций. Он ничего им не говорит, но иногда напоминает им, что он не развалится, если продемонстрирует им несколько несложных па. Они послушно кивают, но продолжают предлагать ему свою помощь. «Я знаю эту вариацию! Давайте я покажу, а вы поправите на словах, если что.» Макс верит, что они знают. Более того, он уверен, что и поправлять особенно не придётся, потому что они у него чертовски талантливые. И всё равно он каждый раз им отказывает, ссылаясь на то, что ему всё-таки надоело целыми днями стоять и просто смотреть. И ещё ему нужно хоть немного шевелиться. Обычно эти аргументы срабатывают, но смотрят они на него всё равно с каким-то замиранием и тревогой. Иногда он ловит себя на мысли, что ему нравится, что они за него немного волнуются. Когда он за ужином рассказывает об этом Вик, она хмурится и отвечает, что ей он беспокоиться за него не позволяет. Её муж напоминает ей, что у неё в жизни и без Макса достаточно беспокойств, и они вместе смеются. Иногда он берёт вечерние классы для любителей. Туда в основном ходят молодые девушки и несколько мамочек детей из старшей группы, и все они пытаются его соблазнить. Вик приходила несколько раз и сказала, что это видно невооруженным глазом, и Макс бы тоже заметил, если бы хоть чуточку этим интересовался. Макс после её замечаний старается обращать внимание, и у него неплохо получается. Они все приходят в купальниках с излишне глубокими вырезами и часто просят помочь им с растяжкой и оценить, насколько хорошо у них получается. Макс порой им подыгрывает, но дальше ненавязчивого флирта непосредственно во время балетного класса это не заходит. Вик считает, что он полнейший идиот и что жизнь затворника ему не к лицу, и жалуется на него матери. Макс обещает ей, что в следующий раз обязательно трахнет маму Ребекки Сандерс, маленькой четырехлетней девочки, которая живет с ними по соседству и ходит в одну группу садика с младшим сыном Вик, и тогда она отстаёт. После рабочего дня он возвращается домой приятно уставшим. Он старается по дороге заехать в магазин за чем-нибудь сладеньким для племянников, но порой напрочь об этом забывает. Они все вместе ужинают, делясь впечатлениями о прошедшем дне, и смотрят Нетфликс после. Вик всегда подсовывает ему его таблетки, чтобы он не забывал их пить. Перед сном она постоянно проскальзывает в его спальню и спрашивает его, как он себя чувствует на самом деле. Несмотря на то что вернуться в балет в качестве преподавателя изначально было её идеей, которую, к слову, поддержал и психотерапевт, она всё равно боялась, что сделала ему хуже. Вроде как ежедневные напоминания о том, что у него когда-то было и что он так глупо, одномоментно потерял, были не самым лучшим, что у него могло быть. Но он был ей благодарен, потому что смотрел на это иначе. Она дала ему возможность продолжать, быть частью того, что когда-то было всей его жизнью. Сны ему почти не снятся, только иногда – и он в этих снах танцует, так, как уже никогда не сможет. В самом начале такие сны ему не нравились, и он просыпался уставшим и разбитым. Теперь он давно уже с ними свыкся и научился время от времени ими наслаждаться. Всё случилось чуть больше трёх лет назад. Он почти уже и не помнит, каким был тогда, но Вик продолжает повторять, что он был звездой. Ему давали ведущие партии, он много гастролировал и почти не находил времени звонить (опять же со слов Вик). А потом – глупая травма, перечеркнувшая всё. Они тогда ставили “Жизель”. Им пригласили статного русского хореографа, который ужасно говорил по-английски, и они всей труппой почти никогда не понимали, что он от них хотел. Это было смешно, и на репетициях они веселились больше, чем на самом деле работали, но балет всё-таки поставили. Макс подарил Вик билеты на премьеру, и она, вырвавшись с работы, приехала. Он помнит, как сильно был обрадован наконец её увидеть, как предвкушал их совместный ужин после выступления, о котором он по большому счёту и не думал. Он знал своё дело: нужно было просто выйти и оттанцевать, чисто, изящно, показав зрителю ровно ту эмоцию, которую он ждал увидеть. И всё шло по плану, да так бы и кончилось, если бы не совсем уж дурацкая случайность. Кто-то из кордебалета, спешно переодеваясь за кулисами, бросил прямо посреди дороги что-то из реквизита. Макс, забегая за сцену после одной из своих партий, споткнулся, как полный дурак, и упал с таким грохотом, что наверняка было слышно в зрительном зале. Его тут же подняли, поставили на ноги и даже заботливо отряхнули от пыли, но он уже знал, что что-то было не так. Он понимал, что скорее всего растянул связки, но такое случалось слишком часто, чтобы обращать