Хотите вина?

— Прошло восемь лет, мам, а я будто бы только вчера несла эту ленту в руках! — Даже считать не буду, сколько лет назад я отсюда выпускалась, — со смехом сказала женщина.       Я искренне удивлялась быстроте течения времени. Как эти года смогли так спешно пробежать перед глазами? Ни прожитые двадцать пять с половиной лет, ни знание физических законов, ни прочитанные философские рассуждения о мире и времени не могут объяснить мне этих летящих с бешеной скоростью дней. Восемь лет назад я была здесь последний раз — выпускной одиннадцатого класса в июне две тысячи семнадцатого. А сейчас вернулась сюда вместе со всей семьёй на последний звонок к младшему брату. — Уважаемые родители, не толпитесь и проходите в актовый зал, занимайте места. Выпускники пока собираются в своих кабинетах, — кто-то из администрации школы пытался утихомирить собравшуюся в холле толпу.       Люди медленно начали расходиться. — Вы идите в зал, а я пойду прогуляюсь по альма-матер, — я обратилась к родителям, а сама пошла по лестнице на второй этаж.       Впервые увидев эту школу в далёком две тысячи шестом, она показалась мне большой и загадочной крепостью с просторными коридорами, множеством кабинетов и лестниц. Это был шаг в какой-то новый мир со своими радостями и разочарованиями, стремлениями и падениями. Здесь случилась первая дружба, первая любовь, первое расставание, первая ссора. Эти стены слышали и смех, и слёзы, и как будто бы сейчас, в этой тишине, я ещё раз окунулась в каждое то мгновение.       Всё, конечно же, сильно преобразилось: здание полностью отремонтировали в прошлом году, преподавательский состав порядел, а знакомые лица сильно изменились. Но нечто особенное, какое-то очень тёплое чувство внутри, всё ещё бередит душу, хранит тот запах юности, заставляет ощутить себя девчонкой лет четырнадцати, полной надежд и мечтаний.       Я поднялась на третий этаж, который, конечно же, оставил больше всего воспоминаний о школьных годах. Кабинет под номером двадцать семь много раз снился в кошмарах. Стою и долго решаюсь — дёргать ручку или не стоит. Нужны ли мне эти глаза напротив, которые стабильно раз в полгода всплывают в памяти и зудят? Жутко хотелось сказать всё, что приходило в голову все эти годы с нашей последней встречи, но будет слишком правдиво. А к этому нужно быть готовым. Не думаю, что такая правда нужна Наталье Александровне сейчас. Не нужна была и тогда. И уж точно не в таком виде.              Все эти восемь лет я думала, что это ненадолго. Пройдёт само, окажется единоразовым помутнением и не больше. Жизнь, действительно, в какой-то момент затмила это, притупила, будто бы даже выбросила. Было ровно, и этой прямой я наслаждалась, сколько могла. Но январь этого года выдался жутким — прочитаны все переписки, подняты все файлы и письма, отскакивают от зубов все тексты. До звона в ушах вспоминала нашу последнюю встречу и молчание после. Столько ворошилось, столько радости и боли обнаружилось. Я не вынесла этого — рыдала несколько дней. Какая же большая глупость. — Ира, ты? Ира! — донеслось из другого конца коридора.        — Татьяна Анатольевна, добрый день! — я наконец увидела первую знакомую фигуру в виде учителя математики.        — Ира, боже мой, какая ты взрослая! И красивая какая, ой! — женщина подошла ближе и заключила меня в объятия. — Спасибо! И вы прекрасно выглядите. На концерт идёте? — Да, вот бегу как раз. А ты с кем тут?        — У меня брат младший заканчивает.        — Ах, как быстро время летит. Ну пойдём тогда вниз, там уже скоро начинать будут.       Актовый зал был переполнен людьми. Я быстро нашла места, которые заняли родители, присоединилась к ним и стала ждать начало концерта. Мысли всё также не собирались в единый поток, а расходились на сотни дорог и узлов так, что хотелось просто нажать кнопку выключения. Или сразу дёрнуть стоп-кран для надёжности.       Вся эта школьная атмосфера всегда приводила только к одним воспоминаниям, к одной истории — к этой рыжеволосой кареглазой даме, преподающей историю. И даже сейчас я поднимаю глаза и оглядываю лица людей в надежде найти те самые знакомые угольки. «Тебе, блять, двадцать пять лет, Ира. Прекрати сейчас же», — жирной билбордовской строкой бежало в голове.       

