У хозяина болота

Непроходимые лесные тропы уже давно стали проходимыми. Правда, только им. Ибо не смеет сюда соваться здравомыслящий смертный. Сумасшедших в их деревне вроде как не наблюдалось. Поэтому Дадзай Осаму с уверенностью может сказать, что здесь он — совершенно один. Никто не может идти за ним по крутой еле видной тропе, извивающейся упорно вниз. Не может случайно хрустнуть ветка, помяться трава, будто от чьего-то шага совсем рядом. Не может мельком пронестись чья-то тень за деревьями сбоку. Зрение и слух напряжены до предела. Любой неестественный шорох, видение — всё подмечается пытливым умом, откладывается в сознании. Но горе в том, что только лишь подмечается и откладывается, а не пугает. Не заставляет с трясущимися от страха зубами вовремя развернуться и унести ноги, убежать прочь, без оглядки на страшное место. О, нет. Чтобы его, Осаму, напугали дешёвыми фокусами мелкой нечисти? Они, души неприкаянные, только и делают, что снуют туда-сюда, ища забаву и развлечение в запугивании несчастных путников. Увы, но даже такая приставучая нечисть знает: Дадзай тут — желанный гость. Завсегдатай, если надо. Здесь он почти даже свой. «Почти» — лишь потому, что, к сожалению, жив. Ноги по привычке останавливаются на полупрогнивших подмостках. В двух шагах — жадная трясина, сокрытая ряской. Сделаешь эти шаги, и болото тут же проглотит тебя, не заметив. Вытянутый ввысь дягиль зловеще нависал над осокой, верхушками прячась в утреннем густом тумане. Здесь, в непосредственной близости вязкой воды, труднее дышать. Словно чьи-то цепкие пальцы впиваются в шею. Несмотря на это, Осаму вдыхает полной грудью. Гниющий запах стоячей воды давно стал ему родным. Дадзай отодвинул рукав плаща, дабы поддеть ногтями давно уже не стерильный бинт. Зябкий воздух прошёлся по истерзанной шрамами руке, отзываясь пульсацией в наиболее свежих ранах. В ладони блеснул тонкий нож. Лезвие острое, холодом ранит кожу. Привычные движения с хирургической точностью резали плоть. Сквозь бледность кожи проступила кровь. И первая капля, медленно стекающая по запястью, упала вниз, безвозвратно утонув в болотной тине. И тут, точно как по волшебству — чёрному, необузданному, припали чужие губы, что были холоднее лезвия, к истекающей кровью руке. Трепетно сцеловывали капли, языком ловили дорожки. «Здравствуй, Хозяин болота» — шепчет Осаму, пряча в карман нож и зарываясь свободной рукой в волосы сидящего на коленях юноши. Весь он облачëн в изношенную одежду, что будто бы выловлена со дна болота: изорванная, мокрая и грязная. Глаза — мертвенно-красные — поднимаются и смотрят в живые карие. Говорят красноречивее голоса, усмехаются так холодно и завораживающе, что невозможно оторваться от их созерцания. Говорят, Хозяин здешний был когда-то человеком. Даже имя человеческое у него было — Фёдор Достоевский. Вот только Дадзай совсем не может представить это бездушное существо живым и тёплым, без вечного запаха гнили, и кожи, бескровной, синей. Ладонь, что со странной нежностью перебирала чужие сальные пряди, обдавало мокрым холодом. Ощущения такие, словно рукой проводишь по утренней траве с каплями росы. Пальцы находят застрявший в волосах листик ряски, небрежно откидывают и снова прижимают голову болотной хтони к предплечью, по которому, словно брусничный сок, стекала кровь. Хозяин болота не любил говорить. Единственный раз, когда Дадзай слышал его ласковый, бархатный голос, был, когда он только-только открыл для себя возможность сбегать далеко в лес. Тогда Осаму двигало любопытство. Что это за нечисть, о которой говорят в деревне? К которой лучше никогда в жизни не соваться? Впрочем, его в то время мало волновали последствия. И также мало они волновали, когда его попытались утянуть на болотное дно. Честно, он был даже не против умереть тогда. Но, увы, случайно полученная при падении рана кровоточила, как видно, настолько притягательно, что Хозяин болота не захотел такой лёгкой смерти для этого странного смертного. Тогда-то Хозяин вернул его, Дадзая, всего в болотной тине, обратно на подмостки и впервые заговорил. Ох, этот голос! Осаму, даже если бы был кардинально против, всё равно согласился бы на всё за милую душу. Так Он тогда звучал. «Останешься жив, если будешь делиться со мной твоей кровью. Мне нравится. Вкусная», — сказал Господин мёртвой топи, улыбаясь совсем уж по-доброму и завораживающе. А Дадзай согласился. Согласился бы и сейчас. «Насытился? — спросил спустя время, проведённое в размышлениях о былом, Дадзай и сложил губы в тёплой улыбке. Фёдор, напоследок слизнув скатившуюся на подбородок каплю, кивнул. — А за кормёжку мне ничего не полагается?» — на устах проявился хищный оскал. Достоевский сощурился недовольно, почти человечески, и с нереальным изяществом отвернулся. «Так нечестно!» — по-детски обиженно проговорил Осаму, наблюдая, как Хозяин не только этого места, но и его сердца, шагает в воду и как над его головой стремительно смыкается ряска. Огорчённые карие глаза упёрлись в уже опять спокойную гладь воды... Пока их не накрыли чьи-то мертвецки холодные ладони. Дадзай спиной чувствовал, как ловко руки скользят по плечам, поворачивают, обвиваются вокруг шеи, и как цепко прижимаются ближе. Осаму до трепета нравилось ощущать эти неживые прикосновения, обнимать в ответ как что-то хрупкое и чувствовать осторожные губы на своих, что после отдавали на них металлическим вкусом. Нравилось закрывать глаза при поцелуе и ощущать следящий за ним мёртвый, леденящий взгляд, так хорошо знакомый. Нравилось неосознанно согревать чужую кожу. Пусть только кратковременно, но нравилось. И нравилось видеть, как уже успевший отойти от него прекрасный мертвец медленно машет рукой на прощание и сразу после — уходит под воду. Был бы он живым и человеком, Дадзай бы его приворожил. Чтобы не смел уходить. И чтобы Достоевский любил его так же, как он сам: одержимо. В конце концов, Осаму отрадно знать, что он вернётся сюда завтра. И будет приходить сюда вплоть до последней капли крови.