Милый лис.

Капли стучат по крышам. Ветер несёт облака над головой. Тучи сгущаются. Нагоняя всё больше тоски. Одинокие люди бегут по лужам. Они быстро скрываются из виду. Прячась в ближайший зданиях. Все спешат побыстрее попасть домой. Капли обрушиваются на Сеул с большей силой. Они сильно бьют по телу, от чего оно намокает. И в скорей уже мокрый до нитки лис плетётся стараясь найти укрытие. Его пушистая шёрстка стала прилипать к телу. Лис поджал хвост, что волочился по земле. Осторожно ступая по асфальту, он шёл куда глаза глядят. Проезжающие машины брызгами пачкали его. Серое небо, солнца не видно. Оно скрыто за тучами, лучи не могут проникнуть сквозь полотно капель. Холодно. Ступая между озерцами — лужицами, лис забегает под навес, что находится возле большого магазина. Наконец островок суши. Он садиться, подбирая свой хвост ближе. По телу бежит дрожь, существо пытается согреться. Он поджимает лапки под себя. Снующие люди вокруг фыркают, бросая злые взгляды. Но лис сидит, нужно продержаться. Сильный дождь не собирался утихать. Небо бушевало. Оно гневалось. Выливая свою злость большими каплями дождя. Что словно град падали на землю. Каждая капля это слеза — печаль и грусть. Лис сидя на ступеньках возле здания, собирается в комочек, пряча свой носик в своей шерсти. Наконец найдя безопасное место, где можно переждать непогоду. Наконец. Он нашёл своё укрытие. Спасение от бури. Топот ног рядом, почти на ухо усиливает. Голоса становятся громче. Люди негодуют. Кто-то позволяет себе вольности, и пинает невинное животное. Лис падает в лужу, промокая ещё больше. Вода капает с намокших прядей шерсть. Вся мордочка испачкана в грязи. Глаза лиса смотрят жалобно словно спрашивают – "за что?" но негодующим бесчеловечным людям всё равно. Мужчина, что пнул существо. Берёт палку, что лежала неподалёку. Он замахивается на лиса. Животное поджимает уши, уже причувствуя боль. Удар и лис летит на дорогу. Прямо под колёса машины. Свист. Удар. Беготня. Водитель, который был за рулём автомобиля, под колёса которого бросили несчастное животное резко тормозит. Тормоза свистят, и машина меняет свою траекторию. Она с гудом ударается о рядом едующую машину останавливаясь. Начинается крики, споры, ругань. Водитель кричит. Обстановка наклоняется. Но никому дела нет, до лиса. Лежа на мокрой земле. Под большими каплями подающими с неба он приоткрывает свои глаза. Они тоже плачут, как и небо. Сил встать нету. Боль расходится по телу, она едко впивается в кожу. Жгучая, неприятная. Мордочка кривится, и лис тихо скулит. Но людям всё равно. Они спешат кто куда. Найдя в себе последние силы, лис поднимается, всё тело ломит от боли. Медленно передвигаясь существо уходит спроезжей части дороги. Прячась в тени силуэтов. Дождь не заканчивался, а только хлестал с большей силой. Он не жалел никого, ни людей, ни животных. Он пришёл, когда ему захотелось, и прекратиться когда захочет. Еле держась на лапах, и прихрамывая, лис шёл. Его дыхание было сбитым. Прерывистым. Сердце билось быстро. Поддерживая весь организм. В животе урчало. Лис давно не ел, и в желудке было пусто. Запах выпечки, доносясийща из прилавок, манил, слюна скапливалась во рту. От этого хотелось большего кушать. Поднимая свой юркий носик к верху лис вынюхивал, что можно было бы стащить на ужин. Голодным спать не хотелось. Разные запахи смешивались в воздухе с запахом сырости. Испарина поднималась с земли, а дождь продолжал лить. Найти укрытие не удавалось. И уже смирившись со своей судьбой лис опустив голову плёлся в никуда. Найдя одинокий киоск, существо село на коврик, прячась под козырьком. В голове пронеслось " наконец можно отдохнуть" и слышится как дверь открывается. Лис смотрит на хозяина жалобно, но того кажется это не берёт. Он стоит так пару минут, раздумывая что делает. Выбирая "помиловать" или "оставить в немиловании" Опустошенный, лишенный последних сил, лис продолжал отступать, скользя по мокрым, безжалостным улицам. Они, словно злобные гримасы судьбы, отражались в его поблекшей шерсти, подчеркивая его измученное состояние. Каждая капля дождя казалась ударом, каждое отражение в луже – укором. Боль пронзала его не только физически, но и душевно. Он, всего лишь невинный зверь, оказавшийся в лабиринте человеческой жестокости. Он никогда не причинял вреда, не кусал, не проявлял агрессии. Его жизнь – это поиск пропитания и тепла, а не конфликт и вражда. И за эту невинность, за эту беззащитность, он расплачивался сполна. В его глазах, обычно полных хитрости и озорства, теперь плескалось лишь недоумение. Почему? За что? Неужели его рыжий мех, его дикая природа – это повод для ненависти и преследования? Неужели в этом огромном, чужом мире нет места для маленького, безвредного лиса? Улицы, словно змеи, извивались перед ним, уводя все дальше от знакомого леса, от укрытия и покоя. Каждый шорох, каждый звук приближающейся машины заставлял его вздрагивать и прижиматься к мокрому асфальту, пытаясь слиться с тенью. Лис продолжал пятиться, его тело дрожало от холода и страха. Но в глубине его глаз, сквозь пелену отчаяния, все еще мерцала искра надежды. Надежды на то, что где-то там, за поворотом, его ждет спасение. Надежды на то, что однажды люди поймут, что он – не враг, а лишь частица природы, нуждающаяся в защите и понимании. Не хотелось верить, что мир пропитался такой злобой, но именно это чувство грызло лиса изнутри. Каждый отказ, каждая грубая отповедь, словно ледяной осколок, впивались в его душу. Из всех сухих углов, где можно было укрыться от пронизывающего ветра, его выгнали, не дав даже шанса отогреться. В глазах людей плескалась неприязнь, а в сердцах, казалось, поселился вечный холод. Он прижимался к шершавой коре старой сосны, пытаясь хоть немного согреться. Ветер безжалостно трепал его рыжую шубу, а снежинки, словно маленькие иголочки, кололи морду. В животе урчало от голода, но мысли о еде отступали перед всепоглощающим чувством одиночества. Где же та доброта, о которой рассказывала ему мать в детстве? Куда исчезла милосердие, которое, казалось, когда-то наполняло этот мир? Лису вспомнились теплые летние дни, когда он играл со своими братьями и сестрами на зеленой лужайке. Мать всегда учила их быть осторожными, но никогда не говорила о такой жестокости. Неужели мир настолько изменился, что в нем не осталось места для сочувствия? Собрав последние силы, лис поднялся на лапы и двинулся дальше, прочь от ненавистных человеческих жилищ. Каждая крошечная лапка, покрытая грязью и каплями дождя, оставляла темный отпечаток на влажной земле. Он ступал осторожно, словно боясь нарушить тишину этого незнакомого места. Это был всего лишь небольшой парк, но для него, маленького лиса, он казался бескрайним лесом, полным новых запахов и звуков. Парк заканчивался небольшим холмом, и лис чувствовал, что там, за ним, его ждет надежда. Сквозь пелену дождя вдалеке виднелась одинокая фигура. Человек сидел под большим зонтом, а перед ним возвышался мольберт. Лис замер, наблюдая за ним. Может быть, этот человек, несмотря на свою отстраненность, сможет подарить ему немного тепла и защиты? Может быть, он не прогонит его, а позволит погреться рядом? Он сделал робкий шаг вперед, затем еще один. Холод пронизывал его до костей, и шерсть уже не спасала от промозглого ветра. