Безумие на двоих

Сквозь заляпанное окно старой квартиры пробивался тусклый свет, который немного освещал комнату, подчёркивая убогость обстановки. Су Бон стоит возле форточки, прислонившись к обшарпанному подоконнику, но даже вид редких прохожих не вызывает у него привычного интереса. Он одет в свою любимую, некогда яркую, но уже местами выцветшую футболку, которая словно отражает его опустошённое внутреннее состояние. Старые, застиранные джинсы с протёртыми коленями тоже успели повидать эту жизнь. Нам Гю сидит рядом, на самом краю подоконника, втягивая дым дешёвой сигареты. Дым, казалось, заполнил не только его лёгкие, но и всё пространство вокруг, словно создавая завесу, скрывающую от мира его отчаяние. Плечи подрагивают от холода, поступающего из приоткрытого окна, а тёмные волосы, обычно хоть как-то уложенные, сейчас небрежно свисают на глаза, закрывая собой разочарованный взгляд. Старая, растянутая, бесформенная худи скрывает остроту его плеч и нездоровую худобу. Он выглядит так, словно несёт на себе груз всего мира, и этот мир слишком тяжёл, чтобы его нести. — Что-то ты совсем скис, — протягивает Су Бон, его голос звучит хрипло и устало, словно каждое слово вытягивает из него последние силы. Он лениво перехватил у Нам Гю наполовину скуренную сигарету, небрежно зажав её между пальцами. Дым обжигает лёгкие, обволакивая горьким пеплом, но он даже не морщится. Все ощущения давно притупились, словно под слоем толстой, пропитанной лидокаином ткани. — Мир – дерьмовая помойка, с этим не поспоришь… Но неужели всё настолько плохо? Нам Гю молчит, словно онемев, выпуская тонкую струйку дыма в приоткрытую форточку, наблюдает, как она растворяется в сером мареве неба. Он смотрит на редких прохожих, проплывающих мимо. Их торопливые движения, озабоченные лица, бессмысленная суета – всё это вызывает у него лишь тошнотворное отвращение. Он не понимает, куда они спешат, зачем живут. И, самое главное, зачем живёт он сам. — Не знаю, — пробормотал Нам Гю, его голос был тихим и надломленным. — Просто, всё как-то… бессмысленно. Раньше хотя бы была злость, протест, желание что-то изменить. А сейчас… пустота. Су Бон криво усмехнулся, его губы растянулись в жалкой пародии на улыбку. В ней не было ни радости, ни тепла, лишь горькое разочарование и усталость. — Добро пожаловать в клуб, приятель. Я тоже начал это понимать. Знаешь… Раньше мне казалось, что я особенный, что меня ждёт что-то грандиозное, что я переверну этот мир. Но нихуя. Оказалось, я такой же, как все. Нам Гю с удивлением посмотрел на него, словно увидел впервые. — Ты всегда был таким… ярким, жизнерадостным, полным энергии. Неужели и тебя заебала эта серость? Су Бон тяжело вздохнул, отворачиваясь к окну. Его плечи поникли, словно под тяжестью невидимого груза. — Даже самый яркий свет со временем тускнеет, — прошептал он, его голос был полон горечи и безнадёжности. Он замолчал на мгновение, словно собираясь с силами, а затем продолжил, выдыхая клубы дыма после очередной глубокой затяжки. — Когда каждый день похож на предыдущий, когда тебя окружают одни и те же рожи, когда ты понимаешь, что ничего никогда не изменится, то просто сходишь с ума. С каждым новым днём всё больше осознаёшь, что жизнь – это бессмысленная, жестокая шутка. Всё в этом ёбаном мире бессмысленно. – Бессмысленно... – эхом отозвалось в прокуренном помещении. Нам Гю поднялся с подоконника, оставив позади тусклый свет. Он шагнул к столу, словно к алтарю, где его дожидалось забвение. Су Бон докурил сигарету до самого фильтра, обжигая пальцы, бросил тлеющий окурок на пол и последовал за другом. Его движения были плавными, грациозными, но в этой грации чувствовалась не сила, а лишь обречённость. Нам Гю уверенно свернул последнюю купюру в тонкую трубочку. Его движения отточены годами практики, годами саморазрушения. Данный ритуал давно стал неотъемлемой частью его бесцельной жизни. Он