愛の表現

Людей почти не осталось. Они все куда-то исчезли. Все знакомые и незнакомые люди. Они все проиграли в этой странной и долгой игре. Но это даже хорошо, ведь они слишком много знали! Знали, что Хару сталкер Каору, угрожал ему и Маки, взламывал камеры. Конечно, все же это малая часть, но явно не самая приятная. Особенно когда они не дали вскрыться и умереть. Сейчас всё было хорошо. Даже удивительно спокойно. Все старания, переживания, бесконечные диалоги наконец дали плоды. Разговор в библиотеке стал последней точкой, финальным ударом, который окончательно добил Каору. Не в плохом смысле, скорее, он просто сдался. Смирился. Он больше не пытался бороться с тем, как к нему относится Хару. Принял это. Какая теперь разница, что он сам чувствует? Боль, радость, страх… всё это стало вторичным. Для Хару главное, что Ния рядом. Любимый человек. А значит, всё хорошо. Даже если внутри всё иначе. Тогда свет внезапно выключился. В помещении повисла густая, зловещая тишина. Где-то сверху раздался голос: "– Перезапуск игры." Хару и Каору заснули рядом и проснулись уже в другом месте. Это явно было не то помещение, где они были раньше. Всё вокруг казалось знакомым, но искажённым, как будто кто-то перекроил старую комнату, сделав её темнее, мрачнее. Темнота здесь была иной, плотной, почти осязаемой. Она сползала по стенам, будто медленно стекала. Казалось, если её коснуться, она оставит на теле вязкий, липкий след, и, хуже того, может затянуть куда-то внутрь. Это... новое задание от организаторов? Казалось, в этом месте было пусто. Пугающе ппусто Ни единой живой души, ни шороха, ни случайного крика. Только гнетущая тишина, которая давила сильнее, чем любой звук. Хару и Каору оббежали всё здание. Заглядывали в каждый коридор, каждую комнату, даже в тёмные углы, где от стен тянуло холодом. Никого. Ни следов, ни голосов, ни признаков присутствия других игроков. Они правда здесь одни. Тьма окружала их, вязкая и плотная, как мокрая ткань. Ния и Хару шли вслепую, различая лишь тусклый контур друг друга. Стены молчали, будто само пространство не хотело выдавать своих границ. Воздух здесь был тяжёлым, густым от влажности и чего-то ещё... чего-то медленно просачивающегося в лёгкие, как тление. Они не говорили. Слова как будто больше не имели силы, а голос мог спугнуть последнее подобие спокойствия. Хару шёл позади, почти неслышно. Слишком неслышно. Пульс второго участился. Он чувствовал на себе холодный, тянущий взгляд. – Мы тут остались одни. — голос прозвучал рядом, почти касаясь уха. –…? — – Может, организатор исполнил моё желание остаться только нам вдвоём вместе? Местечко, конечно, пугающее… По телу Каору прошли мурашки. Будто холод невидимой волной прокатился по позвоночнику. Сердце забилось чаще, тревожно, гулко, как перед чем-то неизбежным. Инстинкты кричали, что всё это не просто странно. Это опасно. Это точно не предвещало ничего хорошего. Да и вообще… Что здесь вообще может быть хорошим, в такой ситуации? Тишина, темнота, пустота. Всё вокруг будто шептало: «беги», но не говорило куда. Он проигнорировал слова и начал отшагивать назад. – Думаю, всё же кто-то остался.., — Каору повернулся и собирался пойти куда-нибудь, лишь бы не стоять рядом с Хару, но его остановили. Чужие руки сзади обхватили талию и прижали к себе. – Нет, Ния, мы здесь одни. Хару улыбался. – Наконец-то… В кои-то веки мы остались одни. Один на один. Никаких посторонних взглядов, никакой суеты… никто нам не помешает. Я так этому рад… правда. Меня переполняет счастье просто оттого, что ты рядом. Твоё дыхание… этот запах… я чувствую тебя каждой клеткой. Когда я прикасаюсь к тебе, мир исчезает. Всё исчезает, кроме тебя. Ты не представляешь… как долго я ждал этого момента. Моей любви не хватит слов. Ни один язык не способен передать, насколько ты совершенен. Очаровательный. Идеальный. Ты — моё. Моё навсегда. И теперь… ты наконец станешь частью меня. Совсем по-настоящему. – … Руки постепенно прднимались выше, достигнув шеи. Пальцы обхватили её, надавив на сонную артерию. Ния никак не мог сдвинуться, его держали. Ему оставалось только мотать головой верх вниз, чтобы отцепиться. Это было бесполезно. Он даже не сразу понял, что происходит. Не хватка воздуха, нет… это было другое. Голову пронзило гулкое, неестественное давление, как будто кто-то медленно выжимал из мозга свет. Зрение качнулось, мир потемнел по краям. Звук стал глухим, словно его засунули под воду. Сердце билось всё громче… потом тише… тише… Колени подогнулись. Последнее, что он услышал, ласковое: — Тише… Не бойся. Всё будет хорошо. …Провал.