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену. Лис понимал, что если он не найдет укрытие, то просто не выживет. Собравшись с духом, он побежал к человеку, надеясь на чудо. Его маленькое сердце бешено колотилось, а в глазах застыла мольба. Он надеялся, что человек увидит в нем не дикого зверя, а просто маленькое существо, нуждающееся в помощи. Ливень обрушился с новой силой, и несчастного зверька вновь окатило ледяными струями. Сквозь мокрую шерсть пробирал озноб, и вопреки всему, он вновь провалился в беспокойный сон, полный смутных теней и обрывков воспоминаний. Осторожно ступая по мокрой траве, он приблизился к силуэту человека. Так и есть, парень рисовал. Его пальцы, испачканные краской, ловко скользили по холсту, вкладывая в каждый мазок частицу души. На мольберте рождалась картина, полная меланхоличной красоты. Пейзаж словно вторил бушующей стихии, и казалось, даже краски плакали, смешиваясь под потоками дождя. В свинцовых тучах угадывались очертания лиц, в изгибах ветвей – застывшая боль. Зверек замер, очарованный и испуганный одновременно. В этой картине он видел отражение собственного одиночества, тоску по утраченному дому. Незнакомый художник, сам того не ведая, прикоснулся к самым сокровенным уголкам его души. Дождь продолжал неистово хлестать, сливаясь в единый плач с красками на холсте и затаенной печалью маленького зверька, нашедшего неожиданное утешение в искусстве. Он не знал, что ждет его впереди, но в этот момент, глядя на рождающуюся под дождем картину, он почувствовал слабую надежду. Неведомый зверь, словно тень, проскользнул под треногий стул художника, растворившись в тишине мастерской под открытым небом. Ни скрипа половиц, ни шелеста травы – лишь легкое дуновение ветерка, словно листок сорвался с ветки. Живописец, увлеченный игрой света на холсте, не заметил гостя, продолжая усердно смешивать краски. Под стулом, на ковре из сухой травы, приютился лис. Рыжий плут, измученный непогодой, искал спасения от пронизывающего ветра и моросящего дождя. Он осторожно свернулся калачиком, прижимаясь к земле, словно пытаясь слиться с ней. Треножник художника, казалось, дарил ему некую защиту, создавая иллюзию безопасности в этом неспокойном мире. Тепло земли постепенно проникало в его продрогшее тело. Лапки, некогда бежавшие по лесным тропам, теперь поджались под грудь, и лис уткнулся мокрым носиком в рыжий мех. Пушистый хвост, словно заботливая рука, укрыл его от последних порывов ветра. Он закрыл глаза, позволяя усталости взять верх. Картины леса, мелькавшие перед внутренним взором, сменились теплым забвением. Художник, с кистью в руке, и лис, спящий под его стулом, – два мира, объединенные случайной встречей в плену стихии. В мире красок и дикой природы, рождалось странное переплетение судеб, незаметное, но оттого еще более прекрасное. И кто знает, возможно, именно этот рыжий гость вдохновит художника на создание нового шедевра, запечатлев на холсте мимолетное очарование лесной жизни. Хвост лиса предательски коснулся ноги художника, и тот вздрогнул, как от удара током. Неожиданность и тихий шорох спугнули последние остатки вдохновения. Парень, до этого увлеченно колдовавший над холстом, резко отпрянул от мольберта, словно прикоснулся к чему-то горячему. Зверек, виновато прижав уши, поднял на него полные раскаяния глаза. В них плескалось детское сожаление и мольба о прощении, разбавленные лукавым лисьим огоньком. Дождь, до этого тихо шептавшийся с листвой, вдруг сорвался с цепи. Крупные капли, пробивая зонт, начали настойчиво ласкать аккуратно уложенные волосы юноши. Рыжая шерстка лиса мгновенно потемнела, превратившись в жалкое подобие мокрой тряпки. Он дрожал всем телом, пытаясь согреться, и его большие глаза, казалось, стали еще больше от холода и страха. Художник, забыв про мольберт и незаконченный пейзаж, присел на корточки. Взгляд его, смягчившись, скользнул по промокшему зверьку. Он протянул руку, и лис, поколебавшись мгновение, несмело ткнулся влажным носом в его ладонь. Холодная, мокрая шерсть вызвала странное чувство жалости и нежности. Молодой человек снял с себя сухой шарф и бережно укутал им дрожащего лиса. Тот, словно почувствовав тепло и заботу, прижался к нему всем телом, доверчиво зажмурив глаза. Дождь продолжал неистово хлестать, но в этот момент, казалось, в мире существовали только двое: юноша, подаривший тепло, и маленький рыжий зверь, нашедший в нем спасение. Под аккомпанемент дождя и тихий шелест листвы, между ними возникла негласная связь, нечто большее, чем просто дружба человека и животного. Это было понимание, сочувствие и тихая надежда на то, что даже в самый ненастный день можно найти друг в друге утешение и тепло. — Прости, пожалуйста, я не хотел тебя напугать, милый, – тихо шепчет художник, касаясь длинными пальцами мокрой головы лиса. Его прикосновения, осторожные и нежные, скользят по шерсти, поглаживая её, ощущая, как капли дождя продолжают мочить их обоих. Лис, укутанный в клетчатый шарф, тихо порыкивает от такой заботы, прикрыв глаза от удовольствия. Его сердце сжалось от нежности, когда он увидел, как тот доверчиво жмется к нему. Этот дикий зверь, обычно такой осторожный и пугливый, сейчас позволял ему прикасаться к себе, делился своим теплом в этот промозглый вечер. Ветер усилился, принося с собой новые порции дождя. Художник крепче прижал лиса к себе, стараясь укрыть его от непогоды. Он чувствовал, как дрожит его тело, несмотря на теплый шарф : — Пойдем, пойдем со мной, – прошептал он, поднимаясь на ноги. — Здесь слишком холодно для тебя. Лис не сопротивлялся, когда художник взял его на руки. Он был легким, почти невесомым, но в то же время ощущался как живое, трепетное существо. Юный художник прижал к себе мокрое создание, стараясь согреть. Он укутал зверька с головой. И собрав свои разбросанные кисти, и картину. Которую он так тщательно вырисовывал, направился домой. Было сложно, нести всё сразу. Руки болели. Но юноша не мог отпустить, оставить. Маленькое существо, прижималось своей шёрсткой к парню. Молодой человек чувствовал, как его одежда промокает, но не обращал на это внимание. Он старался быстрее добраться домой. Укрыться от этого негодования неба. От его пролитых слёз. Быстро шагая, перепрыгивая через лужи, парнишка шёл домой. Он уже ощущал это тепло дома. Пройдя ещё несколько кварталов, юноша остановился на светофоре, стал ожидать зелёный свет. Секунды длились долго, время неумолимо утекало. Солнце, что было спрятано за тучами пряталось за горизонт, уходило. На улице темнело. Краски сгущались, словно готовились к чему-то. Проезжающие машины спешили, раздражённые водители сигналили, стараясь обогнать друг друга. Одна из машин неслась на всей скорости, водитель кажется смотрел в телефон, он яростно что-то доказывал своему абоненту. Его выражение лица было злым. Он был готов взорваться. Это бомба замедленного действия. Наконец-то загорелся зелёный свет для пешеходов. Юноша шагнул на черно-белую зебру пешехода, и только после, заметил как из-за поворота появляется красный автомобиль. Он несётся на большой скорости. Готовый снести всё на своём пути. Водитель ругается, не видя светофора. Педаль газа вдавлена в пол. Она не остановится. Молодой художник отпрянул назад, мольберт выскользнул из рук и рухнул на зебру. Автомобиль на большой скорости проехался по нему. Скрываясь за следующим изгибом поворота. Картина испорчена.. юноша стоит, он не двигается. Все его старания утратили свой смысл. Все его мазки, которые он так упорно наносил на мольберт. Их больше нет. У юноши словно разбилось сердце. Красный. Светофор снова сменил свой цвет, меняя его. Сердце юноши билось быстро, а внутри закипала кровь. Выражения его лица было растерянным. Мускул на челюсти подрагивал от напряжения. Юноша сжал кулак. И прижимая к себе маленького зверька продолжил ждать свой свет светофора. Зелёный, можно идти. На этот раз юноша осмотрелся, и подождав ещё несколько секунд ступил на чёрно-белые полосы. Переступая через лужи парень смог пересечь дорогу. Остановившись, он обернулся. Там на дороге валялось его произведение искусства. Юноша поджал губы. Он расстроен. Он зол. В нём бурлил буря, которую он пытается сдержать. Чтобы она не вылилась во что-то страшное. Чтобы остаться человеком. Не превратиться в чудовище. Которое ненавидит всё живое. Еле слышный рак под боком возвращает парня в реальность. Он опускает свои глаза на лиса. Проведя свое маленькой ладошкой по мокрой шёрстке зверька, продолжает идти домой. Большое здание, возвышается на горе. Оно стоит гордо, показывая всем свою красоту и элегантность. Оно манит своим видом. Изгибы, что так изящно выведены умелыми строителями сейчас вселяли еле ощутимый страх. Большие стены, окна и двери. Всё было сделано в лучшем виде. Узоры, что украшали фасад здания гармонично смотрелись. Они переплетались между собой, словно играли медленный танец на выпускном. Подойдя ближе парнишка нащупал ключи в кармане и перебрав связку ключей, на брелке которых висела игрушка в виде лисёнка. Он был таким милым. Юноша смотря на него всегда улыбался. В нём было что-то такое, что привлекало взгляд, словно гипнотизировало. Найдя нужный ключ молодой художник вошёл в здание. Серые стены, высокие потолки, и большие лампы. Они были приглушены, мягко освещали путь. Они бросали еле видные тени, которые принимали причудливые формы. Идя по коридорам, юноша добрался до лифта, нажал кнопку вызова и снова стал ждать. Время ожидания было не долгим. Двери открылись, впуская гостя в маленое пространство. 