делает это так же естественно, как дышит. Нам Гю склонился над столом и жадно вдохнул белую дорожку. – Ебучая работа, бесконечные долги, эти лицемерные мрази вокруг… – голос Су Бона дрожал от нарастающего раздражения. Он рухнул на древний, продавленный диван, пружины которого жалобно скрипнули под его весом. – Вчерашний день, сегодняшний… Какая, блять, разница? — припал лицом к поверхности, снюхивая дорожку. Нам Гю наблюдает, как порошок исчезает в ноздрях Су Бона, как расслабляются его плечи, как на бледном лице появляется едва заметный румянец. Он слушал, смотрел — и не мог поверить, что это тот Су Бон, которого он когда-то знал, который всегда собственноручно вытаскивал Нам Гю из депрессии своим стремлением жить. А что же сейчас... Нам Гю хотел как-то подбодрить, но не мог сказать ни слова против его высказываний. Су Бон говорил абсолютную правду, неоспоримую, с чем Нам Гю никак не мог не согласиться. – Знаешь, что самое паршивое? – прохрипел Су Бон, комкая купюру в дрожащих пальцах. Белый порошок рассыпался вокруг. – Завтра будет то же самое. И послезавтра. И так до самой смерти, блять. Нам Гю молча созерцает, как перед ним выплёскиваются чужие тревоги. Его взгляд скользит по тонким, почти прозрачным пальцам Су Бона, испачканным белой пылью. Он видит, как дёргается кадык, когда тот сглатывает, как дрожат губы, будто от озноба, хотя в прокуренной комнате душно. Глаза Су Бона – вначале тусклые, пустые – вспыхивают нездоровым блеском с каждой новой дозой. Очередная дорожка исчезла с поверхности зеркала, оставив после себя лишь горький привкус на языке и мгновенный прилив короткой, обманчивой эйфории. Су Бон запрокинул голову, прикрывая веки. – И ради чего всё это? – его голос сорвался на сиплый шёпот. Он жадно начертил ещё одну линию, гораздо больше предыдущей, орудуя скомканной бумажкой. Покрасневшие глаза безумно забегали по сторонам. Нам Гю продолжал молчать, словно парализованный. Ему не менее тяжело, но слова Су Бона, былого оптимиста, загоняют его в тёмный угол окончательно. Он просто смотрит на парня, наблюдая за каждой его гримасой со странной смесью жалости и растущего, почти болезненного желания утешить, вытащить из этого омута, хотя бы на мгновение подарить ему иллюзию покоя. – А если и вправду прекратить это всё...? Освободиться от всей этой херни… – Су Бон вдруг замолчал, тяжело дыша. – Сдохнуть себе на радость, – выплюнул он, словно яд. – Всё равно всем похуй на нас, – голос предательски дрожал. – Скинусь с многоэтажки… Или вскрою вены в ванной… Делов-то… – выпалил Су Бон, но тут же запнулся, словно осознал, что зашёл слишком далеко, пересёк какую-то невидимую черту. На мгновение в его безумном взгляде промелькнула тень испуга, а потом — вернулась мутная, потерянная пустота. — Перегибаешь, — взволнованно произнёс Нам Гю после долгого молчания, чувствуя, как в горле пересохло. Он окинул сидящего напротив недоверчивым, тоскливым взглядом. – Как бы хуёво не было, нельзя хоронить себя, Су Бон. Есть ещё, ради чего… — но его слова утонули в приглушённом хрипе, когда Су Бон втянул в себя очередную дорожку. – С каких это пор ты, блять, вдруг захотел жить? – процедил Су Бон. Ему потребовалось усилие, чтобы сфокусировать взгляд на Нам Гю, продравшись сквозь пелену наркотического тумана. Нам Гю же молчит. Он и сам не знает ответа. Скорее, данные слова являлись попыткой разбавить удушающую атмосферу. – Разве так выглядит жизнь человека, который, мать его, хочет жить? – Су Бон резко взмахнул руками. Его жест охватил жалкое пространство вокруг: облезлые стены, с которых клочьями свисала потемневшая побелка; старая разваливающаяся мебель; бардак, царящий повсюду – одежда, валяющаяся вперемешку с пустыми бутылками, окурки, рассыпавшиеся по полу, паутина, густо оплетающая углы. И, конечно, алтарь в центре этого хаоса – покосившийся стол, усыпанный белыми пакетами дешёвой, слабой дряни от мутных