***

Когда любимый потерял сознание, Хару сразу бросился к нему. Он попытался взять его на спину, но быстро понял что не справится. Слабое здоровье и недостаток силы не дали даже поднять его как следует. Всё, что он мог сделать это осторожно взять его за руки и потащить волоком, стараясь не причинить боли. Он дотащил его до комнаты, которая раньше, кажется, была кухней. Аккуратно усадил его на старый стул, придерживая за плечи, чтобы не упал. Потом быстро осмотрелся, прикидывая, где можно найти верёвку или хотя бы что-то, чем можно было бы связать его.

***

Каору не знал, сколько времени прошло. секунда? Минута? Вечность? Тело не слушалось, веки были тяжелы, дыхание сбивалось. Он попытался вдохнуть и только тогда понял, он жив. – Доброе утро, мой котёнок. Голос был слишком близко. Слишком довольный. Каору был плотно перевязан верёвками. Узлы тянули кожу, ограничивая любое движение, и с каждой попыткой пошевелиться верёвки только сильнее впивались в тело. Он медленно осмотрелся. Темнота вокруг была почти абсолютной, но едва заметные очертания мебели, раковины и ржавой плиты подсказали: это кухня. Или, по крайней мере, то, что когда-то ею было. Положение не давало ему ни свободы, ни ясности. Всё казалось расплывчатым, чужим. Как кошмар, из которого он ещё не проснулся. Хару сидел напротив, на старом шатком стуле, молча наблюдая за своим любимым. Несколько мгновений он просто смотрел, затем медленно наклонился вперёд, облокотился руками о стол и, подперев голову одной рукой, другой аккуратно потянулся к руке Каору. Пальцы неторопливо скользили по коже, поднимая рукав вверх. Под ним показались не слишком глубокие порезы, но уже подсохшие. Судя по виду, им было день или два. Хару остановился, задержался взглядом на красноватых следах, потом вдруг наклонился и провёл языком по засохшей крови. Медленно, намеренно. Следом он начал вылизывать царапины, будто это было чем-то священным. Каору зашипел от боли, но в этом ощущении было что-то странное, почти приятное. Он попытался отдёрнуть руку, но та была крепко удержана. Не вырваться. Хару не собирался отпускать. – Ты меня убить решил..?! Хару отвлёкся от дела. – Конечно нет, я никогда подобного бы не сделал! Ты мой смысл жизни. Это не фигура речи, не романтическая чушь, которую говорят ради эффекта. Это… правда. Ты единственное, что делает всё… жизнь, боль, одиночество хоть как-то сносным. Ты даже не представляешь, насколько сильно ты влияешь на меня. Как будто ты солнце, а я просто замёрзшее существо, тянущееся к теплу. С тобой я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Мне не нужно, чтобы ты что-то делал. Не нужно, чтобы ты отвечал взаимностью. Мне просто нужно… чтобы ты был. Здесь. Со мной. Ты мой смысл. Без тебя всё теряет форму. Всё рушится. Я не хочу терять это. Я не вынесу. И снова эти речи… Каору уже успел наслушаться их, и каждая новая фраза словно вонзалась в его сознание, ломая его все сильнее. Хару, не в силах сдержать свои чувства, потянулся к любимому и нежно укусил его за шею, обхватив руками голову, чтобы тот не смог вырваться. Ниекава, очевидно, испытывал сильное неприятие происходящего, но в то же время его выражение лица выдавало безразличие. Он понимал, что не сможет уйти, ему никуда не деться от этой ситуации. Вокруг них царила тишина, и только звуки их дыхания нарушали её. Никого нет, а он связан как физически, так и эмоционально. Хару продолжал покусывать кожу Ниекавы, его губы нежно скользили по шее, оставляя за собой легкие следы. Он переключался на ключицы, чувствуя, как тепло тела любимого наполняет его. Каждое прикосновение было полным страсти и желания, но в то же время в нем росло ощущение неуверенности. Он медленно и осторожно начал снимать кофту Ниекавы, его пальцы скользили по ткани, словно исследуя каждую деталь. Когда кофта