8 этаж, лифт приехал. Он издал звук, похожий на уведомление, говоря о прибытии в место назначения. Парнишка вышел из лифта и свернув подошёл к двери. Остановившись на секунду он задумался. Лис в его руках спал, удобно устроившись. На лице молодого художника появилась улыбка. Оставив все сомнения он открыл дверь, входя в темное помещение квартиры. Только что включены свет осветил коридор. Запах дома тут же наполнил лёгкие. Запах корицы и лаванды смешивался. Превращаясь в что-то очень лёгкое и почти не ощутимое. Мальчишка прошёл дальше, положив нового гостя на диван в гостиной. Вернувшись в раздевалку, парень снял с себя мокрую одежду и грязную обувь. Вернулся у новому знакомому. Сев рядом, юноша продолжал рассматривать лиса. Его закрытые веки иногда подёргивались. И зверёк иногда подёргивался. Ему снились не очень приятные сны. Юноша стал гладить бедное животное, чтобы успокоить его. Касания к мокрой шерсти отдавали кучей мурашек по телу. Мальчишка пристально смотрел на милое создание. Дом был наполнен уютом, небольшая квартира была наполнена любовью. Всё выполнено в стиле минимализма. Нет ничего лишнего или ненужного. Только самое необходимое. Всё расставлено по полочкам, стоит на своих местах. В гостиной перед диваном стоял телевизор. Небольшая тумбочка перед ним не занимала много места. На ней лежала приставка и джойстики. Большое окно, и такой же большой подоконник. Свет фонарей падал на предметы, лежащие совсем неподалёку от окна. Вид был красивый. Улочки, что петляли между зданий, змейкой уползали в даль. Маленькие муравьи — люди все так де слоняли в разные стороны. Город был похож на большой муравейник. Где жизнь укпит в самом разгаре. Долго не заостряя своё внимание на большом окне юноша снова перевёл его на животное. Лис уже проснулся. Он чувствовал тепло, чувствовал уют. Существо выползло из шарфа и цселось на диване. Лапки его были грязные. Красивый узоры, что украшали диван зааятнались. Видя, как маленький зверёк топчется юноша взял его к себе на руки и отнёс в ванную. Включил воду, настроив температуру, начал окуратно отмывать лапки лиса. Но одних лапок мало, всё небольшое тельце существа было грязное. Аккуратно беря за лапки, молодой художник смывал грязные пятны с яркой шерсти зверя. Он бережно качался дрожащего тельца, боясь навредить. Намылил его вкусно пахнущим шампунем. Прозрачные пузырьки поднимались в воздух и лопались. Юноша, как заботливый хозяин, тщательно мыл лиса. Включив душ, паренёк смыл пушистую пену и взяв полотенце вытер существо. И отнёс его на кухню. Стал искать, чем же можно накормить нового знакомого. Усслив лиса на стул, всего закутанного в полотенце, словно в кокон. Стал искать в холодильнике чем же накормить лиса? "Что вообще едят лисы?" задался вопросом юный художник. Прорвскав в холодильнике ещё пару секунд нашёл мясо. Нарезал на маленькие кусочки, и положил в тарелку. Поставил на пол, и опустил туда же зверька. Указал, чтобы тот ел, а сам, чтобы не смущать и не тратить время, ушёл в ванную комнату. Ему самому нужен был душ. Хотелось смыть с себя всю грязь и усталость. Которую оставил ушедший день. Вода обжигает кожу, смывая остатки уличной грязи и усталости. Струи, словно сотни маленьких пальцев, разминают затекшие плечи и ноющую спину. Сегодняшний дождь пронизал до костей, превратив краски на холсте в бесформенную кашу, а пальцы – в заледеневшие культяпки. Он закрывает глаза, позволяя горячей воде беспрепятственно стекать по лицу. Вспоминает, как промокший насквозь, пытался удержать мольберт от порывов ветра, как безуспешно пытался сохранить хоть что-то от замысла, рожденного в голове еще утром. Ироничная усмешка трогает его губы. Романтика пленэра, ага. Вода становится все горячее, почти нестерпимой, но он не убавляет напор. Ему нужно это жжение, эта физическая боль, чтобы отвлечься от разочарования. Сегодняшний день был провалом, но завтра будет новый рассвет, новый холст, новая попытка поймать неуловимое вдохновение. Смыв пену, он отключает воду. Тело горит и покалывает, но теперь это приятное ощущение. Вытеревшись полотенцем, он смотрит на свое отражение в запотевшем зеркале. Уставший, но не сломленный. Впереди еще много красок, много холстов и много дождей. И он готов ко всему этому. Свежесть после душа приятно обволакивала кожу, когда он ступил в свою комнату. Мысль о крепком сне и надежда на более благосклонный завтрашний день гнали его вперед. В комнате царила умиротворяющая прохлада, словно само время замедлило свой ход. Но взгляд художника, привыкший к игре света и тени, замер на кровати. Там, свернувшись калачиком, безмятежно спал лис. Шерсть его, еще влажная после недавнего купания, блестела в полумраке, словно драгоценный мех. Он казался маленьким рыжим солнцем, уснувшим в тишине комнаты. Удивление смешалось с нежностью. Как он мог прогнать это маленькое создание? Как мог нарушить его сон? Лис, доверившись ему, уснул в его постели, словно в самом безопасном месте на свете. Художник тихо подошел к кровати, боясь разбудить спящего гостя. Он присел на край, любуясь его умиротворенным выражением мордочки. Какая трогательная беззащитность! Какое невероятное доверие! В этот момент все тревоги дня отступили. Он почувствовал умиротворение, которого так долго искал. Возможно, завтрашний день и не будет лучше, но сейчас, глядя на спящего лиса, он знал, что все будет хорошо. Этот милый лис, казалось, искал нежности у художника, словно ребенок, тянущийся к материнским рукам. Во сне он вытянулся всем телом, обнажив мягкий, пушистый живот – знак безоговорочного доверия. В этом жесте читалась целая история о дружбе, о преодоленном страхе, о тихой, но прочной связи между человеком и диким зверем. Художник замер, боясь нарушить эту хрупкую идиллию. Он мог коснуться этого теплого, податливого тела, не опасаясь ни когтей, ни зубов. Зверек не проявил бы агрессии, лишь тихо заурчал бы от удовольствия, позволяя нежным прикосновениям ласкать его шкурку. В этом урчании звучала благодарность, тихая песнь о том, что не все люди несут опасность. Лунный свет, проникая сквозь листву, играл на рыжей шерсти лиса, превращая его в живое воплощение осеннего золота. Каждая ворсинка казалась пронизанной теплом и светом, словно сама природа благословляла этот момент единения. Художник ощущал, как уходит усталость, а сердце наполняется тихой радостью. Он осторожно протянул руку, кончиками пальцев коснувшись мягкого меха. Лис сладко потянулся, издав довольный вздох. В этот миг художник понял, что нашел не просто модель для картины, а нечто гораздо большее – отражение собственной души, тоскующей по теплу и пониманию. Этот маленький лис стал для него символом надежды, напоминанием о том, что даже в самом диком сердце может найтись место для любви и доверия. Художник, с тихой аккуратностью отодвинув край одеяла, опустился на кровать. Рядом, словно почуяв его приближение, юркнуло животное. Маленький комок тепла и преданности, мгновенно исчез под укрытием, прижимаясь влажной от волнения шерсткой к его чистому телу. В этом касании чувствовалась благодарность, невысказанное «спасибо» за тепло и заботу. Он нежно погладил дрожащую спинку, чувствуя, как зверек постепенно расслабляется. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь слабым светом уличного фонаря, пробивающегося сквозь неплотно задернутые шторы. Тишина обволакивала, позволяя слышать лишь тихое урчание, рождающееся где-то в глубине маленькой грудной клетки. Художник закрыл глаза, вдыхая запах животного – смесь влажной шерсти и чего-то дикого, первобытного. Этот запах успокаивал, возвращал в моменты единения с природой, когда все казалось простым и понятным. Он чувствовал себя умиротворенно, словно тяжелый груз ответственности, давивший на плечи в течение дня, постепенно таял в этом тихом убежище. В такие моменты он забывал о незаконченных картинах, о критике, о финансовых трудностях. Оставался только он и это маленькое существо, нуждающееся в его тепле и заботе. И он был готов отдать ему все, что имел, лишь бы видеть, как этот маленький комочек счастья чувствует себя в безопасности. Так они лежали, согревая друг друга в темноте, два одиночества, нашедшие приют в объятиях друг друга. Художник и его маленький друг. Двое, объединенные невидимой нитью любви и преданности. Лис, забыв о своей дикой природе, доверчиво тыкался влажным носиком в ногу человека, ставшего его спасителем. От этого великана исходило лишь тепло и забота, словно невидимая аура, согревающая измученную душу зверя. Дождь, пропитавший его рыжую шубку до нитки, казался теперь далеким и незначительным эпизодом. Недавние воспоминания вспыхивали болезненными осколками: злобные лица, грубые руки, безжалостные удары. Его маленькое тельце, брошенное на произвол судьбы посреди ревущего потока машин, помнило только страх и отчаяние. Но теперь все это отступало перед ощущением безопасности, исходящим от этого странного, но доброго существа. Человек наклонился и осторожно почесал лиса за ухом. В ответ тот зажмурился от удовольствия и прижался еще сильнее. В его глазах, обычно настороженных и полных дикой тоски, мелькнул проблеск надежды. Надежды на то, что этот теплый дом станет его убежищем, а этот добрый человек – его другом. Он чувствовал, как постепенно оттаивает его обмороженное сердце, как рассеивается тьма, окутывавшая его сознание. Он больше не был одинок. Больше не был беззащитен. Рядом с этим человеком он чувствовал себя в безопасности. И этого было достаточно. Лис поднял голову и посмотрел в глаза своему спасителю. В его взгляде читалась тихая благодарность, обещание верности и надежда на новую жизнь, где не будет места боли и страху, а только тепло, забота и безграничная любовь. Художник, ощущая трепетное биение крохотного сердечка под своей ладонью, вдруг ощутил, как волна спокойствия накрывает его с головой. Он прикрыл глаза, позволяя усталости увлечь себя в объятия Морфея. Сон манил как никогда прежде, обещая забытье после изматывающего дня, пропитанного промозглым ветром и колючим дождем. День выдался настоящим испытанием. С самого утра стихия обрушилась на город, превратив улицы в бурные реки, а прохожих – в промокших до нитки скитальцев. Художник тщетно пытался найти вдохновение в этом хаосе, но природа, казалось, восстала против его творческих порывов. Холод пробирал до костей, краска застывала на палитре, а мысли путались в голове, словно осенние листья, гонимые ветром. И вот теперь, когда измученное тело наконец нашло приют в тепле дома, а в руках затрепетала жизнь, художник почувствовал, как напряжение медленно отступает. Маленький, испуганный лис, найденный им под проливным дождем, свернулся калачиком у его ноги, словно крошечный талисман, дарующий покой и умиротворение. В полумраке комнаты, освещенной лишь слабым отблеском камина, художник ощутил, как границы между реальностью и сном начинают размываться. Он видел танцующие тени на стенах, слышал потрескивание дров в очаге и чувствовал тепло маленького тельца, согревающего его сердце. В этом умиротворяющем коконе тепла и тишины, художник погрузился в царство Морфея, где его ждали сны, полные ярких красок и волшебных образов, готовые выплеснуться на холст с первыми лучами рассвета. Юноша видел сны, разные, его лицо менялось. Он тяжело дышал, его грудныя клетка вздымалась. Он видел существо, оно было скрыто во тьме. Тень, которая крадётся за тобой. Он словно ощущал, как что-то тяжёлое давит на него. Оставляя свои следы. Температурой поднималась. А сердце всё сильнее колотилось. Лисёнок, проснулся. Его хитрые глазёнки уставились на обеспокоенового парня. Он всё ещё спал. Но сон ему снился кошмарный. Некто бежал за ним. Лис выполз из под одеяла. Его мокрый нос уткнулся в пушоую щёку художника. Он нюхал парня. Запах был едва ли уловим, но нотки чего-то пряного можно было уловить. Мальчишка под ним был как сладкая булочка. Такой мягкий. Лапки лиса ступали по телу и проваливались. Вот на столько юноша был мягким. Лис не мог удержаться. Он смотрел на спящего парня, и слюнки текли. Приблизившись он лизнул щёку парня, опаляя его лицо своим тяжёлым, горячим дыханием. Влажная дорожка осталась на щеке, а лис только удобнее уселся на парне. Склонив голову в сторону он рассматривал черты лица юноши. Такие мягкие, словно сам художник, выводил их часами. Глазки, которые при дневном свете блестели и переливались. Сейчас были закрыты. Длинный реснички словно веера укрывали его глаза. Когда паренёк моргал, они размахивали своими крыльями, и казалось, что он может взлететь. Его брови были нахмурены, выражая его эмоции — страх. Который он испытывал во сне вырывался наружу. Кожа бледнела. Руки подрагивали, когда кошмар, в котором он находился становился сильнее. Окутывая молодого парня своими липкими, скользкими пальцами. Хватая за самые больные места. Лис следил за каждым движением юного художника. Он изучал его, тело, черты лица, всего его. Вдыхал орамат, который исходил от юного тела. Легкие лиса наполнялись. Прикрыв глаза лис превратился в человека. Уши превратились в уши человека. Глаза, стали человеческими, вся та сущность диково звера ушла, она исчезла. Пришла его человеческая, но хитрый лисий взгляд не пропал. Парень сидел на юноше, руки его упирались в грудь художника. Если бы у лиса сейчас был хвост, он бы им махал. Парень был голым. Шерстка исчезла. Его гладкая кожа касалась одеяла. Волосы становятся красными. Лис наклонился ближе, касаясь своим носом шеи юноши. Он вёл выше, останавливаясь у самих губ. По телу бежали мурашки. Дыхание было сбитым. В комнате царила тишина. Свет от луны едва проникал в комнату. Звук тишины прикрывался только тихими вздохами. И учащённым сердцебиением, которое было слышно. Лис приложил своё ухо к груди парня слушая, как бьётся его сердце. Как оно отбивает каждый удар. Как кровь течёт внутри него. На лице появляется улыбка. Существу нравиться, ему нравится этот милый парнишка. Он единственный, кто увидел в нём что-то большее, чем просто дикий зверь. Он отстранился, и посмотрел на парня. Юноша чувствовал, как на его грудь что-то давит. Как что-то тяжёлое. Чувствует учащённое дыхание. Глаза подрагивают и открываются. Юноша в полумраке видит что, кто-то сидит на нём. Дыхание спирает, а зрачки расширяются. Тот, кого он вечером принёс домой, сейчас казался совсем другим. Лис, который трясся от холода и голода, сейчас исчез. Убежал, скрылся в тени. И на нём сидит кто-то. Кто-то совсем незнакомый. Неизвестный, тот, кого художник не знает. Парень, что был перед ним сейчас, привлекает внимание. Его черты лица острые, выточены. Глаза блестят во тьме, они светятся. Яркие огни пронзают пелену тьмы. Юноша приподнимается, поднимая руку и касаясь сущности, что была перед ним. Он пробовал, старался понять, настоящее ли перед ним картина, или всё ещё сон. Что не давал спать. Пугая своими кошмарами. Касаясь лица, спускаясь по рельефному телу вниз. Дотрагиваясь до пресса. Каждая мышца на накаченном теле была напряжена, она красиво перекатывалась. Паренёк замер, не веря своим глазам. То, кого он касался прямо сейчас, реален, и более чем настоящий. Как.. как он смог попасть в его комнату? Двери же все заперты. Вор? Хах.. таких красивых воров не бывает.. молодой художник не мог оторвать свой взгляд. Парень был произведением искусства. Он словно бог, спустился с небес на землю. Воплощения самого красивого существа. Как ангел. Что-то необычное и непонятное было в его образе. Волосы парня спадали вниз, красиво заправленные за ушко. Его зрачки бегали по лицу юноши, всё ещё изучали его. На губах застыла улыбка. — ты.. — открытых губ коснулся палец. Лис прижал руку к губам. Он не дал продолжить готовить. Снова в воздухе повисла тишина. Существо наклонилось в бок, разглядывая молодого человека под другим углом. Он игрался с тенями, со светом, падающим с улицы. Ветер и шум деревьев слышался из-за стенами здания. Двое в безмолвие смотрели друг другу в глаза. Они ждали, ждали, когда кто-то