Аромат цветочного сада

      Ночь была такой тихой и тёмной, будто во всей вселенной выключили звёзды, а мир вокруг спал уже тысячи лет. Феликс шёл по узкой тропинке, ведущей к обветшалому амбару на краю поселения, здесь редко кто-либо бывает, поэтому в моменты, когда ему взбредает в голову побыть одному, он тайком выбирается из дома и окольными путями следует к своему пристанищу.              Мысли его всё вертелись вокруг сына одного из торговцев, месяц назад приехавших к ним на время сезона, они сразу подружились, найдя много общих тем и поводов для всевозможных проделок. Хотя Феликс уже и не был подростком, некое ребячество всё же сохранялось в его душе, особенно когда он чувствовал себя рядом с человеком достаточно комфортно. И таких людей в его жизни было не так много, а теперь, когда ему наконец-то посчастливилось встретить друга, он метался от своих двояких мыслей.              Отец всегда говорил ему, что женит его на дочери своего давнего товарища из соседней деревни, и сам Феликс уже свыкся с этой мыслью, но тут появляется этот ураган по имени Чанбин, перевернувший его внутренний мир и восприятие собственной сексуальности. Чанбин исчез несколько дней назад, просто пропал, отец его не видел. Никто не знал, куда он ушёл. Феликс пытался убедить себя, что ему всё равно. Они ведь знакомы всего пару недель, просто несколько вечеров у костра, пара совпадений, пара взглядов, и всё. Но сердце всё никак не хотело соглашаться. Именно эти мысли заставили его покинуть тёплую кровать, казавшуюся ему уже совершенно неудобной, и выйти из дома в тёмную июльскую ночь.              Его настораживало, что обычно его путь сопровождался угуканьем совы, стрекотом сверчков и шелестом травы, но сейчас он шёл в кромешной тишине, от чего ему казалось, что всё это лишь сон. Он шёл медленно, растягивая удовольствие единения с собой, пока не добрёл до знакомого очертания скрипучих дверей. Приоткрыв одну из них, Феликс присел на мягкую траву так, чтобы деревянные доски прикрывали его от чужих глаз, и направил взгляд к небу, такому же тёмному, каким оно было с начала его пути. Даже месяц не светил, поэтому он едва мог разглядеть свои руки, как вдруг ощутил слабое свечение из-за спины, исходящее из глубины амбара.       Глупой идеей на его месте было следовать на источник свечения, но любопытство брало верх, ведь как можно усидеть на месте, когда в непроглядной темноте посреди ночи кто-то находился в его укромном уголке, о котором никто не знал. Он осторожно ступал по песку под ногами, стараясь не издавать лишних звуков, но валяющаяся очень некстати веточка издала треск, и свечение слегка мелькнуло. Видимо, кто-то, кто держал, по всей видимости, лампу, пошевелился, обращая внимание на этот хруст.              Сразу после этого Феликс остановился, боясь встретиться с тем, кто являлся загадочным владельцем источника света, однако несколько мгновений назад его совершенно не пугало чужое присутствие. Странное ощущение заволокло его, будто сама тьма окутала его тело, от чего по коже пробежал холодок, а сам он остолбенел, видя, что свечение становится ближе.              Ему сразу показалось странным, почему сияние было розоватого, даже красного цвета, не присущего масляной лампе. И он не слышал шагов, совершенно их не слышал, будто источник приближался к нему, воспаряя над землей. Феликс всё ещё не мог пошевелиться, стоя неподвижно и практически не дыша, его тело не слушалось и, как бы он сейчас ни хотел убежать, ноги были прикованы намертво. Феликс замер.              Он не слышал звуков. Не чувствовал ветра. Воздух словно вытянуло из помещения. Только странное, чуждое свечение и тень, медленно вырисовывающаяся из темноты. Это был он, Чанбин. Тот же силуэт, те же широкие плечи, тот же взгляд. Но глаза… В них горел голод, не принадлежавший Чанбину. И губы, которые всегда были мягкими и сдержанными, теперь изогнулись в ленивой, желчной усмешке.              — Ты ведь знаешь, кто я, — голос прозвучал сразу повсюду, будто стены сами произнесли эти слова.              