поставщиков. Нам Гю не нашёл, что ответить. Слова застряли в горле. Он лишь склонился над столом и жадно, почти отчаянно, снюхал очередную порцию. Су Бон усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости, лишь презрение. Его глаза, расширенные до предела, горели нездоровым огнём. Наркотики раскрепощают, стирают границы, вытаскивают на поверхность самые тёмные мысли, самые потаённые страхи, которые обычно прячутся под маской благополучия. Нам Гю видит, как его друг тонет в этой мутной пучине, и чувствует себя бессильным зрителем. Он хочет помочь, но отчаянно нуждается в спасении не меньше, чем Су Бон. – А ты сам-то чем лучше меня? – выплюнул Су Бон, ткнув в сторону Нам Гю пальцем, кончик которого дрожал от нервного напряжения. – Мы оба здесь, в этой проклятой дыре. И ты так же, как и я, ищешь забвения в этом дерьме. Пытаешься убежать от себя, от реальности, от всего блять. Так какого хуя ты строишь из себя ангела-хранителя? Нам Гю снова молчит. Он знает, что Су Бон прав, чертовски прав. Они оба застряли, погрязли в этой трясине безысходности, и каждый по-своему пытается выбраться, пусть даже таким самоубийственным способом. Опьяняющий дурман всё сильнее сковывал его разум, притупляя чувства, размывая границы между правдой и вымыслом. Желание помочь другу смешалось с острой, почти нестерпимой потребностью забыться самому, уйти от боли и отчаяния в мир иллюзий, где нет места страху и безысходности. Он снова потянулся к белому порошку, как к единственному спасению. — Мне тоже хуёво, представь себе... — единственное, что смог произнести Нам Гю. Слова Су Бона, полные отчаяния, ударяли его в грудь, выбивали остатки самообладания. — Я, мать твою, хотя бы в петлю не лезу. Стараюсь находить деньги, чтобы хотя бы малыми частями покрывать наш общий долг. Работаю, сука, через себя и свои возможности. Стараюсь жить кое-как... А ради чего? Ради кого... — резко выговорился Нам Гю, сделал ещё одну дорожку, обжигающую горло, и посмотрел на Су Бона мутным взглядом. Комната словно сузилась, воздух стал густым и вязким. Парень, сидящий напротив, казался расплывчатым силуэтом, но Нам Гю видел его сломанность. Он с каким-то болезненным интересом смотрел на него, напрягая глаза. — Да пошло оно всё на хер. Слышишь, Нам Гю? Заебало. До смерти заебало, — голос Су Бона сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он не умолкал, извергая из себя поток чёрных слов. Его голос дрожал, срывался, выдавая всю глубину отчаяния, что клокотала внутри. Он будто пытался убедить и Нам Гю, и самого себя в том, что выхода нет, что смерть – это единственное избавление от мук. И каждое такое слово бьёт по Нам Гю, словно плеть, разрывая остатки надежды, что ещё теплится где-то в глубине души. Су Бон втянул воздух, и продолжил, с каждым словом усиливая тон. — Ничего не изменится. Понимаешь? Ни-че-го. Мы так и будем гнить в этой дыре, пока не сдохнем как последние твари. И знаешь что? Никто даже не заметит. Всем будет похуй. В его глазах плескалось безумие. Он не пытался сдерживаться, не пытался казаться сильным, как делал это всегда. Он был сломлен, раздавлен, и готов был потянуть за собой всех, кто оказался рядом. Нам Гю больше не мог этого выносить. Каждое слово Су Бона отдавалось в нём болью, и он чувствовал, как его собственное отчаяние нарастает. Нужно было что-то делать, остановить этот поток безумия, пока не стало слишком поздно. Под очередную тяжёлую фразу, когда Су Бон, задыхаясь, произнёс: «Сегодня же я покончу с собой...» — Нам Гю поднялся с кресла, резко, даже агрессивно, и, не говоря ни слова, стремительно направился к Су Бону. Тот, заметив движение, наконец замолчал, удивлённо вскинув брови. Нам Гю оказался совсем рядом, почти вплотную к Су Бону. Тот сидел на обшарпанном кожаном диване, немного разведя ноги в стороны, и Нам Гю без колебаний шагнул между ними, оказавшись в тесном пространстве. Су Бон