начнёт хоть что-то делать. Отреагирует. Оба не решались разбить эту тонкую ниточку, которая держала их от взрыва. От бури эмоций. Молчание, оно было слишком громкое, для этой команды. Юноша закусил губу и вопросительно смотря на парня, вопросы не покидали голову. Они кружили, не собираясь остановится. Они срывались с места и неслись в даль. Оставаясь не сказанными. Смятение, и обессиленно продолжали накатывать с новой силой. — спасибо большое тебе.. — тихо прошептал незнакомец и наклонившись ниже прильнул к губам. Юноша не знал что и ответить, внутри разгорелся пожар. Пламя поднималось выше. Оно опаляло его щёки они горели. Коснувшись своих губ юноша замер. Он.. этот незнакомец позволяет себе лишнего. Он распускает свои руки сидя на бедном парне. Паренёк не отводя взгляд молчит. Он как заворожённый, загипнотизирован. Полумрак. Два тела еле освещаются улечными фонарями. Игра света и тьмы гармонична. Незнакомец, что прячется в темноте, скрыва свои настоящие мотивы. И молодой художник, на его тело падаяю лучики света. Они играют на его белой коже. Его тело было горячим. Кажется, можно было почувствовать, как оно отдаёт свой жар. Сердце билось в унисон сердце Лиса. Наконец, парнишка отмер, словно снова проснулся ото сна. Он оглядел комнату. Где-то тут должен быть лис, он где-то тут.. шаря руками по кровати, ища зверька. Юноша беспокоился, хоть он и знаком с новым животом и один день. Но этого ему достаточно, чтобы переживать за него. Чтобы беспокоиться, искать. Художник осматривает комнату, в надежде, что лис куда-то сбежал, спрыгнул с кровати и спрятался. На полу, возле стены стояли картины. Большие и маленькие. Разные пейзажи, лица, рисунки были изображены на них. Некоторые из картин можно было выставлять в музее, а некоторые были ещё незакончены. Краски лежали на полу, как и кисти. Творческий беспорядок, так называл свою лень художник. Осмотрев всю комнату и не найдя ничего живого, кроме незнакомца. Юноша обеспокоенно посмотрел на парня. Неужели он прогнал его.. — Не нужно лиса искать, я и есть он… — тихо шепчет парень, касаясь своим носом уголка скулы художника, мягко очерчивая её. В лунном свете, проникавшем сквозь неплотно задернутые шторы, он казался сотканным из теней и обещаний. Юноше-гибриду явно не хватало внимания, и сейчас он искал его в этом прекрасном, почти неземном создании, застывшем перед ним. Он не знал даже его имени, но это лишь подливало масла в огонь его любопытства, разжигало желание познать каждую черту, каждый вздох. Его сильные руки, обманчиво мягкие на вид, смело и без малейшего колебания скользнули вниз, очерчивая грудную клетку художника. Под кончиками пальцев чувствовалось трепетное биение сердца, словно пойманная в ловушку птица, стремящаяся вырваться на свободу. Он ощущал, как дрожит тело под его прикосновениями, и этот трепет передавался ему, усиливая волнение внутри. Он прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Запах красок и дерева смешивался с тонким ароматом его кожи, создавая пьянящий коктейль, от которого кружилась голова. Хотелось вдохнуть его глубже, заполнить им все свои легкие, чтобы этот запах навсегда остался в памяти. Он знал, что играет с огнем, что этот юноша, словно хрупкий цветок, может сломаться от его напора. Но сейчас, в этом лунном мареве, он не мог остановиться. Он был лисом, ведомым инстинктом, и его добыча стояла прямо перед ним, маня своей недоступностью и красотой. Художнику это нравилось, нравилось до мурашек по коже, до сладостной дрожи в кончиках пальцев. Нравилось, как этот лис, что еще вчера казался скромным, застенчивым зверьком, сбрасывал с себя вид невинности, словно старую, выцветшую шкуру. Как обнажал свою истинную, дикую натуру. И показывал он ее не словами, пустыми и бессмысленными, а действиями, полными уверенности и силы. В каждом его движении чувствовалась волна неукротимой энергии, в каждом взгляде – вызов и дерзость. Ни тени смущения, ни намека на колебание. Только хищный блеск в глазах и неутолимая жажда. Художник завороженно наблюдал, как лис, словно опытный танцор, плетет кружево страсти, как ведет свою игру, не оставляя шансов на сопротивление. Он был одновременно очарован и напуган этой властью, этой способностью подчинять своей воле. И это пугающее восхищение лишь усиливало влечение, делая его еще более непреодолимым. В этом диком танце чувствовалась какая-то первобытная красота, что-то, что выходило за рамки обыденности и приличий. Что-то, что касалось самых темных, самых сокровенных уголков души. И художник, словно мотылек, летел на этот опасный огонь, зная, что может обжечься, но не в силах устоять перед соблазном. Он понимал, что этот лис – не ангел, не герой из сказки. Он – хищник, и он играет по своим правилам. Но именно эта опасность, эта непредсказуемость и делали его таким неотразимым. Художник был готов рискнуть всем, чтобы узнать, что ждет его в этом плену страсти, чтобы увидеть, как далеко может зайти этот дикий, неукротимый зверь. Смущение юноши было сродни лёгкому дуновению ветра, едва колышущему листву летним утром. Незнакомец, обернувшийся человеком из зверя, восседал на нём с какой-то дикой, древней грацией. Пальцы его, тонкие и прохладные, скользили по шее, оставляя за собой волну мурашек, предвещающих нечто неизведанное, но безумно притягательное. Юноша понимал, куда ведёт эта игра прикосновений, и это понимание пьянило не хуже крепкого вина. Зверёк, гибрид человеческой плоти и звериной грации, восседал на нём обнажённым, словно статуя, сошедшая с античного пьедестала. Каждая линия его тела дышала совершенством. Идеальный торс, очерченные руки, изящная шея, чувственные ключицы – всё в нём кричало о первозданной красоте, о силе и нежности, слитых воедино. Взгляд художника, до этого момента блуждавший в полумраке смущения, вдруг обрёл чёткость и остроту. Он увидел не просто красивое тело, а произведение искусства, живое воплощение чувственности и страсти. Возбуждение, проступающее сквозь дымку загадочности, стало последним штрихом в этой картине, завершающим аккордом симфонии желания. Художник завороженно наблюдал за тем, как пламя вожделения разгорается в глазах зверя, как его дыхание становится чаще и прерывистее. Он чувствовал, как нарастает напряжение, как воздух вокруг них становится густым и электрическим. В этот момент он перестал быть просто наблюдателем, он стал частью этой картины, её неотъемлемым элементом. Их взгляды встретились, и в этом коротком, но всепоглощающем контакте промелькнуло обещание неги, страсти и забвения. Юноша закрыл глаза, готовый отдаться во власть зверя, довериться его инстинктам, утонуть в океане чувств, который только начинал бушевать. — Я Минхо и буду рад, если ты позволишь мне получить ласку, — вновь шепчет лис своим мягким и приятным голосом, от которого по телу художника пробегают, словно армия, мурашки. Луна, проникающая сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивала его красные волосы в цвет расплавленной лавы. В полумраке комнаты глаза Минхо, казалось, светились собственным, внутренним светом – теплым и манящим, как огонь в камине холодной зимней ночью. Художник завороженно наблюдал за ним, чувствуя, как внутри что-то медленно, но верно меняется. Слова лиса звучали как музыка, нежная и завораживающая. Юноша никогда не думал, что голос может обладать такой силой, способной заставить сердце биться быстрее, а дыхание – замирать в груди. Он и представить себе не мог, что прикосновение этих тонких, изящных пальцев к его щеке вызовет такой шквал ощущений. Юный творец закусил нижнюю губу до легкой боли, и этот почти мазохистский импульс лишь усилил волну удовольствия, окатившую его с головы до ног. Прикосновения Минхо ощущались как кисть опытного художника, выводящая на его теле самые искусные узоры. Тонкие пальцы, порхающие по грудной клетке, словно бабочки, касались его души, пробуждая в ней неведомые доселе струны. Красивый нос Минхо, скользящий по щеке, оставлял за собой след из мурашек и обещаний. Каждый выдох, касающийся его кожи, был подобен шепоту тайны, раскрывающейся только для него одного. Он жадно ловил каждый звук, каждое движение, стремясь запечатлеть их в своей памяти, как бесценные