Я делаю шаг

      Я сижу в наручниках в кабинете психиатрической клиники и жду доктора. Полиция Нью-Йорка хочет получить у мозгоправов заключение: безумный ли я самоубийца или обычный преступник.       Теперь, когда я опустился на землю, людские законы вновь обрели надо мной власть. Обвинения в вандализме, несогласованных акциях, нарушение общественного порядка, вторжение в частную собственность… Я это уже проходил в родной Франции, а потом в Австралии. Тогда всё обошлось штрафами и недолгим арестом, но в этот раз финал моей авантюры непредсказуем.       Вдруг психиатр спросит про моё детство, а я возьму да и ляпну, что не ладил с дядюшкой, и тогда мне поставят диагноз «маниакально-депрессивное расстройство». Или увижу медузу вместо бабочки на картинках с черными кляксами — мигом стану параноиком с эдиповым комплексом и шизофренией в обостренной стадии. Одна подпись доктора — и меня до конца жизни запрут в психушке.       Вслед за страхом ко мне одно за другим возвращаются остальные эмоции и физические ощущения: тревога, голод, жажда, раздражение. Я не спал больше суток, готов уснуть прямо так — сидя за столом с закругленными углами, под холодным искусственным светом ламп. Едва закрываю глаза, как вижу лица друзей — радостные и взволнованные. Как они? Фарлана с Яном сейчас тоже допрашивают в участке, а где остальные парни? Они успели сбежать? А как там Изабель? Бедняжка Иззи, наверно, натерпелась страху за меня, хоть и никогда не признается.       Психиатр наконец явился. Перед тем как за ним закрывается дверь, я вижу в коридоре рослого санитара, который привёл меня сюда, приняв из рук полиции. Если разговор с доктором не заладится, то этот же санитар проведет меня дальше вглубь здания — в палату с мягкими стенками, где, по мнению консервативных обывателей, самое место чудакам вроде меня. Ненавижу их всех.       Доктор подсаживается ко мне за стол. На бейдже, прицепленном к белому халату, читаю: «Гриша Йегер, доктор медицинских наук». Он поправляет очки, бросает на меня беглый взгляд и открывает папку.       — Мистер… — доктор подсматривает в документ, — Леви Аккерман?       Молчу.       — Вы хорошо понимаете по-английски? Я хочу задать вам несколько вопросов.       — Можно мне воды? — невежливо спрашиваю по-английски без акцента. В глотке дерёт от сухости, даже слюны не осталось.       — А как давно вы пили? — невозмутимо интересуется доктор Йегер.       Чувствую, как упрямство и гордость — столпы моего скверного характера — пробуждаются в уставшем теле. Никаких заискиваний перед властями не будет. Не для того я проделал весь долгий путь к своей мечте, чтобы выслушивать тупые вопросы.       — Вы знаете, что я сделал? Кто-то вообще способен на подобное? А вы спрашиваете у меня, как давно я пил! Вы что, псих?! Espèce d'idiot stupide avec une tête remplie de merde!       Доктор Йегер моргает в точности как уличный зевака, будто я закатил перед ним одно из своих представлений на высоте с жонглированием и балансированием на одноколесном велосипеде. Согласен, я могу удивить кого угодно, если захочу, но сейчас я абсолютно искренен в своем гневном негодовании. Когда поток ругательств на французском иссякает, доктор Йегер ещё с минуту смотрит на меня, затем поспешно делает запись на бланке, размашисто ставит подпись и протягивает мне.       — Вы свободны, мистер Аккерман. Всего вам доброго.       Теперь удивлен я. На листке короткое заключение: «Абсолютно вменяем. Очень хочет пить».       У меня вырывается смешок. Bravo, Docteur Jäger!       Вот только я не совсем свободен. Из здания психиатрической клиники меня выводят недовольные полицейские. Шутка доктора им не понравилась. Ещё бы! Теперь им придётся самим заниматься судебной волокитой и отгонять журналистов от участка, где меня неизвестно сколько продержат. Я представляю грядущие скучные допросы, бумаги, постные лица прокуроров, защитников, судей и… хочу умереть.       За короткое время пока меня ведут до полицейской машины, цепляюсь взглядом за августовское небо — пронзительно-голубое, без единого облачка, несмотря на недавний ливень. Воздух прохладен, ветер обдувает лицо. Насладиться мигом свежести после душных коридоров клиники мешает разноголосица журналистов, налетевших на нас, как стая чаек. Морщусь от вспышки фотоаппарата и криков.       — Мистер Аккерман, зачем вы это сделали? — в сотый раз за эти сутки спрашивают репортеры.       Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем…       Потому что могу!