наконец оказалась сброшенной на пол, Хару отстранился на мгновение, чтобы полюбоваться результатом своих действий. Его взгляд упал на кожу Ниекавы. Там остались следы от укусов, красные и яркие, словно напоминание о том, что произошло между ними. Хару провел пальцами по этим следам, ощущая под собой тепло и мягкость кожи. Он был горд тем, что оставил свой след на любимом. Каору отвел взгляд в сторону, его глаза были полны безразличия и внутренней борьбы. Хару заметил это и почувствовал легкое сжатие в груди. Он обхватил руками лицо Ниекавы и нежно повернул его к себе. В этот момент их взгляды встретились: один был полон надежды и желания, другой же отражал страх и подавленность. Каору медленно перевёл взгляд. Хару уткнулся лбом в его лоб и прикрыл глаза. – Я хочу знать твои мысли. Я хочу быть ближе к тебе. Не в физическом смысле, нет… хотя и это тоже. Я хочу раствориться в тебе. Быть воздухом, которым ты дышишь, быть кожей, что касается тебя. Я хочу, чтобы между нами не было ни одного слоя. Ни одного «почему», ни одного «если». Чтобы ты чувствовал меня как часть себя. Я не хочу быть гостем в твоей жизни. Я хочу стать её неотделимой частью. Хару снова приблизился к Ниекаве, его губы коснулись кожи любимого с нежностью и настойчивостью. Он продолжал исследовать тело Ниекавы: его руки скользили по плечам, спускаясь ниже к груди. Каждый новый поцелуй был полон страсти, он пытался передать все свои чувства через прикосновения. Он продолжал исследовать тело любимого: его пальцы скользили по линии плеча к ключице, затем вниз к ребрам. Каждый раз он останавливался на укусах. Они были как метки их отношений: болезненные и одновременно интимные. – Посмотри на меня, Ния, – сказал он мягким голосом, продолжая улыбаться. Хару поцеловал Каору, его губы мягко соприкоснулись с губами любимого, а затем постепенно углубили поцелуй. Он чувствовал, как между ними нарастает напряжение, и не мог удержаться от того, чтобы проникнуть языком в рот Нии. Этот момент был полон страсти и желания, но внезапно Хару решился на нечто неожиданное. Резко откусив кончик языка Каору, он вызвал шок и недоумение. Глаза его расширились от неожиданности и боли, когда он почувствовал резкий укол. В тот же миг Ниекава откинулся назад, прерывая поцелуй. Его рот наполнился металлическим вкусом крови, и он не мог сдержать стон удивления и страха. Каору пытался осознать произошедшее, его мысли путались в хаосе эмоций. Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле; говорить было трудно из-за боли и шока. Он просто пялился на Хару с выражением недоумения и растерянности, мысленно умоляя его остановиться и вернуться к норме. Но Хару не обращал внимания на его состояние. Он облизал свои губы, слизывая кровь Каору с наслаждением. В его глазах сверкала дикая искра. Это было нечто большее, чем просто желание, это было стремление к обладанию и контролю. Хару начал безрезультатно жевать язык Нии, словно пытаясь запечатлеть этот момент в своей памяти. Он проглотил кусочек языка Нии, словно это было что-то вкусное и желанное. В этот момент он был поглощен своим инстинктом: жаждой обладания тем, что ему принадлежит. Ния продолжал смотреть на него с ужасом и недоумением; он не мог понять, что происходит с Хару. Это было не просто проявление страсти, это было нечто темное и пугающее. Внутри него разгоралась борьба между страхом и желанием остановить это безумие. Каору начал откашливать кровь, переполнившую весь рот. Он чувствовал, как горячая жидкость стекает по его губам и подбородку, оставляя яркие следы на коже. Внутри него нарастало чувство паники и страха. Хару снова потянул руку к нему, но тот резко отстранился назад, активно мотая головой и шепча: – Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет нет, уйди! Перестань! – Я лишь хочу быть ближе к