***

      Торжественная часть с вручением аттестатов закончилась достаточно быстро. В продолжение был небольшой концерт и вальс, а потом всех, конечно же, ждал ресторан и долгая ночь впереди. Выпускники вместе с родителями уже толпились на крыльце в ожидании автобуса. — Много не пей и веди себя прилично, — я со смешком похлопала по плечу брата. — Кола зеро. — Какой ты скучный. — Я проконтролирую, — вклинилась в диалог мама. — Не переусердствуй тоже, и не забудьте писать про обстановку.       Школьный двор быстро опустел. Я ещё немного постояла в одиночестве на ступеньках и решила заново войти. Казалось, что в здании не осталось ни души, но тут послышались голоса в пролёте между вторым и третьим этажами. — Наташ, я так устала. Может бросить это всё и уйти? — Марин, я от тебя это слышу каждый год. Ты вот в отпуск съездишь, а потом опять в конце августа будешь говорить, как ты по ним соскучилась. — И то правда. Но сейчас это не отменяет того, что я хочу отсюда сбежать! — Беги, Марин, не оглядываясь, — женщина приобняла собеседницу и ушла вверх по лестнице.       Этот голос невозможно было перепутать с кем-то другим, ошибиться или не узнать. Есть события в жизни, имеющие отрицательную вероятность. И это именно тот случай. Я почувствовала, как участилось дыхание, а сердце стало плясать какой-то марш. Надеялась, что такие провалы тело может выдавать только в пубертате, но сейчас сильно разочаровалась в этом убеждении.       Эхом по лестнице разнёсся звук захлопывающейся двери. Снова я будто бы стою перед обрывом и пытаюсь понять, стоит ли вообще делать следующий шаг вниз, или быстро уйти прочь незамеченной. — Ира? — Наталья Александровна стояла в коридоре с лейкой для цветов в руках.       Незамеченной не получилось. Да и не хотелось, если честно. Осталось лишь взять себя в руки, чтобы не упасть слишком глубоко. — Действительно я. Добрый день!       В тот момент, когда наши взгляды встретились, мир вокруг словно затих. Две пары карие глаз смотрели друг на друга, как будто вспоминая то общее, что было между ними и что оживало в этой единственной секунде. Я улыбнулась, слегка наклонив голову — это был жест полной открытости, который говорил: «Всё помню и всё ещё люблю». Сердце забилось чаще, когда заметила, как губы Натальи Александровны дрогнули в сдержанном ответе, а в глазах мелькнула печаль, словно отголоском того, что было прожито. — Ты заходи, а я воды налью и вернусь, — почти шёпотом произнесла женщина. — Хорошо.       Я слегка приоткрыла дверь и переступила порог, ощущая, как душа замирает от ностальгии. Кабинет был таким же, как и раньше, даже после ремонта — стены украшали карты различных сражений и портреты известных исторических личностей. Всё вокруг было наполнено воспоминаниями ушедших лет. Часто после уроков я задерживалась здесь, надеясь поговорить с женщиной ещё несколько заветных минут, и всегда злилась, когда оставался кто-то ещё. Всегда первая приходила на дополнительные занятия для подготовки к ЕГЭ, чтобы просто молча посидеть с ней в одном кабинете. Здесь же отдавала очередное письмо, выведенное дрожащей рукой в ночи, и ждала короткое и привычное «прочитаю вечером с чаем в руках». Широкую улыбку вызывали мысли о том, как во время уроков из учительского шкафа в дальней части кабинета был слышен шорох конфет. Я единожды прокомментировала это вслух при всём классе, попросив Наталью Александровну поделиться, а в ответ получила прозвище «шутница». Это слово осталось со мной на всю жизнь. — Разглядываешь? — бросила женщина, зайдя в кабинет и закрыв дверь. — Скорее пытаюсь не задохнуться от воспоминаний. — Дыши глубже. Здесь всё по-старому. — Давайте я вас лучше крепко обниму.       