Из света вышел силуэт.              — Что ты такое… — голос Феликса сорвался. Он знал, что это не Чанбин, и всё же тело предательски отозвалось.              Существо склонилось к нему, и каждое движение было изощрённой игрой — смесью угрозы и совращения. Инкуб шагнул ближе — нет, не шагнул, — скользнул, будто пролетая, как будто воздух его не касался. Феликс слышал о существовании демонов, способных вселяться в людей, уже давно по деревне ходили слухи, что поблизости обитает чудовище, но он не догадывался, что встретится с ним лицом к лицу. Оболочку, которую он носил, была чужой и такой любимой одновременно. Феликс узнал бы Чанбина даже в кромешной тьме — по изгибу подбородка, по манящим губам, к которым ему всегда хотелось прикоснуться. Только вот сейчас эти губы были чуть приоткрыты, влажные, и дышали слишком глубоко, чересчур живо, чересчур чувственно.              Феликс пытался говорить, но язык словно прилип к нёбу. Он лишь сглотнул и попятился, при этом до боли выгибая шею, чтобы не отводить глаз. Это не ускользнуло от внимания Инкуба, внутренне он ликовал и продолжил сверлить его взглядом.              — Ты боишься? — спросило существо, и голос его звучал почти… Нежно.              — Нет, — прохрипел Феликс. Это было ложью. Он боялся до онемения, до тошноты.              — Зря. Я бы на твоём месте боялся. Но не меня, — он склонил голову набок, как зверь, заинтересованный новой игрушкой. — Себя.              Свет медленно угасал — осталась только бледная розовая аура вокруг фигуры напротив. Инкуб остановился в полушаге. Феликсу показалось, будто между ними воздух нагрелся, стал плотным, липким.              — Он… Здесь. Я всего лишь… Впустил себя в его тело, он позволил ненадолго. Он ведь тебя любит. Вот я и здесь, считай меня вашим Купидоном, с одним лишь отличием, — слабый смешок, вызывающий панику, сорвался с губ Инкуба. — Я убью его, если ты не выполнишь несколько моих незначительных просьб, — существо обошло его вокруг и провело по телу тонким хвостом, касаясь покрасневшей щеки. — Да-да, убью твоего Чанбина.              Имя — оно прозвучало как плеть. Феликс едва не дёрнулся, горло свело. А Инкуб лишь усмехнулся, всё его нутро горело озорством, он думал, что таким образом соединяет судьбы и создаёт счастливые пары, перед этим поразвлёкшись в теле одного из них. Как же он может стоять в тени, когда два одиноких сердца никак не решаются на признания? Тут в ход идут манипуляции и угрозы. Тем не менее он считал себя героем, достойным признания и восхищения, ещё ни разу ему не отказывали и не откажут снова.              Он подошёл ближе, с интересом рассматривая лицо Феликса. В глазах — огонь. Нереальный, нелюдской. Феликс попятился.              — Отдай его, — выдавил он. — Верни Чанбина, что за бред ты несёшь?              Инкуб усмехнулся.              — Я мог бы. Но не бесплатно. Знаешь, что он чувствует? Боль. Страх. Я держу его, как ты держишь во рту свой язык. И я могу его… Разорвать. Изнутри. А может, он ничего и не чувствует вовсе, хочешь узнать?              Феликс побледнел.              — Не трогай его…              — Тогда заплати, — существо провело пальцами по своей груди, медленно разрывая рубашку. — Телом, желанием, похотью. Своими фантазиями. Одиноким ублажением со срывающимся с губ именем.              Феликс сжал кулаки. Он чувствовал, как сходит с ума. Это был Чанбин — снаружи. Его тело, его лицо, его запах. И всё же — не он. И всё же — всё, чего он когда-то хотел.              — Ты отвратителен, — прошептал он.              Инкуб лишь наклонился и оказался напротив лица.              — Но ты не сказал «нет».              Демон всё ещё не касался его напрямую, но его присутствие ощущалось так, будто в комнате стало на десять градусов жарче. Он начал обходить Феликса вокруг, рассматривая, цепляясь взглядом за привлекательные черты молодого человека. С каждым шагом приближения он не наступал, а подминал под себя пространство, словно оно принадлежало ему и всегда принадлежало. Феликс с трудом сглотнул.              — Ты ведь знаешь, — прошептал Инкуб, глядя в упор, глазами Чанбина, голосом Чанбина, но с каким-то звериным хрипом внутри. — Я мог бы просто взять. Это несложно. Люди ломаются, если правильно дёрнуть за нити.              Он снова прошёлся взглядом по Феликсу.              — Но это было бы скучно, не так ли? Ты ведь и так на грани. Ты дрожишь не от страха. От нужды. От вины своих потаённых желаний. От голода.              Феликс сжал зубы, отвёл взгляд. Он чувствовал, как пульс грохочет в висках. Внутри всё трещало по швам, будто его разрывает от всего этого, слишком внезапно его желание побыть наедине со своими мыслями превратилось в шантаж, он даже не понимал, чего хочет существо.              Он завуалированно истязал его, намекая на что угодно, он же может попросить его пройтись по раскалённым углям или наглотаться ядовитых ягод, но, разумеется, то, как показательно соблазнительно вёл себя демон, давало ему некую догадку, чего же от него действительно хотят. Он хотел, чтобы это прекратилось. Он хотел, чтобы всё было не так, чтобы это было романтично и по обоюдному желанию, а не на грани жизни и смерти, но мысль эта начала подогревать интерес.              Он не хотел, чтобы это прекращалось.              — Я не…              — Не хочешь? — Инкуб сделал шаг, его поведение начинало сводить с ума, рассудок покрывался мглой, и в темноте очень хотелось верить, что это настоящий Чанбин сейчас флиртует с ним и пожирает глазами. — Тогда почему стоишь? Почему не бежишь?              — Потому что я… — голос сломался, лицо залилось краской смущения, сопротивляться манере демона не представлялось возможным. — Потому что он… Это его тело.              — Ах, вот оно, — усмехнулся Инкуб, подходя почти вплотную, глядя на Феликса с ленивым восторгом. — Самое вкусное. Он никогда не был твоим. Даже не догадывался, как ты смотрел на него из тени, как захлёбывался мечтами, жалкий в своей тишине. А теперь? Почувствуй. Всё — дыхание, тяжесть, напряжение в руках… Каждый грамм желания, о котором ты только мечтал. Я бы назвал это даром. Но ты, кажется, всё ещё в отрицании?              Феликс отшатнулся, дышал быстро, как будто только что вынырнул из-под воды.              — Это… Это не правильно.              — О, скажи это громче, может, наконец сам поверишь, — прошептал Инкуб с усмешкой, наклоняясь ближе. Его голос тянулся, как капля мёда на языке. — А пока ты играешь в добродетель, он… Страдает. Его разум тонет, заперт в теле, которое теперь слушается меня. Он кричит, Феликс. Кричит так, что, будь ты чуточку честнее с собой, услышал бы. И хочешь знать, что остановит боль?              Феликс поднял глаза. Внутри всё разрывалось, не соглашайся, не поддавайся. Но голос Инкуба проникал туда, где нет слов и здравого рассудка. Где желания древнее, чем стыд.              — Только ты. Только если позволишь. Только если примешь. Добровольно. Я отпущу его. Облегчу всё. Сниму всё. Но ты должен хотеть.              Пальцы коснулись его подбородка, и всё тело дернулось, как от удара током. Это была не боль. Это было… Чувство, которое он прятал слишком долго. Феликс закрыл глаза, голова склонилась вперёд. Он дрожал, весь в сомнениях, как загнанный зверь.              — Если я это сделаю…              — Он выживет. Он очнётся. И самое приятное — не вспомнит ничего, ни меня, ни тебя. Ни того, чего ты сейчас хочешь сильнее воздуха.              Феликс молчал. Он не мог спорить — с кем? С этим голосом, с этим лицом? Оно принадлежало Чанбину, но за ним стояло нечто чужое, холодное и слишком сильное. Глухой, дрожащий выдох сорвался с его губ. Затем глухой, сломанный выдох:              — Тогда… Не отпускай меня. Пока не закончишь.              Он не помнил, как подошёл ближе. Тело двигалось само, легко, будто так и должно быть. Медленные шаги разрывали пространство между ними, оставалось всего несколько десятков сантиметров. Инкуб ждал. Не как хищник — как подарок, который разворачиваешь очень не спеша, чтобы не поторопиться узнать, что же внутри.              — Сними, — тихо сказал он, не прикасаясь. Голос был низким, шелестящим. — Только то, что ты сам хочешь снять.              