сокровища. Пухлые, влажные губы Минхо, касающиеся его лица, были последним штрихом в этом чувственном полотне. Они заставляли его сердце биться быстрее, а дыхание – сбиваться. Это было больше, чем просто прикосновение – это был поцелуй без поцелуя, обещание близости, от которого кружилась голова. В этом списке самых слабых точек, собранном воедино, заключалась вся сила притяжения к лису. Он был художником, рисующим на теле настоящего художника и в его душе картины любви и страсти. И юный творец, отдаваясь во власть этих ощущений, понимал, что готов навсегда остаться в плену этого прекрасного искусства. Он был холстом, а Минхо – гением, способным создать шедевр из его самых сокровенных желаний. — Джисон, и я не против отдать её тебе, — отвечает художник и кладёт свои руки на обнажённые бёдра лиса, что сидел на его бёдрах в ночном полумраке комнаты. Ведёт свои ладони дальше, касаясь упругих ягодиц Минхо. В полумраке комнаты, где лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, каждый жест казался откровением. Минхо подался вперед, вдыхая аромат сандала, исходящий от кожи Джисона. Его глаза, обычно полные озорства, сейчас были прикрыты томной негой. Легкое прикосновение к его ягодицам отдавалось теплом по всему телу, разжигая пламя желания. Джисон, словно опытный скульптор, изучал каждую линию тела Минхо. Его пальцы, привыкшие к краскам и холсту, теперь рисовали новые узоры на коже лиса. Медленно, с чувством, он скользил ладонями вверх, очерчивая талию, ребра, пока не достиг плеч. Минхо выдохнул, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Он запрокинул голову, позволяя губам Джисона коснуться его шеи. Легкие поцелуи, словно бабочки, порхали по коже, вызывая волну приятного возбуждения. — Ты так красив, — прошептал Джисон, его голос звучал хрипло и приглушенно. Лис улыбнулся, прикрыв глаза. В этот момент он принадлежал только ему, этому художнику, что умел видеть красоту в каждой детали, в каждом изгибе его тела. И он был готов отдаться ему без остатка, раствориться в этом танце страсти и нежности. Одно лишь простое, обманчиво-легкое движение, и Джисон меняет их позиции, словно играючи. Теперь он возвышается над Минхо, прижимая его обнаженное, словно выточенное из слоновой кости тело к мягкой ткани кровати. Недовольство, подобно темной волне, прокатывается по лицу Минхо. Он только начал плести сети власти над этим прекрасным, загадочным художником, чувствуя, как тот трепещет под его взглядом. И вот, все перевернулось с ног на голову, и он сам оказался в подчиненном положении. Гортанный рык вырывается из его груди, подобно рыку загнанного в угол зверя. Пальцы впиваются в плечи Хана, оставляя на бледной коже багровые росчерки. Острые ноготки жадно вонзаются в плоть, словно пытаясь вернуть утраченное господство. В глазах Минхо пляшут искры ярости и удивления, смешанные с нескрываемым желанием. Он ненавидит, когда его планы рушатся, когда контроль ускользает из его рук, ведь он лис и намного главнее обычного художника. Джисон смотрит на него сверху вниз, в его глазах играет озорной огонек. Он наслаждается этой минутой власти, ощущая, как под его телом бьется горячая кровь зверька. Ему нравится выводить его из равновесия, наблюдать за тем, как рушится его безупречная маска надменности и высокомерия. Он наклоняется ближе, шепча слова, полные дразнящей нежности, словно мед, смешанный с ядом: "Разве тебе не нравится, такие ласки, зверёк?" Его дыхание обжигает кожу, вызывая дрожь, пробегающую по всему телу лиса. В ответ Минхо лишь злобно шипит, но в его глазах уже проглядывает зачарованность, некая искра, говорящая о том, что игра только начинается. Джисон умиляется этим комичным проявлениям недовольства гибрида. Он ведет кончиком пальца по атласной коже, начиная от бедра и медленно поднимаясь к шее. Под его прикосновением тело Минхо отзывается невольным изгибом в спине. Губы нервно подрагивают, а меж ними, словно жемчужины, сверкают острые лисьи клыки – безмолвное напоминание о его звериной сущности. В глазах гибрида пляшет опасный огонек, в котором перемешались раздражение и нескрываемое желание. Он похож на дикого зверя, загнанного в клетку, но клетку, которую он сам же и принимает. Джисон видит это противоречие, читает его в каждой дрогнувшей ресничке, в каждом вздохе, ставшем чуть более прерывистым. И это лишь подстегивает его любопытство, разжигает пламя, которое он давно пытался укротить. Пальцы Джисона зарываются в густую шевелюру гибрида, слегка оттягивая волосы у затылка. Зверёк тихо рычит, и этот звук обжигает его кожу жарче всякого пламени. Он знает, что стоит на грани, на тонкой линии, разделяющей подчинение и ярость. И именно это положение ему нравится больше всего. Он наклоняется ближе, шепча слова, которые заставляют Минхо вздрогнуть. Слова, полные обещаний и угроз, нежности и грубости. Слова, которые он не должен говорить, но от которых у лиса перехватывает дыхание. Паренёк шепчет тихо еле слышно, но в груди лиса всё сжимается. Юноша хочет подчинить это дикое существо, присвоить себе, сделать домашним, сделать своим. Что-то он был только его, чтобы тот находился у него в подчинении. Парень проводит рукой по шелковистым волосам лиса, касаясь нежной кожи, касаясь чувствительных зон. Проходясь по скусам и спускаясь ниже, к тонкой шее. Она манила юношу, манила к себе. Была тонкой и изящной. Не сводя взгляда молодой художник притянул лиса к себе и поцеловал. Он пробовал его на вкус. Внутри застыл трепет, бабочки пархаои в животе от таких действий. И спускались ниже. Прячась внутри. Лис уперевшись в накаченную грудь руками не сопротивлялся. Он подчинялся. Дикое создание позволяло контролировать над собой. Позволяло касаться себя, оно не сопротивлялось. Дыхание двух парней было сбитым, грудная клетка тяжело поднималась и опускалась. Было сложно контролировать себя. Юноша хищно смотрел на дикое существо. Его глаза стали тёмными. Они были полны страсти, полны энергии, что хранилась внутри. Художник чего то ждал, он медлил. Он выслеживал свою добычу, он медленно касался пальцами по нежной коже лиса. Касаясь кончиками пальцев. Он вёл рукой верх, по торсу. Он в дел как реагировал на это хитрый лис. Он видел как тот вздыхает. Как двигается его кадык, когда он сглатывал. Как прикрывал глаза. Хан наблюдал и с жадностью касался красивого тела. Оно было таким манящим, таким сладким. Таким желанным. Он хотел приручить дикого лиса. Джисон ждал, когда гибрид сдастся, когда попросит о помощи, когда снова придёт. Глаза юрко бегали по телу, а слюни начинали течь. Парень не мог себя сдерживать, тело было очень привлекательно. Оно было сладким призом, которым он выиграл. Лис сидел сверху. Восседая на парне. Он своим хитрым взглядом исследовал юношу, он видел. Как тот сглатывал свою слюну, как медленно двигался. И ему хотелось попробовать, узнать, что это. Он немного наклонился, его руки напряглись, вены стали видны. Они оплетали все руки, скрываясь под толстым слоем кожи. Они были очень красивы, паренёк даже немного завис, разглядывая их. Существо нависло над художником. Его глаза смотрели прямо в глаза напротив. Долго контакт держать не получалось, чуживе глаза слишком манили. Они сводили с ума. Они были бескрайними океанами, в которых можно утонуть. Взгляд спустился ниже, задержавшись подольше. Лис видел, как они подрагивали от желания. Видел, как юркий язычок пробегал по ним. И не мог сдержаться. Он припал к чужим губам целуя. Нежно, он касался то верхней губы, то нижней. Юноша ухмыльнулся. Он поднял свои руки, касаясь чувствительных сосочков. Легонько сжимая их художник заставлял лиса чувствовать лёгкую боль, которая заводила еще больше. Существо прикрыл глаза, не разрывая поцелуй и тяжело дышала. Открыв свои глаза Минхо посмотрел снова в глаза напротив и сорвался. Он страстно целовал парнишку, он проникал в чужой рот, сплетаясь с чужим языком, танцуя медленный танец любви. Он проникал с каждым разом всё глубже. Словно хотел съесть. Проглотить и не оставить ни кусочка. Поглотить полностью. Хан отвечал взаимностью и ещё большей страстью. Его руки плавно касались обнажённого тела. Перейдя все границы и отбросив все сомнения, парень отбросил одеяло, что