Мы долго стояли, держа друг друга в объятиях. Запах её духов вонзился мне, словно кинжал, прямо в солнечное сплетение. Теплота тела окутывала мысли, колени предательски дрожали, сердце рвалось из груди, а улыбку было невозможно скрыть. — Отпустишь? — Я скучала, очень скучала. — Верю.       Наталья Александровна села на стул за ближайшую к нам парту и рукой похлопала по соседнему. Я сначала немного промешкалась, стоя на месте, как будто бы боясь разрушить хрупкую связь, возникшую за мгновение до этого. Бросила беглый взгляд в окно, выдохнула и медленно приземлилась на стул, скользя глазами по её лицу: веснушки на носу, лёгкий румянец на щеках, вьющиеся рыжие волосы, спадающие тонкими прядями на плечи, морщинки около глаз и пронзительный взор. Этот «просмотр», конечно же, не остался незамеченным. — Ты ещё повзрослела. Как бегут года — тьма. Расскажи, как ты? — женщина нервно дергала ремешок от часов. — Поменяла работу и развелась, — со смешком ответила я, — а ещё завела кошку. — Развелась? — Ну, скорее разошлась на стадии помолвки. — Не представляю тебя окольцованной, — Наталья Александровна громко вдохнула. — Вы же знаете, что я по уголовному кодексу не прохожу.       Я рассмеялась, а потом так же быстро замолкла. Тягучее молчание заполнило кабинет. Иногда отворачивалась, испытывая щемящее желание коснуться руки женщины, на безымянном пальце которой с недавних пор тоже виднелось кольцо. Я узнала это по фотографиям, выложенным в школьную группу ещё год назад. Отчётливый камень слепил взгляд, не давая спокойствия. — А я вас представляю окольцованной, — выдавила из себя с жутким треском рёбер. — Это, — женщина бросила беглый взгляд на свою руку, — а, это от бабушки. Просто нашла и ношу его здесь. — Удивительно. — Почему? — Я уже год как записала вас в замужние.       Наталья Александровна расплылась в улыбке и положила руку на моё колено. — Мне уже не светит, девочка моя. Так что не переживай, — хохот заполнил кабинет.       Я снова подняла глаза на неё. Чувствовала, как в груди разгорается тепло, и как этот жар стучит в висках. Я накрыла своей ладонью лежащую на колене руку и крепко сжала её. Сжала так, как моё собственное сердце сейчас. Обычно спокойное и рассудительное, вдруг запрыгавшее в такт с мыслями. — Вы прекрасная, знаете? — Спустя два года ты снова льстишь мне и не краснеешь. — Ни капли. Просто, — неудачна пауза в попытке остановить себя, — люблю. — Сквозь года? — Все мысли возвращаются к вам, все истории заканчиваются вами. — Смешная ты.       Жму губы и громко дышу. Уже будто бы слышу звук собственной крови, текущей по сосудам внутри, поэтому ещё раз сжимаю руку женщины, глажу большим пальцем по выступающим венам, а потом кладу её на свою грудную клетку в области сердца. Теперь оно начинает биться так, словно в нём застряли сотни бабочек, стремящихся вырваться на свободу. Каждый его удар звучит как барабанный бой, раскатывающийся в груди. Оно бьётся, как несущаяся в бездну река, полная силы и непредсказуемости. — Хотите вина? — Дома есть бутылка красного полусладкого. — Приглашаете? — Настаиваю.       Выйдя за территорию школы, я глубоко вдохнула. Мысли кружили как вороны в неспокойной голове. В ожидании Натальи Александровны, я закурила, прикладывая к губам сигарету, блестящую и гладкую, обвивая её пальцами, словно нежно касаясь чего-то хрупкого и ценного. Сделав медленный, размеренный вдох, оборачиваюсь, а густое дымное облако обвивает меня, как тонкая вуаль. — Продолжаешь себя травить? — звук каблуков по брусчатке. — Уже закончила, — я потушила и выбросила окурок в мусорку. — Язва. Ты обещала мне! — Вы вот всю атмосферу портите. Тем более не я сама у себя в прошлый раз стреляла сигарету. — Не помню такого, — женщина бросила на меня колкий взгляд. — И кто тут ещё язва.       

