Всего лишь жалкие осколки

После возвращения Джона, причем только его одного, без Лололошки, начался какой-то  непонятный кавардак. Команда спасателей места себе не находила, пыталась хоть что-то выпытать у того единственного, кто был виновником и мог что-то знать. Вот только сам этот виновник чувствовал себя еще хуже. Он был абсолютно без понятия, где и как ему находить свое альтерэго, как ему просто быть. И это осознание своей беспомощности, связанности по рукам и ногам без возможности прийти к тому, кто стал искренне так дорог, хотя бы просто узнать, в порядке ли он и где находится, убивало изнутри великого гения. Он ведь сильный, он ведь гений, он ведь Первый в конце концов, хоть и опосредованный, он должен был что-то сделать. Однако с того момента, как во временной пустоши их отделило, все что он мог, это прокручивать в голове те несчастные последние слова, сказанные Лололошке в тот последний миг. «Стой! Ты бежишь не туда!» На этом все. Буквально все. Откуда ему было знать, зачем и куда побежал этот…этот…Даже слов на него не хватало! Хотя скорее язык не поворачивался гадости ему говорить, особенно потому что он понимал, что это было не специально и винить Ло попросту бессмысленно. Но все ведь могло быть хорошо, все должно было быть хорошо, так какого черта, почему все пошло не по плану?! Почему он в этой чертовой Алотерре с этой компашкой бесполезных идиотов один?!  И, признаться честно хотя бы самому себе, ведь больше никому этого он не скажет…Междумирец винил и себя, ведь правда именно из-за него все это началось, и он должен был предусмотреть, что все не могло быть так гладко. Почему каждая его малейшая ошибка обходится ему так дорого? Это судьба таких гениев как он, или конкретно его судьба просто не любит? Впрочем, в судьбу то Джон и не верит, вот только может что-то да есть, что мешает ему, но если это вдруг судьба, то вкус у нее явно плохой, раз он ей не понравился. Хотя единственное, чего он сейчас хотел, это вернуть своего…Напарника? Друга? Брата? А может вообще эдакую любовь всей жизни, о которой пишут только в сказках для детей? Как бы там ни было, плевать, главное просто вернуть обратно и снова увидеть этот не угасший даже после всех приключений и потрясений живой блеск голубых глаз, скрытых обычно под очками. Все стало хуже, когда его собственное состояние так пошло дальше под откос, словно это влияние какое-то, все больше давившее на него. Конечно от остальных из эдакой компании героев спасителей он все скрывал, вот только от себя то не скроешь.  Джон Дейви Харрис, человек, у которого все было под контролем, который любил много болтать и делать несуразные глупости, которому словно на все плевать и лишь бы побаловаться как непослушный избалованный ребенок, чувствовал словно сходит с ума. Собственный разум местами начал предавать его, отчего он мог вдруг выдать вслух то, что не должен был, даже во сне все хуже чувствовал окружающую его реальность, а в попытках раздумий в голову иногда тонкой ужасно неприятной и душащей иглой, с сильным нажимом колющей в самое сердце и душу, закрадывались мысли о бессмысленности и бесполезности всего этого, даже пару раз вызвало истерический смех, отчего возникали сомнения в его эмоциональной стабильности. Конечно, это даже звучало как безумие, но сам факт, что такие мысли в принципе вдруг начали появляться в его голове, его ни капли не радовал. И, как своеобразный бонус, физическое состояние подкашивалось вне зависимости от него самого. В какие-то моменты он чувствовал, словно силы от него уходят, причем как магические возможности лишь больше, так и физические впридачу, а в груди спирает и болит, как в приступе инфаркта, затем и кашель с головной болью, противно отдающей в виски, словно у него могла быть на фоне всего этого еще и простуда. Конечно, такие мелочи как вирусные или бактериальные заболевания ученому не грозили, но с этой чертовщиной он ничего не мог поделать. Впрочем, проявлялась она эпизодически, но не равномерно и все чаще давала о себе знать, а лекарства, магия, вообще ничего не помогало. И скрывать это от эдакой команды спасателей было не так просто, они уже в скором времени начали странно на него поглядывать, пожалуй даже с беспокойством. Но их жалость и волнение ему к черту не сдались, поэтому на любые вопросы каждый получал ответ в виде того, чтоб шли они далеко и надолго. Единственно, Джон чувствовал, словно внутри него какая-то часть постепенно неумолимо угасала и умирала.