на это внимание. Он всё ещё мог выйти и дотанцевать, тем более что заменить его в тот вечер всё равно было некому. К концу постановки он едва мог наступить на правую ногу. Врач потом сказал, что связки на голеностопе были разорваны и его ждал долгий период реабилитации, если он хотел вернуться к балету. У Макса трёхлетней давности на это не было времени. Он отсиделся ровно четыре дня, в течение которых он на стену лез от скуки, а потом вернулся к своей обычной жизни. Нога болела адски, и он плотно сидел на обезболивающих, продолжая танцевать. Он не пропустил ни одной репетиции, оттанцевал ещё два спектакля и был в восторге сам от себя. В четверг он безбожно опаздывал на репетицию: ночь была слишком весёлой, чтобы хоть в чём-то себе отказывать, и наутро это вылилось в безумную головную боль и абсолютное нежелание вставать с постели, которому он поддался. До театра добирался на такси, по лестнице в балетный зал – бежал, перепрыгивая через ступеньки, потому что опозданий не прощали никому, даже таким звёздам, как он. Он снова споткнулся, но только встать сам уже не смог. Всё тот же врач в больнице сказал ему, что повторный разрыв связки может навсегда перечеркнуть его карьеру, и оказался прав. Сколько бы Макс не тратил времени на чёртову физиотерапию, он всё равно продолжал хромать и даже простая ходьба вызывала сильнейшую боль, не говоря уже о танцах. Из театра он ушёл сам, не дожидаясь увольнения. Он знал, что труппа устроила ему прощальный ужин, но он на него не пришёл. Вик настаивала на том, что он должен был, потому что эти люди на долгое время заменили ему семью, но Макс так и не смог себя заставить. Он не хотел их видеть, потому что они могли продолжать. Он – больше не мог. Вик тогда не дала ему сломаться окончательно. Она забрала его назад в Бельгию, мирилась с тем, что он в приступах боли и гнева каждый день бил в её доме посуду, нашла ему хорошего психотерапевта, а потом – эту работу. Сейчас нога уже не болит, он почти не хромает и у него неплохо получается танцевать, если того требует случай, но вернуться обратно на сцену он уже никогда не сможет. Сначала это было даже хуже, чем физическая боль, но у него было время с этим смириться. Да, у него могла быть совсем другая жизнь, но ему нравится и то, что у него есть сейчас. В конце концов, даже если бы он смог продолжить балетную карьеру, ему всё равно пришлось бы когда-то выйти на пенсию и заняться чем-то другим. Он просто сделал это немного раньше. Каждый день он говорит Вик, что он в полном порядке, и в большинстве случаев он действительно в это верит. Его бесконечно простая, спокойная, привычная жизнь рушится днём в воскресенье. Он, как и обычно, приезжает в студию, проводит первые два класса и предвкушает получасовой перерыв между занятиями. Сегодня в Брюгге солнечно, и ему хочется провести некоторое время на улице. Возможно, он просто пойдет в кондитерскую на соседней улице: позволит себе что-нибудь сладкое и немного посидит на открытой веранде, наслаждаясь теплом. Он всё ещё привыкает к тому, что ему не нужно никуда торопиться. На выходе из студии он в очередной раз пытается ускользнуть от вездесущих родителей, требующих от него оценки своих драгоценных детей. Ему это почти удаётся. Уже на улице его грубо ловят под локоть, пытаясь завладеть его вниманием. Он даже не оборачивается, продолжая упорно идти вперёд. - Простите, мой перерыв длится всего полчаса, а я ещё не обедал. Поговорим в другой раз, ладно? - Тогда позволь мне угостить тебя обедом, Макс. Макс вздрагивает. Он очень хорошо знает этот голос и ещё он очень сильно надеялся никогда больше его не услышать. Так он оказывается обедающим с Кристианом Хорнером, директором театра, в котором он раньше выступал. Они сидят в той самой кондитерской, куда так хотел пойти Макс. Хорнер цедит горький кофе, Макс пьет приторно сладкий лимонад, и они молчат. Максу кажется, что все призраки прошлого обрушиваются на него разом, и ему хочется сбежать. Вместо этого он откашливается и начинает диалог первым. - Так вы тащились из Вены в сраный Брюгге, чтобы выпить со мной кофе? – спрашивает он. Кристиан усмехается. - Да уж, действительно, сраный Брюгге, - соглашается он. – Неужели тебе тут совсем не скучно? - Мне здесь нравится, - твёрдо отвечает Макс. – Вы так и не сказали, зачем приехали. У меня не так много времени. - Я бы позвонил, да только ты сменил номер и отцу родному не сказал, - Кристиан улыбается. - Меня всегда удивляло, в насколько хороших отношениях вы с моим отцом, - парирует Макс. – Его никто в моей семье не выносит, а вы вот – с легкостью. - У него есть свои плюсы, - расплывчато отвечает Кристиан. – В