Мой приговор: «Виновен»

И Сатору садится около секционного стола, не в силах больше стоять на ногах.  Прислоняется лбом к ледяному металлу, не в силах это всё выносить.  Сильнейший, который «не в силах», хах. Даже комично. Только вот Сатору не может заставить себя даже наигранно хмыкнуть. Что вообще удивительно, ведь  в притворстве ему никогда не было равных. И только единицы могут понять, где за всем этим был настоящий Сатору Годжо. И одна из этих единиц… самая дорогая для сердца, самая близкая для души с самыми темными цвета ночного неба волосами, сейчас лежит перед ним. Убитая им. И лицо Сугуру сейчас такое спокойное, такое привычное и тёплое, будто он улыбается своей этой легкой улыбкой. Так по-родному, что сердце до сих пор жалобно скунодит где-то внутри. И Сатору хочется его вырвать к чертям. Вырвать, чтобы не надоедало и не бесило. Вырвать и положить у его ног. Даже, если он - мёртв. Даже если Сатору сам его убил.  И он сразу как зашёл смог увидеть, — шестиглазый же, сука, — как у Сёко впервые дрожат руки, когда она смотрит на чьё-то тело. И она впервые не может заставить себя что-то с ним сделать, даже, блять подойти. И Сатору так сильно её понимает. Он тоже не хочет смотреть, так сильно не хочет, но уйти просто не может. Не в силах он встать или это такой акт самобичевания - хрен его знает. В любом случае он просто продолжает сидеть, уткнувшись лбом в ледяной металл. Как преданная псина, которая ждет, что её потреплют по голове и улыбнутся. Как ебаный Хатико, ждущий хозяина, который больше никогда не вернется. И Сатору тоже - ждущий. С кровью на руках и с гнилью где-то на уровне сердца. Вместо сердца. Которое продолжает болеть так, что хочется его себе всё-таки вырезать. И Сатору прикидывает, сможет ли обратной техникой его себе отрастить. Новое, которое не будет разрываться на части от того и вообще чувствовать что-либо. Ведь Сатору уже давно не чувствовал, он приучил себя не чувствовать. С тех пор, как они с Сугуру тогда… разошлись? Пошли разными путями? Не важно. Суть одна - с тех пор, как с Сугуру они больше не говорили. Ведь тогда тоже болело. Сатору злился, крушил, орал, бил проклятия кулаками с такой силой, что их разрывало на части даже без проклятой техники. Но тогда… он хотя бы знал, что Сугуру есть. Что он где-то там ходит, улыбается своей тёплой улыбкой, пусть даже совсем не ему, где-то там он дышит, говорит что-то своим обволакивающим голосом и, может быть, даже самого Сатору вспоминает. Потому что Сатору его не вспоминать просто не мог. Потому что каждая комната в общежитии, каждый класс, каждая лавка в парке - это о Сугуру. О том, как они втроём шатались по коридорам между миссиями и что-то обсуждали или просто смеялись. Как Сатору вёл себя излишне по-детски, явно действуя всем на нервы, но никто не останавливал его и все только поддерживали его драматизм и громкость своим смехом в ответ. И этот хриплый, негромкий смех до сих пор воспроизвести не составляет труда - настолько сильно он въелся в голову. И ведь сегодня тоже Сатору видел ту улыбку и слышал тот смех.  Прежде чем умереть. Потому что назвать себя живым он сейчас попросту не может. Разве так ощущается жизнь? Потому что если так, то лучше бы он действительно умер. Возможно там… Они бы встретились. И не пришлось бы говорить об идеалах и выяснять какие-то вопросы. Там не нужно было быть врагами, хотя Сатору никогда их таковыми и не считал. Они просто разошлись. В какой-то момент взяли и разошлись. Но враги… нет, никогда. Для Сатору он навсегда останется другом. Другом…. Единственным, самым близким и родным, тем, с кем срослись душами и больше не смогли расцепиться несмотря ни на что. Если такое вообще можно назвать дружбой, ведь именно поэтому он не смог тогда Сугуру остановить, ещё в тот раз возле треклятого KFC, поэтому даже после, он, зная, где находится Сугуру, ни разу к нему не пришёл. Хотя знал. Чувствовал на расстоянии, мог уловить мельчайшую нить его запаха или всплеск его проклятой энергии. Потому что он к Гето был привязан нахуй намертво. Даже если сам Сугуру… его ненавидел. Даже если презирал. Сатору заслужил. Заслужил быть презираемым ровно так же, как и быть сильнейшим. Ведь в нём никогда не было ничего святого, не было той человечности, которой был наделен Гето. Ведь тогда… если бы не его слова, Сатору бы действительно всех убил, даже не моргнув глазом. Но он остановил. И Сатору не стал. И Сатору не заметил, как всё это Сугуру тогда надломило. И с каждым днём как ломало всё дальше. Ведь они же сильнейшие! Он же сильнейший! И всё внимание было только на себе и на оттачивании своей техники, проклятый ты шестиглазый эгоист!  