***

Нет, нет, нет. Все было так очевидно, а он этого не понимал. Как вот не понимал, что это из-за его связи с Ло такие мучения? Почему понял только когда уже начал не просто кашлять, а через боль в грудной клетке и жжение в горле выкашливать черный дым, который оказался скинтонитом? Неужто это из-за того, насколько они далеко друг от друга? Или его состояние уже настолько подкосилось, что даже такое до него туго дошло? Он ведь чувствует, прекрасно чувствует на себе страдания другого, вот только легче от этого факта не становилось. Ведь он же ничем не мог помочь, не мог воспользоваться этой связью, лишь без толку также мучаться и также…умирать? Нет, вот это уже невозможно, он сильный, и Лололошка не слабак. Изначальный Первый ведь обязан быть в порядке, не слабак же какой, вот только откуда тогда все эти симптомы и почему они не проходят? Тревога тарабанила в голове и груди, к горлу снова подкатывал ком, а дышать становилось труднее. И это даже не проблемы с физическим состоянием организма, а проявление сильного ментального напряжения. Хотя теперь междумирец даже не сможет точно сказать, это его собственное напряжение, вызванное, откровенно говоря все также одному только самому себе, назойливо крутящимися в голове переживаниями, напоминая кучку мух, жужжащих у самого уха, или опять воздействие связи.  А стоило ему просто погрузиться в сон, как все больше вышло из под контроля. Он видел сон, конкретно обычный сон, которым не мог управлять. Хотя нет, определение неверное, это был самый настоящий кошмар. Кошмар, где он сидел в темной холодной пустоте с копьем, до безумия похожим на копье Отца и приставленным к груди Лололошки, в своей собственной руке. И сидел прямо на нем, мелко подрагивающими пальцами сжимая оружие и глядя на его слабую, но такую искреннюю и радостную улыбку.  – Рад тебя видеть, Джон. Можешь убить меня? Я так устал…Прошу тебя Тихо и расслабленно выдохнул демиург, глядя на напряженного Джона, который всеми силами хотел прекратить это, выкинуть проклятое копье куда подальше, не слушать это нечто, которое просто не могло быть реальным его Лололошкой, встать и вообще развеять все, вернув контроль над своим разумом и сном. Однако ничего не получалось, даже тело в этом пространстве не хотело его слушать и под контроль нормально давалась лишь речь. – Не неси чушь…Настоящий в жизни бы так не сказал, я это знаю С усмешкой, держась как можно более уверенно и твердо, ответил кареглазый. Правда пальцы рук только сильнее задрожали, особенно когда руки сами, не поддаваясь его контролю, приподняли копье, делая замах, а губы сжались в тонкую линию. Даже взгляда отвести не получалось от лишь шире расслабленно улыбнувшегося альтерэго, словно все в порядке, а темнота и холод пространства вокруг только больше давили, вызывая легкие мурашки по телу. Но они так претили, все здесь сейчас так претило, что начинало тошнить. – Спасибо тебе, Джон…За все. И прости Проигнорировав слова Харриса, также тихо и вымученно продолжил Лололошка, ни капли не дернувшись. А в следующий момент…Резкий удар. Копье с силой вонзилось в грудь, четко в самое сердце, не вызвав даже предсмертного крика или попытки спастись в последний миг, ничего. Лишь безмолвная давящая тишина и все та же улыбка.  Еще свежая теплая кровь стекала с открытой раны, впитывалась в одежду на уже бездыханном теле и пачкала такой же темный пол пространства. Капли алой жидкости попали и на белоснежный костюм, марая и тем самым портя его идеальность, на так и не переставшие дрожать пальцы, против воли сжимавшие оружие, которое руки даже не вытащили из тела. Вместо этого, с чавкающими звуками, громким эхом отдававшимися по пространству, копьем стали грубо и безжалостно шерудить по открытой ране, нанося все больше повреждений и увечий на коже, внутренних тканях, мышцах, делая рану только больше и глубже и вызывая еще кровяные всплески, словно до этого мало вытекало. Взору ярко карих глаз, как бы ни хотелось зажмуриться, проснуться и не видеть этого никогда больше, из-за такого вскрытия открывались пробитая грудина, проткнутое насквозь не бьющееся сердце и даже часть легких, задетые орудием, также была видна. Хоть и для не знающего человека это выглядело бы больше как месиво с кучей крови и разбитой грудной костью, но он то разбирался в анатомии человека, поэтому прекрасно знал что, где и как.  