тебе! Стать одним целым. Хару встал и взял много салфеток, запихивая их в рот Нии, то ли чтобы остановить кровь, то ли чтобы заткнуть перед следующими действиями. Он действовал быстро и решительно, его руки дрожали от напряжения. Каору смотрел на него с ужасом, не понимая, что происходит. Салфетки впитывали кровь, но это не помогало успокоить Нию. Он пытался отстраниться, но Хару не отпускал его. – Я не могу быть ближе, чем если ты станешь частью меня. Ни прикосновения, ни слова, ни секс – ничто не сравнится с этим. Когда я съем тебя, ты навсегда останешься внутри. Ты будешь течь по моим венам, биться в моём сердце. Я сохраню тебя. Всего. Он убежден, что физическое поглощение это единственный способ быть по-настоящему единым с любимым человеком. Хару достал из кармана острый ножик, такой же, как у Нии. Он взял его руку и начал отрезать пласт кожи. Каору сразу одернул руки, активно пытаясь вырваться. Ния издавал сдавленные звуки, полные паники, но Хару продолжал действовать, несмотря на сопротивление. Каждый раз, когда он пытался продолжить, Каору вновь вырывался и отстранялся. Ситуация становилась все более напряженной. Хару не знал, как остановить Нию и добиться своего. – Не волнуйся, я делаю это ради нас, все хорошо. Но ния продолжал дёргаться. Хару встал и обрезал верёвку, привязывающую тело Нии к стулу. Каору был связан отдельно по рукам и ногам, а корпус тела крепко держался на стуле. Хинамори резко приподнял Нию и вытолкнул из-под него стул, повалив его на пол. Он сел на бедра Каору, прижимая его к земле и удерживая руки сверху. – Не рыпайся. Он начал аккуратно срезать пласт, но из-за чужих резких движений процесс получался не очень точным. Сам слой был неплохим, примерно половина сантиметра в глубину, ровный и плотный. Внезапно дерганья резко прекратились. Каору потерял сознание от болевого шока, тело его расслабилось, как будто поддалось бессилию. Но Хару это не остановило! В помещении повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь звуками ножа и прерывистым дыханием. Нож легко врезался в кожу, сначала слегка натянув её. Острый лезвие пробило тонкий, но упругий эпидермис. Ощущение было похожим на разрезание плотной бумаги: сначала нежно, не торопясь. Затем лезвие проникло глубже, в дерму. Плотный, эластичный слой, наполненный сетью маленьких сосудов и нервов. Здесь сопротивление стало ощутимее: ткань мягко давила назад, как будто сама кожа пыталась сохранить целостность, но лезвие не жалело себя. Прощупывались мельчайшие пульсации и тонкая дрожь живого тела, придавая движению ножа особую важность. Следующий слой – подкожная жировая клетчатка, мягкий и рыхлый, как пористая губка, которая легко поддавалась разрезу. Лезвие прорезало этот слой с терпким скрипом, и кожа словно провалилась, открываясь дальше в глубину. Когда нож достиг фасции, плотной белесой оболочки, окружающей мышцы, он встретил новое сопротивление. Этот слой был словно плотная кожа под кожей, более твердая и прочная, требующая усилия для проникновения. Рассекая фасцию, лезвие резало её аккуратно, не давая ей вырываться, словно скользя по хорошо натянутой ткани. Наконец, нож коснулся мышц, плотных и напряжённых волокон, которые дрожали от каждого движения, отдавая в руку легкую вибрацию живого. Здесь разрез становился глубже, бережным, как если бы в руке держали не холодную сталь, а продолжение собственного тела. Медленно, слой за слоем, кожа раскрывалась, оголяя внутренности, и каждое движение ножа отзывалось болезненным и живым эхом. Так Ния последние часы своей жизни то терял сознание от боли, то очухивался от нее, снова пытаясь кричать и задыхаясь от крови во рту. Но Хару абсолютно не реагировал. Он улыбался своей безумной улыбкой, думая лишь о том, что ничего не должно мешать их слиянию воедино. Кровь стекала по его