И Сатору не может перестать себя за это ненавидеть. Очень хочет, но сейчас… особенно сейчас он не может. И вина сковывает глотку, ему так сильно хочется разрыдаться, но он никогда этого не умел и не делал. Сильнейшие не рыдают даже если трещат по швам, даже если их мир рухнул под их собственными руками.  Выть. Взвыть бы подбитой псиной во всю глотку, но крик застрял где-то внутри и разрывает органы. Сатору сжимает руки в кулаки. Он делает вдох и он режет ему лёгкие. С этого дня, кажется, каждый вдох будет ощущаться именно так. Со стороны слышится шорох и Сатору обращает своё внимание на колебание пространства рядом. Сколько времени он уже так сидит?  К плечу притрагивается что-то и он понимает, что всё это время даже не думал включать бесконечность. На мгновение она возникает сама по себе, но будто сама же и растворяется. Непозволительная слабость в обычное время.  Но сейчас - не обычное время. Годжо наконец замечает, как Сёко садится рядом с ним на пол. Нет, не обнимает. Просто садится рядом и опирается спиной на его плечо, глядя куда-то в стену сбоку от него. В дрожащих руках у неё сигарета. Они сидят так, не глядя друг на друга и не поднимая глаза вверх. И почему-то сейчас этот своеобразный контакт кажется единственным, что Сатору кроме бесконечной боли может ощущать. И на мгновение, всего на мгновение ему кажется, что на его собственном дне есть ещё кто-то, кто это дно с ним разделяет. Пусть это тоже кажется эгоистичным, но почему-то от этого становится на одну тысячную долю легче. Сёко ведь тоже потеряла друга. Потеряла двух друзей. И, конечно, до той связи, что была между ним и Сугуру - далеко. Это совсем не то сращение душами, которое Сатору испытывал рядом с ним. Но сейчас он понимает, что Сёко - то, что у него осталось. Тот единственный человек, который говорит - да. Это всё было. Сатору это всё не придумал. Сугуру был живым. Был рядом. Даже если при этом был где-то далеко. Может даже вспоминал о нём, может даже иногда скучал, может даже ненавидел - что угодно, но он жил.  Раньше - да. И собственные руки будто погрязли в чём-то вязком и красном, очень напоминающем кровь. Сатору чувствует её кожей и у него нет сил её смыть, ведь это кровь - Сугуру. Память о Сугуру. Даже если больно, даже если невыносимо её на себе носить, он обречен на это до конца своих дней.  Может хотя бы чувствуя кровь на своих руках можно на мгновение представить его живого рядом с собой? — Я не дам его кремировать. — единственное, что произносит Сатору спустя время. Сёко замирает. Напрягается. Достаёт новую сигарету. Сатору бросает взгляд на кучку окурков рядом с ними. Поднять глаза он боится почти панически. — Ладно. — только и говорит она спустя минуту сухим хриплым голосом. Будто после плача. Но Сатору не уточняет. И не потому, что ему плевать, нет. Просто с Сёко у них вот так - молча и рядом. Разделяя боль в тишине и на двоих. Это с Сугуру он мог позволить себе что угодно, даже истерику, даже нытьё и «Я устал». С Сёко, почему-то, не может. И дело не в том, что между ними нет доверия, совсем нет. Просто… почему-то у них вот так. И он лишь отводит взгляд, снова утыкаясь головой в ледяной металл. И на мгновение, будто совсем на мгновение он чувствует, как призрак Сугуру сидит у его второго плеча. Так же - отвернут к противоположной стене, но будто улыбаясь своей тёплой улыбкой. Пока Сатору боится поднять взгляд на его труп. И так хочется броситься к нему, почувствовать его бьющееся сердце… Но он больше не может о таком даже мечтать. И до этого тоже не мог. Потому что это он, жалкий и слепой ублюдок, во всём виноват. Это он, он мать вашу виноват, чем бы не прикидывался, чем бы себя не оправдывал. Он - эгоист, ничего не видящий дальше собственного носа. И это он… всё проебал. И под «всё» Сатору подразумевает одного конкретного человека. Его человека, в котором он погряз по уши ещё давным давно.  Он закусывает губу до металлического привкуса во рту, чтобы просто не взвыть. Но, кажется, это не совсем помогает, потому что Сатору слышит собственный рваный полу-выдох, больше похожий на скулеж. Скулеж виноватой псины, не способной спасти то, что ей дорого. Рядом слышится всхлип. Совсем тихий и еле заметный. Сатору делает вид, что не слышал. Так же, как и Сёко делает вид, что не слышит его скулёж. И Сатору всё ещё сильнейший. Достойный. Почти Бог. И, казалось бы, сильнейший должен идти вперёд и не оборачиваться, должен пережить все. Но Сатору Годжо, сильнейший, почему-то не может.