откинулся назад, пытаясь сохранить дистанцию, но Нам Гю не дал этого сделать. Резким движением он схватил его за подбородок всей ладонью, сжал довольно сильно, заставляя поднять голову. — Не смей так говорить, — съязвил Нам Гю. — Если б мне не было похуй на тебя, я бы давно сам вскрылся, понимаешь? Эгоист ебучий. Ты единственный, кто у меня есть, — злость вскипала. Он сам находится в шаге от того чтоб совершить с собой необратимое, но его эмоциональный, импульсивный друг подливает масла в этот огонь. — Да посмотри же, блять, на меня, — злостно прошипел Нам Гю, стараясь хотя бы встретиться с ним глазами. Су Бон неохотно подчинился, подняв взгляд. В этом тусклом свете одинокой лампочки, Нам Гю увидел то, чего не замечал раньше. Он увидел, как в отчаянных, безумных от наркотиков, глазах подступают слёзы. Ненависть, боль, страх — всё смешалось в этих мутных, расширенных зрачках. Нам Гю внезапно для себя осознал: Су Бон не хочет умирать, он просто боится жить. Нам Гю смотрит поразительно долго в эти отчаявшиеся глаза, на немного дрожащие губы. Совсем неуместно, учитывая всю тяжесть момента, он впервые замечает, насколько Су Бон... привлекательный, чертовски красивый. Особенно сейчас, под этим искусственным блеском, с расширенными зрачками, жадно ловящими свет, с прерывистым дыханием, с лихорадочно пульсирующей веной на шее и с каплями пота, блестящими на лбу. Его обычно сдержанное лицо сейчас выражает такую бурю эмоций, что Нам Гю не может отвести взгляд. Кажется, будто все чувства, которые Су Бон обычно прятал глубоко внутри, вырвались наружу, сделав его уязвимым, настоящим и… соблазнительным. – Я очень устал, Нам Гю… – прошептал Су Бон, заглядывая в самую глубину карих глаз. Его голос дрожал. В каждом слове – усталость от жизни, от наркотиков, от самого себя. – Что ты предлагаешь делать в нашем «охуенном» положении? – уже громче, с ядовитой насмешкой, слетело с искусанных губ. Нам Гю молчал. Безумие в глазах, отчаяние в каждом движении – вот что он видел. Слова Су Бона эхом отдавались в его голове, не находя ответов. Он не знал, что делать, но чувствовал острую потребность разделить эту боль, хотя бы на мгновение облегчить его страдания. Поддавшись внезапному, безумному порыву, он резко наклонился и впился в приоткрытые, дрожащие губы. Су Бон замер, ошеломлённый таким действием. Его тело напряглось, словно готовое оттолкнуть парня, отбросить его подальше. Мутный разум метался, пытаясь осознать происходящее, найти объяснение этому внезапному вторжению. Но, он всё-таки не отстранился. Руки, словно парализованные, безвольно покоились на обивке дивана. Он просто сидел в оцепенении, принимая этот грубый, настойчивый поцелуй, который не был нежным, не был страстным – он был пропитан отчаянием, мольбой и страхом. Страхом потерять Су Бона, остаться одному в этом грязном, прогнившем мире. Нам Гю хозяйничал языком, перемешивая слюну, сминал и покусывал податливые губы, словно пытался вырвать из Су Бона всю дурь, что засела в его голове. А Су Бон не сопротивлялся. Это бездействие, это молчаливое, почти равнодушное согласие, воспламенило в Нам Гю не только острую потребность разделить боль Су Бона, но и пробудило какое-то тёмное желание. В его крови закипал адреналин, смешиваясь с наркотическим опьянением. Не отстраняясь от Су Бона, Нам Гю придвинулся ещё ближе, хотя казалось, что ближе уже некуда. Он резко вскочил и, упёршись коленями в диван, грубо уселся верхом на размякшее тело Су Бона. Бешеный ритм сердца усилился, отдаваясь болезненным стуком крови по вискам. — Потрахаемся? — прошептал Нам Гю в губы Су Бона, будто в ответ на его последние слова. Вопрос прозвучал словно вызов, словно попытка найти хоть какой-то выход из этого тупика. Это было не предложение, а скорее, отчаянный жест. Тишина, густая и зловещая, повисла в воздухе, наполнила комнату. Сердце Су Бона замерло на мгновение, пока бешеное