любом случае он сказал, что ты, кажется, здесь, а потом найти тебя не составило труда. Сейчас всех так легко прогуглить, правда? Макс ничего на это не говорит. В конце концов, Кристиан так и не сказал, зачем ему вдруг так срочно понадобилось разыскать Макса. Его молчание поощряет Кристиана говорить. - Я хотел предложить тебе вернуться, - выдаёт он. - Хочу напомнить, что я ушёл не по собственной прихоти, - усмехается Макс. – Так что вынужден отказаться. - Боже, не делай вид, что ты не понял, - Хорнер опускает свою чашку на стол и смотрит Максу прямо в глаза. – Я хочу, чтобы ты вернулся в качестве хореографа. У тебя неплохо получается с этими детьми, так что я подумал, что тебе стоило бы попробовать. - Я просто преподаю малышне основы балета, - Макс пожимает плечами. – Ничего принципиально нового я с ними не делаю. А вы, насколько я понимаю, именно такое и ищете – принципиально новое. - Ты не делаешь с ними ничего, как ты выражаешься, принципиально нового, потому что они – чёртовы дети, - возражает Кристиан. – С ними и нельзя ничего такого сделать. Но… у тебя хорошо получается преподавать. И ещё у тебя всегда была какая-то идея. Ты то и дело ошивался у моего кабинета, лишь бы выпросить у меня разрешение добавить в устоявшиеся вариации какую-нибудь новомодную хрень. - Я был глупым, - Макс нарочито шумно отпивает из стакана, заставляя Кристиана поморщиться. - Что ж, тогда мне нужна твоя глупость, - легко признаётся Хорнер. – Я дам тебе карт-бланш: любых артистов, репетиции в удобное тебе время, любая музыка и неограниченный бюджет. - Только не говорите мне, что вы тонете, а я – ваша последняя надежда на спасение. - Не стану, потому что это не так, - отвечает Кристиан. – Но… люди устали от старого. Конечно, все и всегда будут ходить на чёртово “Лебединое озеро”, но оно всем надоело до жути. Зритель хочет чего-то нового, чего-то… на грани. Я уверен, что ты сможешь сделать что-то в таком роде, если дать тебе достаточно пространства для мысли. - А лучше меня никого не нашлось? – уточняет Макс. – Раз уж у вас есть деньги, вы могли бы позволить себе любого именитого хореографа. - Позволь напомнить тебе, Макс, что в большинстве своем хореографами становятся те, кто в балете ничего не добился. Ты – был лучшим. Ты знаешь эту кухню наизусть. Тебе будет легче найти общий язык с артистами. Господи, да ты и сам всё понимаешь. Возвращайся, Макс. Хуже уже точно не будет. - В театре ещё остался кто-то из старой труппы? – задаёт Макс единственный действительно интересующий его вопрос. - У нас сейчас сплошь молодёжь, - улыбается Кристиан. – Кто-то закончил карьеру, кто-то ушёл в другие театры. После твоего ухода всё как-то развалилось. - О, только не говорите, что коллектив держался на мне. Я знаю, что это неправда. И такую откровенную лесть тоже не приемлю, - Макс бросает взгляд на наручные часы. – Простите, будущее балета не ждёт. Мне пора. - Ты так и не ответил, Макс, - останавливает его Кристиан. – Ты вернёшься? - Я подумаю, - бросает Макс. – Спасибо за обед. Кристиан оставляет ему свою визитку, предполагая, и весьма верно, что у Макса нет его номера. Макс суёт визитку в карман и не вспоминает о ней до самого вечера. Вечером же, после традиционного семейного ужина муж Вик уходит укладывать детей, отставляя их с сестрой вдвоём. Макс рассказывает ей о том, что предложил ему Хорнер. Она долго смотрит на него, задумчиво склонив голову. - И что ты действительно об этом думаешь? – спрашивает она. - Я целыми днями вожусь с гиперактивными детьми, - пожимает плечами Макс. – Я правда не думаю, что может быть что-то хуже этого. Вряд ли можно опуститься ниже, если ты уже на дне. - Эй! – восклицает Вик. – Ты говорил, что тебе всё нравится! - Я и не отрицаю. Мне нравится моё дно, но это не отменяет того факта, что оно всё ещё дно. Вик снова замолкает. Он осторожно берёт её за руку, и она несильно сжимает его пальцы. Это напоминает ему о детстве: они вечно держались за руки, когда отец злился или когда мама ругалась на них за мелкие проступки. Это было что-то вроде молчаливой поддержки. Вик часто держала его за руку во время реабилитации. Они таким образом показывали друг другу, что всегда будут рядом, что бы ни случилось. - Где там та визитка, которую он оставил? – вдруг выдаёт Вик. – Звони. Тебе это пойдет на пользу. Если вдруг поймёшь, что это слишком – вернёшься назад. Они вместе звонят Кристиану, наплевав на то, что уже достаточно поздно. Тот отвечает почти сразу. Макс смотрит на Вик, она несколько раз кивает, и он шумно выдыхает. - Кристиан, это Макс. Я подумал над вашим предложением, и… в общем, мне понадобится квартира в Вене.