__________

      Гром не грянул, гроза не разразилась, и я ступаю вперед, балансируя на фантастической высоте. Мои друзья блаженно улыбаются с крыш башен. Фарлан постоянно щелкает камерой — делает лучший снимок в своей карьере. Ян еле сдерживает радостный вскрик, но терпит — вдруг спугнет чудо. Дохожу до середины, опускаю шест и сажусь на трос, чтобы четче рассмотреть картину мира внизу: где стоят люди, кто из них заметил меня, где среди собравшихся мои сообщники, где Изабель. Это невозможно на таком расстоянии, но я отчетливо слышу её голос. Уверен: это она созвала толпу прохожих вокруг себя и указывает пальцем вверх на маленького человечка на проволоке, приговаривая: «Voici Levi, mon cher Levi! Il n'y a personne de plus courageux que lui!»       Если ради кого и стоит опускаться на земную твердь, то только ради моей Из.       Моя прогулка продолжается. Фарлан почти извёл всю пленку, когда на крышу северной башни поднимаются грозные стражи порядка. Пара полицейских быстро скручивают его и Яна, ставят их в наручниках на колени. Невозмутимо наблюдаю за возней, не забывая легко ступать по собственноручно проложенному мостику между жизнью и смертью.       Полицейские попались крутые. Оба — настоящие шкафы: ростом под два метра, широкие плечи, сильные руки. С такими шутки плохи. Повезло мне, что я не стою на крыше, а то тоже бы скрутили.       — Ты бы слезал, парень, а то ввяжешься в неприятности, — неуверенно говорит полицейский с дурацкими светлыми усиками.       — Только осторожнее, — добавляет его напарник. Он удивительно похож на главного героя комиксов про капитана Америку.       Я киваю им. Поднимаю шест над головой, кладу его себе на плечи и разворачиваюсь в другую сторону. Полицейские охают. На время покидаю их, намереваясь прогуляться до южной башни. Едва я прошел треть пути, как всё повторяется: полицейские сбегаются на крышу, хватают моих приятелей, а потом пялятся на меня с настороженным вниманием. Они понятия не имеют, что делать в такой ситуации. Всё, что они могут — лживо пообещать, что мне ничего не будет за мою выходку. Разумеется, я не верю и повторяю трюк с разворотом.       — Каков мерзавец! — летит мне в спину досадливый возглас и тут же восхищенное: — Во даёт!       На самом деле мои трюки — стандартная программа циркового канатоходца, ничего особенного. Пикантности номеру добавляет обстановка: почти полкилометра над землей и абсолютное отсутствие страховки. Шаг влево-вправо — гравитация сожмет меня мертвой хваткой и превратит в кровавую кашу. Но меня это не волнует. Я ушёл в иное измерение, где страх — табу.       Возвращаюсь к северной башне. Полицейские заставили Фарлана обратиться ко мне по-французски и попросить слезть. Я приближаюсь, до края крыши остается пара метров, и гляжу на смешные физиономии полицейских. Усатый смотрит на меня строго и серьезно, а «капитан Америка», кажется, ожидает от меня подвоха — правильно. Люблю балансировать на чужих нервах! Я глумливо переступаю вперед-назад, а затем и вовсе опускаюсь на одно колено, театральным жестом приветствуя, о нет, не забавных здоровяков в форме, а грандиозных гигантов, чье спокойствие посмел потревожить. Они смотрят на меня сотней зеркальных глаз; раздувают каменные легкие, их дыхание слегка колышет трос. Пока что башни-титаны благодушны и гостеприимны, чем я нагло пользуюсь: ложусь на металлический трос. Пусть башни потерпят присутствие наглого проходимца ещё немного.       Разбиться и упасть невозможно. Теперь в этом окончательно должны быть убеждены абсолютно все без исключения, кто стал свидетелем моей прогулки по небу. Может, у меня и крылья есть, просто сложены и так крепко прижаты к спине, что затекли до онемения? Этого даже я не знаю. Но что абсолютно точно — я счастлив и, балансируя в миллиметре от смерти, я посылаю улыбку небу, Господу и всему человечеству.       Фарлан кричит:       — Levi! Ces crétins ont un hélicoptère! Ils menacent de l'envoyer après toi!       Я мог бы ещё задержаться — чувствую, что башни, трос и мое мастерство меня не подведут, — но мне пора возвращаться. Бедолага Фарлан скоро охрипнет, а ещё меня заждалась Изабель.       Напоследок, оставив шест на канате, выпрямляюсь и складываю руки на груди. Ловлю взгляд полицейского с супергеройской рожей. Между нами завязывается молчаливый диалог:       — Не дури, спускайся, а то умрешь. Тебе некуда бежать.       — Похоже, что я боюсь смерти? Или, скажем, тебя?       «Капитан Америка» смотрит с уважением и смирением. На такого храброго мерзавца никому нет управы, и даже перед лицом смерти я такой, какой есть.

__________

      Прокурор предложил мне сделку: полная свобода в обмен на выступление для детей в городском парке. Что же выбрать? Тюрьма или развлечение сотни сопляков и их родителей? Жонглирование кеглями на высоте трех метров или перспектива гадить в ведро под присмотром сокамерника? Эх, сложный выбор.       На выступлении я впервые изменяю своему облику грустного клоуна. Вместо прорисованных черных слез на выбеленном лице — улыбка. Моя собственная, настоящая. Грим мне больше не понадобится никогда.       На празднике в первых рядах замечаю знакомые лица: доктора Йегера с семьей, полицейских в компании друзей и близких. Младший сын доктора Йегера напросился добровольцем для одного из номеров. Я проношу его на плечах, прогуливаясь по канату, и когда мы опускаемся, ребенка счастливее, чем маленький Эрен, в мире нет. Хотя визжать мне в ухо было необязательно.       В перерывах между номерами люди подходят, чтобы сфотографироваться, пожать руку, поблагодарить за вдохновение, дарят цветы. Все букеты я сразу же передариваю Изабель. Только одну ромашку, подаренную милой рыжей девочкой, затыкаю за ленту на шляпе. Аромат цветов привлекает насекомых. Когда я опять беру в руки шест на один его конец садится бабочка; она медленно складывает и расправляет хрупкие крылья. Я останавливаюсь, застыв на середине, терпеливо жду пока бабочка покинет шест. Она пролетает перед моим лицом, как яркий лепесток цветка, оборванный ветром. У меня возникает странное предчувствие, от которого радость, витающая в воздухе, блекнет.       Наш мир такой хрупкий, он постоянно балансирует на краю и, к сожалению, зло в нём обычно перевешивает. Шаткое равновесие мира может пошатнуть что угодно — даже маленькая бабочка. Предугадать, когда случится беда невозможно.       Я крепче сжимаю шест и делаю шаг, вперёд.