биение другого сердца было готово оглушить. Последние капли рассудка покидали мутную голову Су Бона, а безумный огонь в его глазах сжигал все сомнения. – Ты… ты уверен, блять, в этом? – удивлённо прохрипел Су Бон, его голос дрожал от напряжения. Нам Гю молчал, его руки, дрожа, упирались в широкие плечи. В карих глазах по-прежнему читалась бесконечная тоска по утраченной жизни, но где-то в глубине таилось искреннее согласие. Руки Нам Гю обвили шею и напряжённые плечи, спина неестественно прогнулась, а бёдра начали переминаться, нарочито елозить на месте. С уст Су Бона слетел шумный вздох. Его тело моментально отозвалось на эту отчаянную близость. Он чувствовал, как внизу живота зарождается тупая, настойчивая боль, как кровь тяжёлым напором стремится к паху. – Не передумаешь потом? Не проклянёшь меня за это? — неловко добавил Су Бон, укладывая ладони на бёдра своего друга. – Мне похуй, что будет потом, – выдохнул Нам Гю едва различимые слова в сгущающейся темноте комнаты. – Просто… заткнись и сделай это. Трахни меня так, словно это твой последний раз, — в этих словах звучала мольба, отчаянное желание почувствовать хоть что-то, кроме душевной боли. Этого было достаточно. Су Бон рывком навалился на Нам Гю, вдавливая худощавое тело в итак продавленный диван. Старые пружины жалобно скрипнули под их весом. — Уверен? — глухо повторил Су Бон, нависая. Нам Гю не ответил. Его руки скользнули под чужую футболку, цепляясь за широкие плечи, и заставили Су Бона наклониться ниже. — Будет больно, — произнёс Су Бон, предостерегая, склонившись над его лицом так близко, что их губы почти соприкасались. Он чувствовал жар его дыхания на своей коже, слышал каждый судорожный вдох. — Больнее чем есть, уже не будет, — промямлил Нам Гю измученным, словно безразличным тоном. — Я просто хочу... чтобы тебе стало немного легче. Хотя бы на время... — его глаза, полупустые, цвета тёмной земли, блуждали по лицу Су Бона, пытаясь найти в нём хоть искру понимания. — Я хочу, чтобы ты выместил на мне всю свою боль, злость и отчаяние... — на предыхании шептал Нам Гю, надеясь, что его боль сможет облегчить чужую. Он не до конца понимал, что говорит под действием веществ, но определенно чувствовал себя спасителем, жертвой во имя высоких целей. Су Бон слушал, словно заворожённый. Эти откровенные признания о самопожертвовании ради спасения другого, казалось, лишь сильнее разжигали огонь в его пылающем теле. Он наклонился ещё ниже, касаясь приоткрытых, влажных губ Нам Гю, и яростно прикусил нижнюю, вкладывая в этот укус всю свою ярость. Тот тихо прошипел, ощущая острую боль, которая странным образом переросла в смутное удовольствие. Су Бон отстранился, словно любуясь своим творением: из маленькой ранки сочилась алая капля, обрамляя линию припухших губ и подчёркивая каждую трещинку на них. Кровь заполнила рот солоноватым, металлическим вкусом, смешиваясь со слюной. – Так? – прорычал Су Бон, глядя на дрожащие алые губы, словно спрашивая разрешения на дальнейшую жестокость. – Да, – выдохнул Нам Гю, его грудь тяжело вздымалась, в попытках набрать немного воздуха, которого отчаянно не хватало. Нет смысла тянуть, и обратного пути тоже нет. Они оба это понимают, и эта мысль заводит их лишь сильнее. Су Бон отбросил мятую худи в сторону. Следом полетела собственная футболка, и подтянутый торс остался открытым для пристального взгляда Нам Гю. На бледной, почти прозрачной коже один за другим появлялись багровые следы. Но не от нежных поцелуев, а от яростных укусов. Он кусал до крови, царапал до ссадин, оставляя на теле болезненные отметины. – Хочешь этого? – прошептал Су Бон, глядя Нам Гю в глаза, когда его руки с размытыми татуировками ухватились за пояс чужих тренировок. Су Бон выдержал паузу, словно в знак начала чего-то грандиозного, а затем принялся стягивать спортивные штаны вниз. Нам Гю приподнялся, позволяя себе освободиться от лишних слоёв