рукам, густая и горячая, окрашивая всё вокруг кровавым пятном, но он не собирался останавливаться. Каждый раз, когда Ния пытался сопротивляться, Хару лишь сдавливал руку крепче, словно связывая их неразрывной связью. Его глаза блестели одержимостью, взгляд был холодным, как лёд, и в то же время пылающим внутренним огнём. Шаг за шагом, слой за слоем, и тело Нии становилось всё более уязвимым. Боль смешивалась со страхом и отчаянием, но в этом отчаянии была и странная, мучительная красота. Каждый раз, когда лезвие скользило по живой плоти, казалось, Хару пытался вырезать не просто тело, а саму суть, весь мир, который разделял их. Он знал: чтобы сойтись, нужно было преодолеть границы физического мира, стереть разрыв между ними. И никакие вопли, никакие слёзы и кровь не могли его остановить. В глубине души Хару верил, что там, сквозь жестокость и боль, рождается что-то большее. Они станут одним целым, и ни смерть, ни кровь не смогут разъединить их больше. Он начал пожирать каждый отрезанный кусочек. Прям пожирать, прямо как голодное животное, голодавшее много дней. Его тошнило. Он выблевывал это, но продолжал пихать себе в рот куски мяса и кожи, просто глотая, не жуя. Каждый кусок давился в его горле, вызывал приступы рвоты, но Хару был одержим. Его желание поглотить всю боль и страх Нии било через край. Глаза его были безумны, в них отражалась тьма, в которой сливались кровь и безысходность. Он не замечал собственного страдания, не чувствовал боли, только голод, мучительный и глубокий, пожирающий его изнутри. Похоже, что в этом акте каннибализма, в этом безумном единстве они должны были найти спасение, обрести силу слиться в нечто новое, не поддающееся обычным законам жизни и смерти. С каждым кусочком, поглощенным с жадностью, исчезали грани между ними. Тело Нии растворялось в теле Хару, превращаясь в причудливую смесь боли и безумия, отчаянья и надежды. Через множество часов, или даже дней, вокруг Харю растеклась огромная лужа крови, покрывшая почти всю комнату. Везде валялись ошмётки выблеванного мяса, а воздух был пропитан такой ужасной вонью, что казалось, она въелась в стены и пол. Хару чувствовал себя невероятно опустошённым, как будто весь мир внутри него давно превратился в пустыню. Он медленно поднял взгляд на тело Нии. Единственное, что ещё сохраняло форму – его голова и скелет, мрачные остатки того, кем он когда-то был. В глазах Хару промелькнула искра безумия, и лёгкий хихиканье вырвалось из горла. Странный, нервный звук, полный одновременно горечи и облегчения. Это был смех человека, который потерял всё, но всё ещё не готов сдаться. Ой, он убил своего любимого. Но зато они стали единым целым! Они были одним человеком, словно два фрагмента, наконец сросшиеся в нечто новое и ужасное. Но вот незадача, что теперь делать дальше? Смех Хару становился всё громче, заполняя пустую комнату эхом, он превращался в истеричный, почти безумный рёв, который срывался с его губ без контроля. Он больше не мог остановиться. Это была не просто реакция, а выплеск всех переживаний, боли и безысходности, сливаясь во всё более дикий и пугающий звук. Казалось, что этот смех сам по себе теперь живёт своей жизнью, отнимая у Хару последние остатки рассудка. – хи хи… ха… ХАХАХАХА, НИЯ, СЛЫШИШЬ МОИ МЫСЛИ? МЫ ОДИН ЧЕЛОВЕК! Я ТАК РАД! НЕ ВОЛНУЙСЯ, Я СКОРО ПРИДУ К ТЕБЕ, ТЫ ТОЛЬКО ПОДОЖДИ НЕМНОГО! Он ухватился за нож. Его лезвие стало затупленным от разрезания мяса и множества крови, но Хару было плевать. Он бездумно тыкал ножом в руку, пока не попал в артерию, и кровь хлынула мощным потоком, заливая всё вокруг. Боль словно перестала существовать, растворяясь в этом алом вихре. Дергаясь в истерике, он скончался. Даже в аду он доберётся до любимого! Его воля была сильнее смерти, а страсть сильнее страха. Ничто не остановит его на этом пути.