***

      Удивительным было обнаружить себя третий раз в этой квартире. По правилу теории вероятности, один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность, четыре — система. Этап закономерности меня устраивает. Мне, как инженеру, он только на руку. Закономерность развивается в повторении, в проживаемом по кругу опыте. — А как же «чувствуй себя как дома»? — выдавила я с усмешкой. — Чувствуй себя как у меня дома, — с громким цоком. — Какая вы не романтичная. — Ир, я старая. — Умоляю, прекратите это говорить! — закатив глаза.       Я увидела, как Наталья Александровна свернула на кухню, а сама пошла в спальню. Её уютный угол, который она обустроила как кабинет, всегда был полон: тетради и бумаги, ежедневники, красные ручки, исписанные датами листы, контурные карты учеников. Около лампы стояла рамка с фотографией дочери, а рядом с ней я увидела знакомую открытку. В каждый конверт с письмом, отданным ей ещё в школе, я клала квадратную картинку с изображением моря. Женщина как-то проговорилась, что питает слабость к волнам и пучинам, и я зацепилась за это. — Хозяйничаешь? — голос прозвучал прямо под ухом.       Она протянула мне бокал, держа в другой руке свой, облокотилась на дверной косяк, скрестив ноги, и наклонила голову вбок. — Секреты ищу. Один увидела. — Не секрет вовсе. Они все стоят здесь с самого их появления в квартире, — сделав глоток. — Как вы поняли, о чём я говорю? — я последовала примеру и тоже сделала глоток. — Ты только об одном и говоришь, догадаться не сложно, — с ухмылкой. — Какая я предсказуемая, — на выдохе. — С девятого класса. — Именно поэтому вы мне каждый раз писали про буйство юности и пожелания найти другую фигуру для большой любви? — я закончила и уставилась прямо ей в глаза. — Думаешь, что учитель не распознает влюблённые глаза ученика? — Вопросом на вопрос. — Старалась не обидеть и вразумить, а не получилось ни то, ни другое. — Получилось влюбить ещё больше и не дать возможности забыть. — Даже комментировать это не буду, — она улыбнулась, махнула рукой и села на кровать.       Я обернулась и встретилась глазами с женщиной. Её бокал был уже пуст. Забираю его с прикроватной тумбы и иду на кухню. Доливаю вино и решаю покурить. Пачка сигарет всегда в кармане, и это спасает от неловкого взгляда из коридора. Выхожу на балкон, поджигаю и затягиваюсь, закрывая за собой дверь.       Разгорячённые солнечные лучи нежно обнимают улицы, окрашенные ими в теплые желтые и оранжевые тона. Пахнет свежей зеленью. Металлические перила балкона горят под ладонями. На крыше дома напротив покачивается антенна.       Если бы можно было курить, не прекращая, я бы это делала, но сигарета тлеет в руках быстрее, чем ты успеваешь вспомнить о том, что за этой дверью тебя ждут. Я вернулась с бокалами в спальню, поставив предназначенный ей на то же место, и села рядом. — Думаю, что распознает, но поймёт ли, что за этим кроется — редкость, — я пожала плечами. — Ведёшь статистику? — Прекращайте юлить, — с нескрываемой злостью. — Я старая, — она загнула палец, — вредная, — загнула второй, — и мстительная, помнишь? — третий. — Рвётесь на скабрезные слова. — Не сдерживайся, — она подпёрла рукой голову и пристально смотрела на меня.       Кипящая кровь разливалась по телу, заставляя все участки гореть и покрываться пунцовым узором. Я сильно злилась. Причём не понимаю, что больше трогало: её постоянные комментарии о своём возрасте с уколом в мою «молодость» или бойкие рваные фразы в виде «не сдерживайся», имеющие под собой тучу смыслов. Всё это разгребать, объяснять и выуживать не было никакого желания.       