Но вот было ли Джону от этого легче? Абсолютно нет. На самом деле ему обычно глубоко плевать на смерти других, как и вскрытие трупов и тому подобное, но видеть именно его, убитым собственными руками с все более обильным кровотечением и глубоким открытым ранением, было…К горлу подкатила тошнота, губы дрожали, не в силах вымолвить хоть что-либо, словно шею связали и сдавили колючей проволокой, тело казалось онемевшим, а во внутренностях словно что-то перекрутилось, отдавая дрожью и сжимающей болью во всем теле. Ну а в голове набатом звучало эхо чавканья плоти, от которого уже было плохо и голова начинала раскалываться.  Даже если те слова были сказаны действительно фальшивкой, даже если это тело не настоящее, и даже если это просто лишь его больная иллюзия, навеянная этим треклятым кошмаром, почему это не заканчивается?! Почему даже вернуть контроль над собственным телом, словно скованным цепью, и прервать этот глупый кошмар так тяжело, что невозможно? Он ведь не хотел все это видеть, сколь глупым бы ни был этот сон, просто не мог бессильно наблюдать. Но в один момент все прекратилось, повисла тишина, тело застыло, и междумирец на секунду подумал, что может теперь он возвращает себе контроль и скоро проснется. Впрочем, нет, собственное тело вне его контроля снова замахнуло оружие и с силой вонзило в ту же рану, на этот раз проткнув тело Лололошки совсем насквозь. И продолжило так яростно замахиваться, нанося множественные увечья на груди как по той же ране, так и возле нее, создавая новые. А крови, которой словно и так было мало все это время, из-за этого стало лишь больше, и от замахов выходила сильными всплесками, попало даже на щеку и оранжевую бандану ученого.  В глазах гения от становящейся все хуже и хуже картины, вот теперь точно походящей на месиво с ярко-красной кровью и пробитыми костями, защипало и в их уголках он почувствовал влагу, даже зрение немного размывалось. Хотя слезы не шли, они не стекали по щекам, оставались в глазах скапливающейся влагой, скрытые за очками с темной. В груди начало болеть все так, словно это ему разрывали сердце и грудную клетку на части, хотя у него это даже не от физической боли, и подкатил рвотный позыв, а из горла кое-как вырвался придушенный тихий хрип, хотя хотелось закричать изо всех сил.  Разве этого уже не достаточно? Разве не хватит? Сколько еще это будет продолжаться? Это твоя вина. Это твоя вина. Это твоя вина. Это твоя вина. Саша умерла по твоей вине. Лололошка пропал и умер по твоей вине. Ты мог постараться и лучше, мог спасти их, и ты это знаешь. Но ты ничего не сделал.  Наконец-то собственное тело вернулось под контроль, и из рук Джона мгновенно выпало оружие, уже и не очень похожее на копье Отца из-за багряных пятен, упав рядом с ними. Но вот сделать он больше ничего не мог, кошмар в его сознании все также не поддавался и ничего вокруг не менялось, и чувствовал он себя слишком плохо и отвратительно чтобы хотя бы встать или хоть просто прекратить так сильно дрожать всем телом. Лишь слегка согнулся и оперся одной рукой об грудь бездыханного тела его альтерэго, невольно прикрывая некоторые раны и пачкая свои ладони в чужой крови, хоть и конкретно на это ему было так все равно сейчас, а другой прикрыл рот, дабы сдержать едва не вырвавшийся наружу рвотный позыв. Но оторвать взгляда от ужасающего вида, раскинувшегося под ним, он все еще не мог, хоть и дышать уже становилось плохо, а по щекам все таки потекло пару слезинок, пусть они и исчезли как только попали на бандану. И даже сказать хоть что-либо не мог, наружу, стоило рвотному позыву пройти, с все той же болью в груди и горле вырвался только мерзкий кашель с черным дымом. Но так не должно быть, он ведь так кашлял только в реальности. Хотя, сон ведь и это может повторить, но ощущалось слишком реально.   А что в реальности? От этой мысли ученый сейчас понял, что все это время абсолютно не ощущал реального окружающего мира, и не знал, что происходит с телом. А если его кто-то обнаружил в таком состоянии?  Эти мысли сработали как глоток свежего воздуха и словно немного привели его в чувства, но в тот же момент он почувствовал вдруг присутствие позади себя и звук перезарядки пистолета.  Из последних сил повернув голову и посмотрев себе за спину, он увидел, как бы странно ни прозвучало, самого себя. Деловой костюм был идеально белый, никаких багряных пятен, как и на бандане и лице, никаких следов от слез, стоял уверенно и твердо, смотря через очки холодно и отчужденно, с пистолетом в руке, приставленным к его затылку. Все та же гробовая тишина, которую не нарушил ни один из них, а затем…Выстрел. Ты был обречен с самого начала. Эта привязанность, эта связь – это твоя погибель и твой же выбор, пойти по такому пути с пропастью в конце. Но сердцу ведь не прикажешь, не так ли, Джон?