Феликс замер. Его пальцы дрожали у верёвочек, каждая — как шаг над пропастью.       Он снял льняную рубашку с плеч, широкий ворот оголил слегка загорелую кожу после их похода к реке несколькими днями ранее. Потом медленно спустил её на грязный песок. Его кожа вспыхнула холодом в пустоте вокруг, ночь казалась одновременно ледяной и слишком жаркой.              Инкуб следил за каждым движением — глаза горели, но он не двигался. Не торопил, лишь наблюдал, как кто-то добровольно подчиняется — не из страха, а из того, что больше страха.       — Хорошо, — сказал он с видом того, кто только что выиграл спор, результат которого знал с самого начала. Он слегка склонил голову, будто давая приказ. — Теперь… Ко мне.       Феликс подошёл ближе, чувствуя, как дрожь пронзает его от пяток до шеи. И только когда их тела почти соприкоснулись, Инкуб поднял руку — и не притронулся, а лишь провёл пальцами по воздуху вдоль его груди.              — Чувствуешь? Ты теперь часть его. Через меня, через это. Ты будешь помнить не прикосновения, а то, как смотрел я. Что говорил. Каждое слово — твоя команда. Ты сделаешь всё, потому что хочешь.              Феликс не ответил — он опустился перед ним на колени. Медленно. Будто во сне. Покорность в каждом движении. Не ради удовольствия, а ради того, чтобы он жил, Чанбин. Он делал это ради него. И из-за него. Инкуб вздохнул — почти с теплотой.       — Хорошо. Начни с поцелуя. Не торопись. Покажи, как сильно ты хочешь быть рядом. Как будто ты — последний, кто помнит, кто он такой.              Его губы прикоснулись осторожно. Неумело — почти испуганно. Как будто он касался чего-то запретного, чего-то ценного и в то же время — проклятого. Инкуб не пошевелился. Только закрыл глаза.       Руки дрожали, он никак не мог сконцентрироваться, первый раз всегда слишком волнительный, но он даёт поблажки, ошибаться не страшно, страшно не попробовать. Феликс попытался успокоить дыхание и снова примкнул к головке. Она была странная на вкус, солоноватая, но именно такая, какой он готов ощутить в себе, ведь она принадлежала именно Чанбину, и не важно, что сейчас не сам Чанбин получал удовольствие, а сущность в нём.       Он решил действовать, его движения были нежными, неосторожными, но искренними, чем и питался Инкуб. Феликс целовал головку, постепенно обхватывая её губами, искусанными от волнения, но чем дальше он заходил, тем сильнее у него подкашивались ноги, он боялся упасть, хотя и стоял на коленях. Глаза закрыты, руки начали оглаживать чужие бёдра, а в голове лишь одна мысль: «Вдруг это сон и у меня сейчас лихорадка?» Но он не останавливался, вбирал всё больше и больше крупный член, пока он не коснулся стенки горла и на рефлексе не закашлялся.              — Не спеши, — шепнул демон. — Ты не спасаешь его. Ты узнаёшь его. Заново. И да, через меня.              Феликс почувствовал, как замирает сердце. В этом теле, которое он едва осмеливался тронуть во сне, было столько узнаваемого: тёплая тяжесть дыхания, невидимая дрожь мышц, изгиб губ, который он раньше мог только краем глаза ловить. Он погрузился в свои мечты, которые теплились в душе и не представлялись возможными. Теперь — всё это принадлежало ему. Хотя бы на миг, даже в таких обстоятельствах. Вдруг всё закончится лишь на сне и больше никогда не повторится, страх чёрной кошкой закрался в его душу.              Он поднял глаза.              Инкуб смотрел на него с выжидающей мягкостью. Глаза Чанбина. Но взгляд — другой. Спокойный, властный, почти снисходительный. Феликс прервал зрительный контакт и продолжил, старательно вбирал член, обхватив чужие бёдра уже грубой хваткой. Интересно, понравилось ли бы это настоящему Чанбину? Было бы ему приятно? Он ведь может никогда не узнать об этом, ведь, какова вероятность, что демон не лжёт, и Чанбин тоже испытывает какие-то чувства к нему. Может, Инкуб решил повеселиться с ним и получить удовольствие, зная, что Феликс не откажет и сделает всё, чтобы спасти его. Но всё же верить ему хотелось, он ведь не сможет теперь спокойно смотреть на Чанбина после этого, эти образы всегда будут возвращаться, когда он будет видеть его. Тело отзывалось, губы обхватывали ствол всё крепче и всасывали головку в стремлении овладеть Чанбином хоть ненадолго.              — Хочешь большего, — произнёс он, почти как утверждение. — Позволь себе. Ты уже здесь. Ты уже принял. И я не двигаюсь. Я весь в твоих руках.              Феликс вздрогнул от этих слов. Он понимал, что именно в этом и была ловушка — в чувстве власти, которое было у него лишь внешне. Потому что каждое его движение направлялось словом. И он хотел этого. Хотел, чтобы кто-то решал за него.              Он провёл руку между ягодиц Чанбина и нащупал кольцо мышц, горячее и влажное. Рот снова опустился на член, а пальцы начали плавные движения, надеясь растянуть дырочку, но из неё не прекращала изливаться пахнущая цветочным садом жидкость, липкая и тягучая. Феликс понял, что в растяжке Инкуб не нуждается, он вселился не только в разум Чанбина, но и изменил его тело, отрастил розовый тонкий хвост, создал все условия для получения наслаждения и подкупал этим ещё сильнее. Уже три пальца были внутри, они заходили легко, как никогда не получалось у него самого, когда он оставался наедине с собой, наивно представляя вместо своих пальцев член Чанбина. Феликс мечтал, чтобы Чанбин взял его, чтобы с приятной болью погрузился в него членом именно таким, каким он себе представлял. От этих мыслей слегка закружилась голова, и сам того не замечая, он ускорил движения, заглатывая всю длину и задыхаясь, пока пальцы нагло трахали горячую дырочку Инкуба. Влажные стенки так соблазнительно обволакивали их, что хотелось большего.              И раз уж существо приказало позволить себе большее, то уже не под страхом смерти, а от желания он не хотел сдерживаться. Влияние похотливого поведения оказалось гипнотическим, он открыл в себе новые грани. То, что так долго томилось в нём, наконец могло превратиться в реальность, и, если Инкуб хочет, чтобы Феликс изучил Чанбина и получил удовольствие, он это сделает.              Он поднялся с колен, не выпуская член из руки, провёл губами по груди, по шее осторожно, дрожал от желания, даже когда горел от стыда.              Инкуб проговорил мягко, прерываясь на стоны:              — А теперь коснись меня — так, как будто это твоя последняя ночь с ним. Не с демоном, а с ним. С тем, кого ты любишь, даже если никогда не говорил этого.              Феликс вдыхал срывающимся ритмом. Руки дрожали, но двигались. Он слушался. Он вёл — но чувствовал, как будто следует за чьей-то волей. Под пальцами были мускулистые плечи, переходящие в грудные мышцы, подрагивающие от его прикосновений. Розовые горошины набухли, стали твердыми и ещё более привлекательным. Феликс не удержался и провёл языком по одной из них, обводя вокруг. Он прикусил кожу рядом, оставляя покрасневшие отпечатки и аккуратные следы от зубов. Рукой он сжал мышцу, чтобы вобрать в рот больше, другой он продолжал массировать головку члена, не перестающую истекать тягучей смазкой.              Инкуб запрокинул голову и выдохнул:              — Вот так. Смотри. Ощущай. Ты всё делаешь правильно.              Инкуб пригласительное обнажил нежную кожу шеи Чанбина, оголяя и подставляя под поцелуи и укусы, которые чередовались один за другим, пока его рука не нашла пах Феликса, намокший от возбуждения. Ухмылка окрасила его лицо, дьявольская и довольная работой. Существо отошло буквально на один шаг, а на лице Феликса уже было недоумение. Но хвост Инкуба быстро справился со штанами Феликса, пока он сам шёл в сторону дощатой стены. Он опёрся одним коленом на лежащий рядом стог и хвостом поманил ближе.              — Ты знаешь, что нужно делать, — он завёл руку за спину, оттягивая одну половинку, собственное розовое свечение подчёркивало, что между ягодиц слишком мокро, чтобы это могло не быть использованным.              Еле слышными шагами Феликс подошёл ближе, но теперь и в его глазах горел огонь, он принял свою роль, понял, что, несмотря ни на что, он ведомый и он действительно готов сделать всё, о чём его даже безмолвно попросят.       