ткани. В воздухе повисло напряжение. В спешке, дрожащими пальцами Су Бон растёгивает ремень, затем с трудом справляется с пуговицей на грубой ткани, и наконец освобождает ширинку. Джинсы с тяжёлым глухим звуком падают на пол, тяряясь в хаосе маленькой комнаты вместе с остальной одеждой. Су Бон на мгновение отстраняется, взглянув на обнажённого Нам Гю сверху вниз. И в этом взгляде читается не искреннее сожаление, а какая-то ничтожная жалость, смешанная с презрением к собственной слабости. Он видит перед собой человека, добровольно отдавшего себя на растерзание, и эта картина притягивает, разжигает его похоть до предела. Возбуждение неумолимо нарастает, обжигая каждую клетку, второй волной подкатывая к низу живота. Су Бон вошёл грубо, без подготовки, почти на сухую, небрежно сплюнув между широко раскинутых ног. Боль пронзила всё тело Нам Гю, заставив его выгнуть спину дугой, задохнуться сдавленным, мучительным стоном. Он вцепился побелевшими пальцами в потёртую обивку дивана, пытаясь удержаться на грани сознания. Су Бон входил медленно, чувствуя сопротивление; почти сразу начал двигаться, осторожно, давая телу Нам Гю немного времени привыкнуть к боли, которая уже через несколько мгновений стала уступать место жгучему удовольствию. – Быстрее... – повелительным тоном шептал Нам Гю сквозь стиснутые зубы, словно это было приказом, а не мольбой. Ему не нужна была нежность, осторожность. Он хотел ощутить эту сладкую боль в полной мере, во всей своей извращённой красе, раствориться в ней, забыть обо всём на свете. – Быстрее, Су Бон… — вторил Нам Гю, безумным, расфокусированным взглядом, прожигая серые глаза сверху, в которых на мгновение промелькнуло замешательство. И Су Бон подчинялся, повинуясь отчаянному желанию, прозвучавшему в хриплом шёпоте Нам Гю. Су Бон толкается жёстче, слушает стоны, хрипы и судорожные вздохи снизу. Его бёдра двигаются с неумолимой силой, врезаясь в тело Нам Гю, словно пытаясь сломать его. Су Бон чувствует, как его налитый кровью член с каждым новым движением проникает всё дальше, растягивая податливую плоть; как мышцы сокращаются в ответ на его движения, как тело Нам Гю вздрагивает от каждого толчка. Ощущение власти пьянит его, а отчаянные мольбы не останавливаться и мучительный скулёж заставляют двигаться ещё грубее. Нам Гю лишь сильнее вцепляется в диван, до крови кусает губы. Острая боль сменяется приливами жара и странным, смутным удовольствием. Моментами кажется, что тело вот-вот разорвётся на части, но в то же время Нам Гю чувствует странное единение с Су Боном, как они сливаются в одно целое в этом жестоком акте. Возможно, Нам Гю повезло, а может, Су Бон чего-то не знает о своём друге, ведь самым поразительным в этой нещадной грубости было отсутствие крови. Лишь влажный блеск на глазах Нам Гю выдавал то, что он чувствовал. И Нам Гю был готов принять эту боль, отдать себя на растерзание, лишь бы на мгновение почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Старый диван жалобно скрипел под их весом, вторя отчаянным стонам и хриплым вздохам. По маленькой комнате разносились звонкие шлепки тел, словно удары хлыста. Наркотики притупляли физическую боль, но в то же время делали удовольствие ещё более острым, пронзительным, нестерпимым. – Да… да… ещё, – стонал Нам Гю, потерявшись в ощущениях окончательно, перестав разделять удовольствие и боль. Его голос дрожал, сорвавшись на хриплый шёпот. Фигура Су Бона расплывалась из-за плотного слоя влаги на глазах, но Нам Гю всё равно чётко видел его пристальный взгляд. Су Бон смотрел на эмоции и жесты Нам Гю. На его лицо и тело, подмечая для себя какие-то особенно привлекательные моменты вроде выступающих рёбер и острых скул. Он вдавливал худые запястья в поверхность, натягивал на член ослабшее тело, вбивал в него всю свою ярость. Улавливал каждый жалобный всхлип, каждый нечеловеческий писк, каждый дёрганый