отделяло двоих от близости. Теперь лис сидел на парне, и их отделяли лишь тонкая ткань шорт. Облизнувшись Ли сполз ниже, усаживая между ног. Он проводил своей рукой по чужой коже поднимаясь всё выше от колена. Проходясь по бедру. И задерживаясь не надолго, он поглаживал кожу круговыми движениями. Слюни текли по подбородку, и только от мысли о близости заставляла биться сердце чаще, а дыхание сбивалось. Наконец дойдя до резинки на шертах, лис коснулся её своими длинными пальцами, когти, что всё ещё были на руках, зацепили шнурки и потянули на себя. Юноша приподнялся, описаясь на свои руки. Он стал ближе, и следил за каждым движением Минхо. Лис развязал узел и приподнял глаза. Смотря на парня, и прищуривая глаза. Не отводя свой взгляд он начал спускать шорты. Таща их всё ниже и ниже, оголяя кожу. Вскоре он избавился от них и кинул на пол. Минхо выставил свои клыки на показ, и прошёлся медленно по всем своим зубам. Поднялся и стащил с художника футболку. Наконец любуясь красивым телом альфы. Ли снова сел на колени Сона. Он коснулся чужих губ своими губами, целуя. Оба парня были возбуждены, блуждание рук по телам сводило с ума. Оба тянули момент, желая как можно больше насладиться этой тишиной перед бурей. Взгляды были затуманены пеленой возбуждения, желания. Лис стал елозить своей пятой точкой по бёдрам юноши. Он медленно качался из стороны в сторону. Увеличивая такт. Тем самым пробуждая в Хане ещё больше желания присвоить его, чтобы контролировать. Паренёк положил свои горячие руки на дерзкую попку лиса, сжимая её своими пальцами. Царапая и пуская по телу мурашки. Ли тихо застонал, нарушая тишину. Этого так долго ждал молодой художник. Он хотел услышать стон Хо, чтобы наслодиться, это знак завоевания. Он овладел им, заполнил собой весь его разум. Лис остановился, перестав крутить своей задницей. Он приподнялся, нависая над пареньком, он с такого ракурса казался таким красивым.. Хан поднял голову вверх, чтобы видеть Ли. Существо положило свои руки на плечи юноши и засунул в себя один палец, растягивая. Он прикрыл глаза наслаждаясь новыми чувствами, которые наполнили его тело. Джисон придерживал лиса, помогая держаться, он обвил его талию своими руками не давая упасть. Он с удовольствием наблюдал, как маленькое тельце насаживается на свои тонкие пальчики. Он видел, как Ли запрокидывал голову, как прикусывал губу. И он становился таким желанным. Парень прильнул губами к шее Хо, начиная целовать её, усыпая красивыми узорами в виде засосав, которые расцветали на теле словно бутоны алых роз. Лис продолжал растягивать себя сам, он когда привык добавил ещё один пальчик, начиная двигами ими внутри по типу ножниц. Медленно растягивая себя. Самоудовлетворение, это нравилось обоим. Хану нравилось смотреть, как Минхо постанывает, как неуклюже насаживается на пальчики, как он сексуально выглядел в этот момент. И парнишка только от этой картины уже хотел кончить. Лис добавил третий пальчик, сильнее насаживаясь, по комнате раздавались звуки хлюпанья. Это очень заводило, и значило, что Ли Минхо готов принять Джисона. Хан посмотрел в глаза полные возбуждения и желания, он не мог больше терпеть и убрав руку Минхо из его нутра сам стал его насаживать на свой член. Стоны разносились по комнате, они в унисон сплетали свои голоса. Что очень красиво смотрелось. Хан, не сводя своих глаз с чужих губ прильнул к ним, и чувствовал, как лис стонет в поцелуй. Хо медленно насаживался на возбуждение Джи, чувствуя как он заполняет его изнутри. Чувствовал как стенки обволакивают твёрдую плоть, и это сводило с ума. Он отстранился, разорвав поцелуй запрокинул голову и громко, протяжно стонал. Такие действия не понравились пареньку и он взяв за подбородок притянул к себе лиса и снова поцеловал. На этот раз не давая отвертеться или отстранится. Попутно он продолжал входить, медленно, не торопясь, ожидая, когда Минхо смог бы привыкнуть, чтобы начать входить в него с новой силой, чувствуя. Как тело замирает, а сердце пропускает удары. Чтобы лис сжимал его изнутри, и чтобы он хотел его. Насаживаясь самостоятельно. Глаза наполненные желанием были устремлены в глаза напротив. Эта страсть, что зарождалась между ними манила как магнит. Она маячила на горизонте и была словно финиш, который уже так близок. Войдя по основание художник внимательно смотрел на парня, ожидая его одобрения на дальнейшие действия. Он бережно поглаживал его успокаивая, и подбадривая. Лис принял его полностью и коснувшись губами красивой шеи дал согласие на действия. Хан стал двигать бёдрами, начиная наращивать темп. Он чувствовал как Ли целует его, упираясь острыми клыками в кожу. Как проходился по коже своим горячим дыханием, и он чувствовал, как Лис хотел вкусить его, оставив свои метки на теле. Он тяжело дышал сдерживая себя, чтобы прямо сейчас не впиться в эту вкусно пахнущую полость. Художник продолжал двигаться, он в небольшом темпе входил, сразу найдя простату, и ударяя по ней каждый раз, доводя хитрово лиса до звёздочек перед глазами. Тем временем Минхо всё больше вдыхал аромат кожи, его глаза закатывались и он не удержался, не смог устоять, и укусил юношу. Впившись в его шею своими клыками. Клыки лиса слегка вонзились в податливую кожу, не причиняя боли, лишь вызывая приятную дрожь у Джисона. Запах художника пьянил, дурманил сознание, заставляя забыть обо всем на свете. Аккуратные пальцы, обычно такие ловкие и умелые, сейчас судорожно сжимали плечи, ища опору в этом водовороте ощущений. Каждое движение, каждый толчок отдавался сладостной болью внизу живота, заставляя стонать и выгибаться навстречу. Тело горело, требуя еще и еще. Грубые ласки обжигали, но именно они приносили долгожданное освобождение. Лис чувствовал себя хищником, которому позволили насладиться своей добычей. Ему нравилась эта власть, эта возможность кусать, царапать, оставлять метки на чужом теле. Нравилось ощущать, как Джисон вздрагивает от каждого прикосновения, как его дыхание становится прерывистым и сбивчивым, но он все равно продолжает входить в него. Шея художника манила своей нежной белизной и тонким ароматом. Хотелось оставить на ней след, доказать, что он принадлежит только ему. Хотелось впиться зубами сильнее, почувствовать вкус крови, но он сдерживался, боясь причинить боль тому, кого так страстно желал именно сейчас. Их тела слились в едином порыве страсти, в танце, где не было места словам. Только стоны, вздохи и учащенное сердцебиение. Лис знал, что этот момент останется в его памяти навсегда. Момент, когда он почувствовал себя по-настоящему живым. Волны наслаждения окатывали Минхо с головой, стирая грань между звериным и человеческим. Каждый толчок Джисона, глубокий и уверенный, отзывался мурлыканьем в самой душе лиса, пробуждая забытые инстинкты. Тело горело, кожа пылала, и Минхо тонул в этом океане чувств, позволяя себе полностью отдаться во власть момента. Он обвил ногами талию Джисона, притягивая его ближе, жадно ловя каждый вдох, каждый стон. Его пальцы впились в крепкие плечи, царапая кожу в экстазе. Минхо больше не различал, где заканчивается лис и начинается человек, он был лишь сосудом для этого всепоглощающего удовольствия. Джисон отвечал ему взаимностью, его движения становились все более неистовыми, дыхание – прерывистым. Он шептал слова любви и желания, горячие и влажные, на ухо Минхо, разжигая пламя страсти еще сильнее. Лунная дорожка, прочерченная сквозь полумрак комнаты, касалась полотна, словно высвечивая сцену, достойную кисти гения. Двое, сплетенные в танце страсти, казались сошедшими со страниц романтической дорамы. Джисон, сильный и уверенный, поддерживал податливое тело гибрида, его движения были властными и точными. Каждый толчок отзывался дрожью в переплетенных телах, в унисон учащая дыхание. Минхо, возвышаясь над ним, был воплощением необузданной чувственности. Его руки, вцепившись в плечи Джисона, оставляли на коже багровые следы. Губы блуждали по шее, оставляя на ней мокрые поцелуи и болезненные укусы. Каждый стон, сорвавшийся с его губ, эхом отдавался в тишине комнаты, наполняя ее густым ароматом желания. Картина, разворачивающаяся в полумраке, была симфонией тел и чувств. Влажные от пота спины, переплетенные