Он провёл по внутренней стороне чужого бедра, собирая смазку, она пахла слишком соблазнительно, слишком сладко, словно нектар, и он не сдержался. Он опустил палец в свой рот, пробуя на вкус, и глаза его стали сплошным молоком, зрачки уплыли в своё дальнее плавание. Ему было мало этого незначительного глотка, ему хотелось выпить весь сок до дна.       Феликс снова оказался на коленях и прижался к истекающей дырочке, которая не прекращала сужаться и расширяться под движением его языка. Он втягивал колечко, жадно глотая каждую каплю и раздвигая половинки ещё шире, и боролся с желанием оторваться от этого сочного источника, чтобы поскорее ощутить себя внутри не только языком.       Нектар стекал по подбородку, он испытывал какую-то невероятную жажду, которую невозможно было утолить. Руками он продолжал раздвигать половинки, после чего на мягкой коже оставались полумесяцы от ногтей. Одну руку он опустил на свой член и не смог сдержать мычащий стон прямо в дырочку, заглушающую звуки удовольствия. Феликс зажмурил глаза и пытался не кончить даже от дырочки, припадая к сладкой, готовой на все заднице. Он хотел насладиться вдоволь и, через несколько десятков секунд услышав громкий стон, отпрянул.              — А ты умеешь удивлять, — хмыкнуло существо. — Довёл Инкуба до оргазма раньше себя, может, и не возвращать тебе Чанбина, оставить себе, чтобы ты ублажал меня с таким же рвением.              — Ты не посмеешь, ты демон, это твоя сделка, — Феликс поднялся с колен и приставил член к кольцу мышц. — Ты приказал, я выполняю, ты тоже должен исполнить свою часть догово-ора…              Вся уверенность Феликса тут же распалась на части, его речь сбилась. С каждой секундой ощущения накрывали метеоритным дождём, будто небеса обрушивались прямо в его грудную клетку. Дыхание срывалось, дрожь пробегала по спине, а в животе тянуло болью, похожей на наслаждение. В его сознании вспыхивали образы — как Чанбин смотрел, как говорил, как не дотрагивался, боясь навязаться. И от этого было хуже. Потому что именно так он влюбился.              Член полностью обхвачен жаром, влажным, принимающим, он никогда не мог себе представить, что будет брать Чанбина сам, он грезил о том, чтобы тот нагнул его где-нибудь в глухом лесу, где он сможет не сдерживать стоны, но эти ощущения... Это было что-то настолько неземное, что становилось даже плохо от яркости эмоций. Ведь вопреки своим фантазиям, брал он, мог позволить себе всё, слететь с катушек, даже сделать больно, ведь Чанбин всё равно ничего не вспомнит, и на теле не останется следов.              Теперь — это тело. Этот голос. Этот взгляд, чужой и родной одновременно. Он чувствовал себя грязным и свободным, униженным и окрылённым. Он терял контроль, и в этом было то, чего он не находил в снах, в мечтах, в реальности. Чанбин — или то, что было Чанбином, стал для него центром гравитации. Целая вселенная, дарившая самые яркие эмоции одним только присутствием, а теперь смывавшая его волной, с головой, с сердцем, с телом. Он растворялся. Он отдавался. И, может быть, даже просил. Снова просил, чтобы это не прекращалось, чтобы момент длился вечно.              Его руки с практическим животным остервенением пытались оказаться на каждом участке тела Чанбина, пометить и оставить следы, чтобы тот хотя бы отдалённо, но помнил, что произошло этой ночью. Он врезался в него с жадностью, с горячим пылом, выбивая из Инкуба непрекращающиеся стоны. Тело было словно под воздействием сильнейшего адреналина, он двигался резко, прерывисто, звуки шлепков отскакивали эхом от стен пустынного ангара и сливались с тяжёлым дыханием обоих, готовых погрузиться в освобождающую негу.       Феликс хотел насладиться каждой секундой, каждым мгновением этой ночи, впитать в себя воспоминания и ощущения. Он судорожно перевернул Чанбина спиной к стене и впился в чужие губы, кусая и сразу же зализывая ранки, упиваясь стонами и надеясь, что когда-нибудь услышит их уже от настоящего Чанбина.       