Я поставила бокал на пол, обернулась на Наталью Александровну, продолжающую пилить меня острым взглядом, и приблизилась к её лицу, остановившись в двух сантиметрах. Глаза напротив начали озорно бегать, она чуть съёжилась и схватилась одной рукой за боковую часть кровати. Звук впивающихся ногтей в дерево не перепутаешь. — Мне показалось, или вы как-то сразу обмякли? — произношу в губы буквально каждую букву. — Думаешь, — сглотнув, — что переиграла меня? — на выдохе. — Уверена в этом, — с ухмылкой.       Она замолчала. Я уже видела эту пульсирующую жилку на её шее, которая сильно выдавала истинное состояние обладательницы. Но бороться за своё главенство до конца — путь воина. — Дышите ровнее, — ловлю её глаза на своих губах, — ну что же вы в самом деле.       Отстраняется и громко выдыхает, а потом резво хватает бокал и делает глоток. Ещё глоток. Я улыбаюсь, тянусь к её руке, забираю вино и ставлю на прикроватную тумбу. Она смотрит так прямо и холодно, словно меня напротив нет. Будто перед глазами стена — удушающая слоистая картонная маска. Опускаю взгляд и боюсь снова приблизиться, словно жду, что она броском выставит руку вперёд и окончательно замолчит. Обиделась?       Провожу указательным пальцем по её кисти от запястья к ногтям. Линия, ещё линия, и так по кругу. Останавливаюсь на том самом кольце, трогаю за камень и качаю в разные стороны. Поднимаю глаза, делаю вдох и замираю в касании уголка губ. Она не двигается и молчит, а я отчётливо слышу громогласный бой её сердца. Кладу руку на щёку, вожу большим пальцем и стараюсь совсем не дышать. Не отталкивает, но и ведёт себя отстранённо. Я держусь из последних сил, чтобы не пустить одинокую слезу, которая всё ей расскажет. На секунду отодвигаюсь, ещё раз заглядываю прямо в глаза, и целую. Мягкие сухие с привкусом выпитого вина и соли от кожи вокруг. Женщина тотчас выпрямляется струной, выдыхает мне прямо в губы и расслабляется. Каждое движение уже столь знакомое, но в то же время такое новое. Помада с обоих пар губ вмиг стирается. — Я люблю вас, — не отстраняясь. — Знаю, — женщина снова взяла бокал. — Жаль. — Почему? — с удивлением. — Жаль, что любишь? — чуть ли не шёпотом. — Просто жаль, что я одна вообще что-то чувствую, — отворачиваюсь в другую сторону и поправляю ворот рубашки. — Не одна. — Вы ни разу ничего не сказали.       Я не приехала сюда выяснять отношения. Можете рассмеяться мне в лицо, если не верите. Просто хотелось какой-то человечности и честности, наконец, пусть и спустя столько лет. Мне осточертело приходить, слышать жуткий сарказм и учиться его не слушать. В прошлую встречу она просто отдалась и потом молчала два года. Но я зачем-то прихожу сюда снова. Что это за игры двух взрослых людей? Объясните мне кто-нибудь. — А что я должна сказать? — она протараторила это и снова сделала глоток вина. — Ничего. Наверное, уже ничего.       Встаю с кровати и снова иду на балкон. Ещё одна сигарета, которая на семь минут приблизит меня к смерти. Очередная затяжка закончилась громким кашлем, потому что нельзя вдыхать так много и часто. Без курения я не справляюсь. Раньше, конечно, без разбора говорила, что брошу в любой момент, но сейчас понимаю, что остановит меня только что-то совсем из ряда вон выходящее.       Снова кажется, что я веду себя как подросток в бурном периоде созревания: хочется бросаться колкими фразами, бить стены, уйти в никуда и пропасть из виду. Больше не возвращаться в эту квартиру, не стоять на коленях в поиске глаз напротив, не дышать одним с ней воздухом. Никогда.       Возвращаться в комнату нет никакого желания, а уйти незамеченной не выйдет. Я глубоко потерялась в ней, в своих ненужных чувствах, в тонне слов и километрах фраз. Это уже не потоп, не тайфун или цунами — это двенадцатибалльное землетрясение внутри моего тела, не дающее вдохнуть.       