пальцы, судорожные вздохи – все говорило о высшей степени наслаждения. Они были единым целым, два сердца, бьющихся в унисон в ритме страсти. Лунная дорожка, скользившая по их телам, казалась благословением, освящающим их союз. Они были художниками, творящими шедевр из плоти и крови, из боли и наслаждения. И каждый мазок, каждый стон, каждый вздох был частью этого произведения искусства, рожденного в полумраке и озаренного лунным светом. В этот момент не существовало ничего, кроме них двоих, их тел, их чувств. Мир за стенами комнаты перестал существовать, растворившись в океане страсти, где они были единственными властителями. И лунный свет, свидетель их тайного танца, хранил молчание, оберегая их от посторонних глаз. Лис прижался всей своей трепетной грудной клеткой к груди художника, ощущая, как волна неистового желания подступает все ближе, грозя захлестнуть его с головой. Он уткнулся лицом в теплую, пахнущую красками шею Джисона, словно пытаясь спрятаться от собственных, неудержимых порывов, хотя на самом деле просто старался заглушить рвущийся наружу стон. Каждое прикосновение Джисона обжигало, словно клеймо, оставляя неизгладимый отпечаток на его коже. Он чувствовал, как дрожит под руками каждый мускул, как бешено колотится сердце, готовое вырваться из груди. Лис зажмурил глаза, пытаясь удержать ускользающее сознание, но тщетно. Мир вокруг сузился до узкого коридора ощущений, где были только они вдвоем и эта всепоглощающая, обжигающая страсть. Он чувствовал, как Джисон слегка прикусывает его шею, и от этого невинного жеста по телу пробегает новая волна дрожи. Лис больше не мог сопротивляться. Он откинул голову назад, позволяя Джисону беспрепятственно осыпать его шею поцелуями. Его пальцы судорожно вцепились в ткань рубашки художника, комкая ее в бессильной попытке удержать равновесие. Он был готов полностью отдаться во власть этой безумной, пьянящей стихии. До этого момента их стоны сплетались в единую мелодию, создавая гулкий аккомпанемент ночи. Два голоса, два тела, объединенных в танце страсти, резонировали в унисон. Но когда оргазм подкрался к Минхо, словно крадущийся лис, привычная гармония дала трещину. Из груди парня вырвался новый звук – громкий, учащенный, захлебывающийся от удовольствия. Этот крик, подобный раскату грома, пронзил тишину комнаты. Он словно сорвал печать с его истинной природы, выпустив наружу дикую, необузданную энергию. Тело Минхо содрогнулось в конвульсиях наслаждения, мышцы напряглись до предела, а затем разомкнулись в волне блаженной истомы. Его партнер, все еще тонущий в предвкушении собственной кульминации, замер, пораженный этой вспышкой. В глазах мелькнуло удивление, смешанное с возбуждением. Этот новый звук, такой животный и первобытный, лишь усилил его собственное желание, подстегнул его к достижению вершины. Он усилил натиск, стремясь догнать Минхо в этом головокружительном падении в бездну наслаждения. Его пальцы сжали бедра партнера, подтягивая его ближе, словно желая слиться с ним воедино в этом моменте абсолютного экстаза. Джисон, не щадя измученное тело Минхо, продолжал вколачивать себя в его податливую плоть. Каждый толчок отдавался гулким эхом в наэлектризованном воздухе комнаты. Ноги Минхо, дрожащие от переизбытка чувств, судорожно сжались во второй раз, обхватывая бедра Джисона. Внутри все ныло от нестерпимого блаженства, каждая клеточка тела пульсировала в унисон с его именем, сорвавшимся с губ хриплым шепотом. Сперма, оставившая влажные следы на торсе юноши, ничуть не смутила Минхо. В этом акте не было места стыду, только первобытная страсть и безудержное желание. Лис, ведомый неутолимым голодом, не останавливался ни на секунду. Стоны, срывавшиеся с его губ, были сладостной музыкой для ушей Джисона. Он уверенно насаживался на орган художника, чувствуя, как горячая, вязкая жидкость изливается прямо в его нутро, заполняя собой все пустоты. Каждый вздох, каждый стон, каждое движение было признанием в любви, которая казалось уже начала зарождаться, написанным на языке тела. Их объятия были тесными, словно они пытались слиться в одно целое, стереть границы между двумя разными мирами. В этот момент существовали только они, их страсть и всепоглощающая близость. Мир за пределами комнаты перестал существовать, растворившись в бурлящем океане чувств. Они были словно два хищника, сошедшие с ума от голода, рвущие друг друга на части в диком танце страсти. И в этом хаосе, в этом безумии, они находили истинное наслаждение. Они были обречены друг на друга, связаны невидимыми нитями судьбы. И в этот момент, поддавшись животным инстинктам, они познавали друг друга до самого дна, открывая самые темные и сокровенные уголки души. "Какой ты послушный, Минхо," — прошептал художник, и слова его, казалось, дрожали в воздухе, смешиваясь с тихим стоном, вырвавшимся из сомкнутых губ лиса. Пальцы его скользили по вздрагивающему телу, чувствуя, как каждая мышца напряжена до предела, как судороги оргазма пронзают его от кончиков ушей до кончика пушистого хвоста. В глазах Минхо плескалось что-то первобытное, дикое, в миг затмевающее всю ту сдержанность и грацию, которые обычно его отличали. Лунный свет, проникая сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал причудливые тени на их переплетенных телах, словно запечатлевая этот момент на невидимом полотне. Запах сандала и возбуждения наполнял комнату, создавая пьянящую смесь, от которой кружилась голова. Художник чувствовал себя творцом, создающим шедевр из живой плоти и эмоций, выписывающим тончайшие линии страсти на холсте чужого тела. Дыхание Минхо участилось, стало прерывистым, как у загнанного зверя. Он вцепился пальцами в плечи художника, словно ища опору в этом шторме чувств. Его уши подрагивали, улавливая каждый шепот, каждое прикосновение. Он был всецело во власти художника, отдал ему себя без остатка, без страха и сомнений. Когда волна оргазма схлынула, оставив после себя лишь приятную дрожь и истому, Минхо прижался к художнику, ища у него защиты и утешения. Его тело было расслаблено и податливо, как глина в руках мастера. Он был прекрасен в своей уязвимости, в своей абсолютной открытости. Художник нежно поцеловал его в макушку, чувствуя тепло мягких волос. Он знал, что этот момент останется с ним навсегда, запечатленный не только в памяти, но и в самом сердце. — Тебе просто повезло, мог бы и не быть таким, просто тебе бы не понравилось, — отвечает Минхо, понимая, что сейчас он показал совсем не ту сторону, которую нужно было, но с другой стороны.. Джисон разрешил ему остаться у себя, когда тот был лисом и на кровать свою пустил.. В голосе Минхо сквозила колкость, как будто он пытался защититься от чего-то, что таилось глубоко внутри. Его слова эхом отдавались в тишине комнаты, заставляя Джисона нахмуриться. Он не понимал, почему Минхо так резко реагирует, словно за его спокойствием скрывается буря невысказанных чувств. Джисон приподнял бровь, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Минхо. В его глазах мелькнула тень раскаяния, как будто он пожалел о сказанном. Джисон знал, что Минхо умеет быть острым на язык, но сейчас в его словах чувствовалась какая-то особая горечь. — В следующий раз посмотрим, а теперь бегом в душ иди и наконец спать, — шепчет Джисон на ухо Минхо, и чувствует, как тонкие пальцы скользят по его торсу, собирая собственные, предательские капли, которыми он так щедро испачкал его тело. Лис, словно крадучись, идеально начисто вылизывает кончики пальцев, испачканные в этой интимной влаге, а после, словно прощаясь с поверженным пьедесталом, приподнимается с чужого, все еще вздрагивающего от пережитого оргазма, органа. Легкий поцелуй в щеку, мимолетное касание губ, словно печать обещания скорой встречи, и лис исчезает за дверью, оставляя после себя лишь слабый аромат их общей страсти. В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь тихим постукиванием капель воды в душе. Джисон лежит, раскинувшись на смятой простыне, и смотрит в потолок. В голове роятся образы: жаркие прикосновения, тихие стоны, влажный шепот на ухо. Он чувствует себя выжатым лимоном, опустошенным, но вместе с тем наполненным какой-то странной, приятной истомой.