Инкуб поднял ногу и закинул её на талию Феликса, приглашая снова войти в него, он обхватил его шею и прижал к себе ещё ближе. Его член тёрся между их телами, а ногти вырисовывали узоры на нежной коже. Они оба отдавались этому с головой, едва ли не крича друг другу в поцелуй, их расщепляло от удовольствия. Феликс не знал, где заканчивается Инкуб и начинается он сам. Не знал, сколько в этих звуках его собственного желания, а сколько — навязанных правил игры. Но он знал одно: он не хотел, чтобы это заканчивалось. Потому что, какой бы лживой ни была эта ночь, сейчас он чувствовал себя живым.       В ангаре смешались их запахи, сладкий аромат цветочного сада и пот, стекавший ручьями от бешеного ритма, переходящего в марафон. Феликс, наверное, запомнит это навсегда, запомнит этот запах секса, который бил в нос и никак не давал привыкнуть к нему. Член Инкуба, зажатый между ними начал подрагивать, было настолько мокро, что казалось вот-вот они упадут, не удержавшись на ногах. Демон снова окунулся в пропасть оргазма, впиваясь в изящные плечи Феликса, разрывая кожу и сжимаясь вокруг его члена.              Феликс навалился на тело Чанбина и кончил неконтролируемо ярко, вырывая из груди последний гвоздь стыда и сомнений, окончательно принимая себя. Он не стал другим. Он просто наконец встретился с собой. Без иллюзий, без масок, без необходимости быть правильным. Мир за окном был всё тот же. Но внутри — появилось пространство. Для желания. Для силы воли, уверенности и смелости.              Когда тела обмякли и разъединились, в ангаре наступила глухая тишина. Сквозь щели в стенах просачивался тонкий свет, едва различимый, рассеянный, словно чужой. Воздух был тёплый, застоявшийся, и всё вокруг казалось нереально тихим, как будто мир замер, не желая мешать.              Они стояли друг напротив друга, на достаточном расстоянии, чтобы не касаться, но близко настолько, что напряжение между ними было почти физическим. Феликс тяжело дышал. Его грудь поднималась и опускалась быстро, будто он только что пробежал не меньше километра. Он не отводил взгляда от сущности, что ещё минуту назад владела пространством безраздельно.              Инкуб выпрямился, будто стряхнул с себя остатки чужой кожи. В глазах насмешка. В голосе спокойствие, от которого внутри всё ещё сжималось.              — Ты порадовал меня, — сказал он, лениво склонив голову на бок. — Ты ведь мог сопротивляться дольше, сделать из этого трагедию, но ты выбрал удовольствие. Это был верный ход.              Он сделал шаг навстречу, плавно, словно проверяя, останется ли Феликс на месте. Тот не двинулся.              — И в этом ты стал интереснее, чем я думал, — продолжил Инкуб. Его голос будто катился по полу между досками, скользил вдоль стен, проникал под кожу. — Ты не бежал, ты остался. Захотел.              Феликс не ответил. Он стоял, сжав кулаки, пока взгляд не предал — ни страха, ни стыда, только растерянное молчание.              — И что с Чанбином? — почти безнадёжно наконец спросил он, натягивая одежду.              Инкуб рассмеялся — негромко, грудным звуком, как будто знал этот вопрос заранее.              — Сделка была простой. Я получаю, что хочу, и вы оба остаётесь целыми. И, смею заметить, стали даже немного… Ближе, чем прежде.              Он сделал ещё несколько шагов, оказываясь не вплотную, но в зоне, где уже можно было чувствовать чужое дыхание.              — Он будет в порядке. Уснёт. Проснётся. Может, с лёгкой головной болью, как от плохого сна. Может — с тоской по тому, чего не помнит.              — И ты не навредишь ему? — спросил Феликс, твёрже. Впервые голос не дрогнул.              Инкуб посмотрел на него так, будто видел что-то новое.              — Нет, — ответил он просто. — У меня… Нет интереса портить игрушку, которая теперь интересует тебя куда больше, чем раньше.              Феликс не знал, что отвечать на такое оскорбление в сторону любимого, но раз уж всё завершилось, то можно и потерпеть пару острот.       — А ты теперь вкусный. И уже не сломанный. Мне нравятся такие люди. Хочешь — зови. Но я сомневаюсь, что ты снова нуждаешься в чужой тени, чтобы найти себя.              Феликс смотрел прямо. Дыхание выровнялось.              — Это было неплохо. Для смертного, — Инкуб улыбнулся коротко, одними уголками губ.              И исчез, без звука, без света, просто растворился, но ангар теперь освещало не его сияние, а рассветные лучи такого же оттенка. Феликс позволил себе подумать о том, что теперь не сможет спокойно смотреть на рассветы.       В воздухе лишь остался запах старого дерева и чего-то сладковатого, будто палёный сахар. Феликс остался стоять в ангаре, один. С пульсом в ушах. С ясностью в груди. Он закрыл глаза и впервые за долгое время… Просто вдохнул.              

***

             Чанбин проснулся в рубашке, прилипшей к спине от пота. Комната была уже залита мягким светом — утро, раннее, ясное. Но внутри него было нечто тягучее, словно он плыл сквозь ночь до самого рассвета.              Он сел медленно, будто каждое движение отзывалось в мышцах — неприятно, но терпимо. Как после напряжённого рабочего дня у отца в лавке или… Чего-то другого. Тело ныло. Особенно спина, плечи, шея.              Чанбин прошёл в основное помещение дома, где царили тишина и покой, выпил воду прямо из кувшина и вышел на порог, наблюдая за рассветными лучами, начинающими нагревать воздух. Слабый ветерок заставлял рубашку развеваться и охлаждать разгорячённое тело, даря лёгкость. Недалеко от их временного жилища было поле, то самое с одиноким ангаром на пригорке.       Он увидел, что кто-то неуверенно и озираясь по сторонам вышел и закрыл за собой дверь. Фигура была отдалённо знакомой, и он узнал в ней Феликса, который направлялся в сторону деревушки. Было видно, что он шёл в задумчивости, не замечая Чанбина, вышедшего ему навстречу. И тут в мыслях возникли образы, голова закружилась, и он услышал тихий голос:              — Не благодари.              Голос исчез до того, как Чанбин успел что-либо понять, но к этому моменту Феликс уже оказался рядом, проходя мимо и не обращая никакого внимания на него, ведь смотрел на медленно плывущие облака. Чанбину захотелось привлечь внимание друга, к которому теперь неизбежно тянуло, и куда сильнее, чем раньше. Он решил окликнуть его, но тот не реагировал, поэтому Чанбин решил подойти к нему сам. Он нагнал его буквально в нескольких шагах от дома Феликса, отчего парень вздрогнул, но когда увидел того, кто вырвал его из мыслей, взгляд смягчился.              — Доброе утро, — Чанбин почесал затылок. — Не хотел напугать.              — Всё в порядке, ты чего не спишь? — поинтересовался Феликс, надеясь, что эту ночь он провёл в своей кровати, а Инкуб лишь принял его обличье, но тут на глаза попался след собственных ногтей на шее, и голос затих.              — Да выспался, но, знаешь, я тревожно спал.              — Надеюсь, тебе не снились кошмары.              Чанбин решил промолчать, ведь с каждой секундой нахождения рядом с Феликсом образы из его сна становились всё ярче.              — Мне пора, скоро нужно будет идти работать, будет сложный день, — не дождавшись ответа, сказал Феликс.              Но когда он уже уходил, Чанбин сказал:              — Слушай… Странный сон был сегодня. Ты там был. Мы…              — Что? — Феликс обернулся.              Чанбин нахмурился, будто пытаясь подобрать слова и скрывая смущение.              — Не важно. Забудь. Бред какой-то. Ну, увидимся?              Он ушёл, оставив Феликса в тени деревьев его дома. И вдруг Феликс понял, Инкуб его обманул: ничего не забыто. Просто глубоко спрятано. Ждёт своего часа или второго шага. Он остался стоять, один, с новым страхом и с новой надеждой — опасной, дарящей уверенность и сладкой.       Мысленно он поблагодарил Инкуба за то, что тот оставил Чанбину воспоминания, превратив их в сон, после которого они уже не смогут поддерживать лишь дружеское общение. Впереди долгая история, начало которой произошло в следующий вечер, когда Чанбин подарил ему флакон ароматического масла, и запах у него был тот самый — запах цветочного сада…