Наливаю себе воды и остаюсь стоять на кухне около крана. Слышу её приближающиеся шаги и специально поворачиваюсь лицом ко входу. Она переступает порог и замирает, снова смотрит прямо в глаза, как-будто бы пытается найти в них хоть что-то, за что можно зацепиться. — Ир, я, — громко сглатывает, — я не знаю, что должна сказать. Что люблю тебя? Да, люблю. И ты знаешь это, — опустив плечи. — Откуда мне это знать? Откуда? — не кричу, но слышно, как неистово бьётся моё сердце. — Мне казалось, что это видно. И что ты это, может, чувствуешь, — она совсем поникла и села на стул. — Между нами как-то слишком много допущений.       В школе она всегда была грубой, нахальной, с твёрдым чувством такта — грозной дамой, разбрасывающейся сарказмами. И сейчас впервые я вижу её другой: разбитой, хрупкой и сжавшейся до маленьких размеров. Она подпирает голову рукой и отворачивается. Щёки начинают блестеть. Это слёзы? Нет, не верю. Делаю шаг вперёд, а она сразу пытается смахнуть всё рукой. — Не смотри на меня, — закрываясь.       Я сажусь перед ней на корточки, обхватываю её руки и тяну вниз. Не сопротивляется, но сразу отворачивается вбок. Мну костяшки пальцев, поочерёдно давлю на ладони, не отводя взгляд от её лица. Она сидит беззащитная, впервые потерявшая контроль передо мной, и пытается цепляться за последнюю возможность спасти свой образ. — Посмотрите на меня, пожалуйста, — говорю шёпотом.       Женщина освобождает левую руку, стремительно вытирает все скатившиеся дорожки, и, наконец, поворачивает голову. Тушь немного растеклась, а глаза покраснели. Чувствую тягучую вину за это всё. Кладу руку ей на грудную клетку в области сердца. — Я люблю вас, — глаза в глаза.       Она жмёт губы и глубоко дышит. — Всегда любила и всегда буду любить, — в продолжение.       Накрывает руку своей, а потом тянется к моей щеке. Нежно водит большим пальцем, пульсирующим на коже, и заглядывает своими угольками с точным прицелом в душу. Моё сердце снова начинает бить, словно в барабан, резкими твёрдыми ударами. Что же она делает со мной, какую власть имеет, почему я снова у неё в ногах?       Женщина берёт меня за руку и ведёт в спальню. Я хочу сесть на кровать, но она подхватывает меня за талию и оставляет стоять. Очередные мучительные глаза в глаза. А потом её руки касаются верхней пуговицы на моей рубашке и ловко двигаются ниже, поочерёдно расстёгивая. Пальцем ведёт от шеи вниз через солнечное сплетение до полосы брюк. Правое плечо уже голое, левое тоже, а ткань летит куда-то на пол. Я стою, как оловянный солдатик, совсем неподвижно, и просто наблюдаю, как она изучает моё тело. Вдруг она приближается вплотную, убирает мою прядь волос за ухо и упирается лбом в лоб. Нос касается носа, глаза закрываются, а ртом каждая из нас ловит воздух. Дыхание становится всё более рваным, расстояние между губами сокращается и через секунду становится равным нулю. Она обхватывает моё лицо двумя руками, углубляя поцелуй, а я тянусь к её талии и прижимаю к себе. Языки блуждают между друг другом, вдохов становится больше, чем выходов. Женщина разрывает поцелуй, бросает мимолётную улыбку и касается губами обеих щёк.       Дурная привычка «вести» процесс включается в голове. Я обхожу её, становлюсь сзади и перекидываю пряди волос с правого плеча на левое. Добравшись до шеи, касаюсь губами, отчего получаю незамедлительный полувздох-полустон. Она тут же обмякает, сама выгибает её, открывая большую площадь. Руками ищу молнию на платье и тяну её вниз до упора, поочерёдно снимаю его с плеч и в итоге оно само падает на пол. Чулки? На ней всё это время были чулки, а я только сейчас её раздеваю? Непростительно.       