вздох. – Глубже… прошу... — мелкая дрожь пробегает по его коже, словно электрические разряды. Ему нестерпимо больно, но эта боль возбуждает его до безумия, доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие, притупляет разум похлеще любых наркотиков, стирая грани между реальностью и вымыслом. Ему нравится эта власть, которую Су Бон имеет над ним в данный момент. Нравится ощущать чувствительными стенками каждую венку на толстом члене. И приятная физическая боль — единственный способ хоть на мгновение забыть о той боли, что терзает его душу многие годы, не давая дышать, и тем более — жить. Положение их тел менялось неоднократно. То Нам Гю перенимал инициативу на себя и располагался верхом, резко и интенсивно насаживаясь на орган. То Су Бон в одно движение сильных рук переворачивал его на живот и нетерпеливо подсовывал смятую подушку под бёдра, дабы у Нам Гю не заболела поясница — и этот циничный жест, этот намёк на заботу в такой отчаянной обстановке обжигал сознание Нам Гю сильнее любой боли. Су Бон видел в движениях парня, в его глубоких глазах, в нескончаемых слёзных просьбах, в каждом диком стоне какую-то рабскую, почти больную привязанность. С течением времени движения Су Бона становились ещё более глубокими, резкими, словно он стремился достать до самой души своей пассии. И в один момент, он накрывает ладонью ноющий член Нам Гю, начиная усиленно, яростно стимулировать. Этот бесцеремонный жест стал последней каплей. Каждая мышца в теле Нам Гю дрожала в предвкушении скорой разрядки. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, будто бы он задыхался. Су Бон чувствовал, как нарастает напряжение, как тело Нам Гю готовится к окончанию, и ускорил темп до предела своих возможностей, впиваясь в бока Нам Гю мёртвой хваткой. Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Нам Гю излился себе на живот сразу после того, как ощутил внутри разливающееся тепло. Обессиленные, они рухнули на диван, тяжело дыша. Нам Гю не чувствовал себя грязным, униженным или использованным. Он впервые почувствовал себя живым и по-настоящему нужным, ведь в глазах Су Бона наконец-то промелькнула искра жизни. – Мы ёбаные психи... – запыхавшись, выпалил Су Бон, рассматривая потолок с каким-то неверием в то, что сейчас произошло: он только что отымел своего давнего друга. Нам Гю лишь тихо хмыкнул в ответ, не находя в себе силы на то, чтобы произнести хоть слово. Тишина, казалось, стала ещё более оглушительной, чем прежде. Они лежали молча, не в силах пошевелиться. Забытьё наступило, но было ли это спасением? — Су Бон, — почти шёпотом обратился Нам Гю в полумрак комнаты, немного приходя в себя. Он нарочито двинулся ближе к соседнему телу, так, что их плечи как бы случайно соприкоснулись. Су Бон лениво повернул голову на Нам Гю, чьи глаза блестели от остаточного действия наркотиков, слёз и странного предвкушения. Он молчал долго, словно готовил какую-то речь, или старательно обдумывал то, что собирался сказать. — Если вдруг нам будет совсем хуёво и невыносимо... — он сделал ощутимую паузу, словно подбирая слова. — Обещай, что мы покончим со всем этим дерьмом вместе, — в его словах больше не чувствовалась усталость от нынешней жизни, скорее — воодушевление и надежда на нечто новое. Су Бон немного прищурился, смотря на бледное, расслабленное лицо друга с полным понимаем того, что тот имел ввиду. — Вместе... — эхом повторил Су Бон на долгом выдохе. Его губы тронула слабая, издевательская улыбка. — Вскроем друг другу вены. Спрыгнем с крыши, держась за руки. Или передознемся, лёжа в одной кровати. Романтика... — парень глухо, почти зловеще рассмеялся, но лицо Нам Гю выражало серьёзность, граничащую с отрешённостью — Обещаю... — прошептал Су Бон, на ощупь находя холодную ладонь лежащего рядом. Он крепко сжал её, переплетая пальцы, словно в подтверждение своих слов; будто бы оставляя печать на договоре, заглючённом со смертью.