Подталкиваю её к кровати и всем своим весом накрываю тело женщины. Перед моими глазами оказываются тысячи веснушек, осыпавших её спину. Их часть около затылка часто была открыта для взора в школе, и я уже тогда мечтала прикоснуться к каждой из них. Сейчас же вижу эту картину цельно и пытаюсь поцеловать все друг за другом. Она лежит неподвижно, а грудь то и дело вздымается над кроватью за глотком воздуха. Я ложусь прямо на неё, придерживая себя руками, и касаюсь своими сосками спины. Женщина то и дело вздрагивает, приподнимается, пытается прогнуться и дотянутся до моих губ. Снова припадаю к её шее, веду незамысловатые линии и оставляю поцелуй прямо на вздувшейся от напряжения венке.       Прошу её повернуться и тянусь к губам, цепляю зубами нижнюю, дразня и играя с ней языком, потом верхнюю, не давая вдохнуть. Тела касаются друг друга, щекотят кожу, прилипают из-за появившихся испарин. Она гладит меня по спине обеими руками, то соединяет, то снова разъединяет колени, жмётся между моих брюк. Спускаюсь ниже к подбородку, прикусываю его, а пальцем поочерёдно обвожу ареолы сосков. Она выгибается от прикосновений, что-то шепчет себе в руку и сбивчиво дышит. Веду линию вдоль внутренней стороны бедра, ещё одну, ещё. Цепляю ногтём край чулка и резко отпускаю — звучит лёгкий звон резинки, ударившейся о тело.       Возвращаюсь к её губам, впиваюсь в них, вывожу языком линии. Она обхватывает мою голову, впуская пальцы вглубь и водя ногтями по коже. Мну пальцами бедро, иду от колена вверх, и проникаю внутрь под ткань трусов. Получаю секундный визг прямо в ухо, а потом тяжёлый стон и снова едва слышный шёпот. Сначала круговыми движениями вожу по клитору, то замедляя, то снова ускоряя темп. Женщина тает подо мной, извивается в разные стороны и пытается контролировать дрожащие колени. Вхожу в неё двумя пальцами, опять тянусь к шее, кусаю мочку уха и дышу прямо внутрь. Стонет, но как может глушит звуки, впиваясь зубами себе в руку. Я ускоряю темп, её колени всё больше дергаются, а потом она сводит ноги, сжимая мои пальцы мышцами внутри. Через минуту женщина расслабляется и закрывает глаза, восстанавливая дыхание.       Ложусь сбоку и смотрю на неё, изучая глазами каждый изгиб, каждую родинку и веснушку, украшающие тело. Она открывает глаза, бросает пристальный взгляд, пытается прикрыться руками и улыбается. — Не ешь меня глазами.       Я смеюсь от этой глупости, которую она озвучивает так вовремя и непринуждённо, откидываюсь на соседнюю подушку и расправляю руки. Вихрь мыслей улетучивается от первого же её касания моего соска. Не понимаю её затеи, поворачиваю голову и вижу игривые глаза напротив. Она же не думает сделать это, так? Её рука плавно спускается до края брюк. Точно не думает? Звук расстёгивания молнии. Что она делает? Пальцы женщины касаются моего клитора. Чёрт!       Всеми силами я сдерживаю себя от появления любых звуков, кроме тяжёлых и глубоких вдохов. Она припадает губами к моей шее, кусает кожу и сразу же целует, не останавливая движений пальцами. Я хватаю её за руку, крепко сжимаю, но она и не думает прекращать. Ловко садится на меня сверху, снова лезет внутрь брюк, но теперь и сама трётся о мою ногу, и касается грудью моих сосков. Обнимаю за талию, прижимая к себе ещё крепче, чтобы чувствовать всё её тело. Почти одновременно мы замираем, делая глубокий вдох, а потом протяжённый громкий выдох. Она остаётся лежать на мне неподвижно. — Я люб-лю те-бя, — произносит шёпотом, выдыхая каждую букву мне в шею. — Вы удивительная, — жмусь, потому что жутко боюсь щекотки. — А ещё, оказывается, очень громкая, — заливаясь смехом, — всех соседей, наверное, распугала. — Пусть завидуют. — И наслаждаются!       Женщина встаёт с кровати, подбирает с пола мою рубашку, уверенно надевает её на себя и замирает в проходе. — Может, чаю? — Никакого чая. Только какао! — давлюсь от смеха и зажмуриваю глаза, боясь проснуться.

      Как же я её всё-таки люблю.