Сладких снов, Падпараджа

Первое, что всегда видит Падпараджа, в очередной раз пробуждаясь ото сна, это лицо Рутил. Годы идут, незаметно для неё, но не для других. Новые самоцветы рождаются и рассыпаются осколками, бесследно исчезая на луне. Падпараджа узнаёт об этом постфактум. Иногда из коротко обронённой фразы, если с их раскола прошло много времени. Иногда она даже не успевает их узнать. Но Рутил всегда здесь. Она неотъемлемая часть её осознанной жизни. Даже учитель в действительности в ней не более чем декорация. Всё в её мире всего лишь быстро мелькающие картинки, которые она не всегда успевает осмыслить. Хотя на самом деле это Падпараджа является для остальных обычной декорацией. Кроме Рутил, конечно. — Как самочувствие? Я попробовала поменять подход к лечению, — голос Рутил спокойный и сдержанный, но плечи зажаты, а руки плотно стиснуты в кулаки от волнения. — Прекрасно, — улыбается Падпараджа, следуя постоянному сценарию. Потому что говорить ей прекратить лечение — бесполезно. Это как партия в карты, где Падпараджа заведомо в проигрыше. Лучи солнца, заглядывающие в ящик тёплые и сладкие. Видимо лето в самом разгаре. Она слышит звук порывов ветра нападающих на придавленную стопку бумаг на столе. И чувствует, как они раздувают расстёгнутую рубашку. Застёгивать её нет смысла, неизвестно сколько она прободрствует в этот раз. Разноцветные осколки в груди тянут инородным чувством. Чем-то чужим и неуместным. Падпараджа начинает счёт про себя. — Что произошло пока я спала? И сколько это длилось? — Ровно сорок два года, шесть месяцев и три дня. Двоих забрали. Луняни становятся всё более искусными. Нам не удалось их спасти, — приходить ответ с небольшой задержкой. — Ещё родился новый самоцвет. Редкостная неумёха. — Вот как, — больше ей особо нечего сказать. Двадцать. Они сидят в тишине. Рутил заполняет бумаги, сгорбившись над столом и вздрагивая от каждого шороха. Падпараджа буквально чувствует, как уколы вины расходятся мелкими трещинками по согнутой спине, скрытые под халатом. Хотя её вины в том, что Падпараджа такая, нет. Это всегда мучительно видеть. Они обе живут прошлым. Падпараджа, потому что является его частью, а Рутил, бедная, несчастная Рутил, потому что без конца хватается за него до расколотых пальцев, тщетно пытаясь вернуть его обратно. Слишком добрая и упрямая, чтобы оставить минувшее там, где оно должно быть. Тридцать девять. Учитель входит в лазарет быстро и бесшумно, кажется, он мог бы пробежать по воде, не потревожив глади. Не рушимый и не зыблемый Адамант. Пришедший случайно или почувствовавший её пробуждение. — Я очень рад видеть тебя в сознание, Падпараджа. — Я тоже рада вас видеть, учитель, — один из его просторных рукавов заметно топорщиться почти полностью скрывая за собой чью-то фигуру. Краешек сине-зелёных волос немного выглядывает, блестя под лучами солнца. — И тебе привет, малышка. Испугавшийся самоцвет тут же прячется за спину Адаманта, плотнее укутываясь в ткань. — Это Фосфофиллит, наша новенькая. Три с половиной. — Какая хрупкая малышка. Приятно видеть новое лицо, хотя после этого начинаешь чувствовать себя особенно старым. Пятьдесят семь. Падпараджа поднимается из ящика, разминая затёкшее тело. Места сгибов еле ощутимо похрустывают, вибрация идёт резонансом по всему телу. — Я бы хотела пройтись, ты же не против? — улыбается Падпараджа Рутил, немного наклонив голову и прищурив глаза. Шестьдесят один. — Да иди уже. Адамант следует вслед за ней. Фосфофиллит едва поспевает, всё так же хватаясь за него. На самом деле Падпараджа не знает, как чувствовать себя по отношению к новеньким. В её воспоминаниях, о жизни без многолетнего сна, самоцветов совсем немного. Но теперь с каждым пробуждением новеньких всё больше. А ровесниц всё меньше. И она ничего не может с этим сделать. В её воспоминаниях, днём Рутил бежит рядом, сжимая меч и постоянно жалуясь на её безрассудство, сетуя на то, что та обязательно поплатиться за это. А вечером возмущается что Падпараджа жульничает в карты, но всё равно улыбается и смеётся. Больше Рутил ей не улыбается. Её губы всегда плотно стиснуты, а выражение лица напряжено. Семьдесят три. Они молча идут по коридору. Учитель ничего не говорит, а Падпараджа не знает, что спросить. И надо ли что-то спрашивать. Другим кажется, что их жизнь почти не меняется. Что, как она текла сто лет назад, так неторопливо и течёт. И только Падпараджа знает, что это не так. С каждым пробуждением её отчуждение всё растёт. Она всё неуместнее. Для пересказа всех событий нужно всё больше времени, а его не всегда хватает. Восемьдесят. Бедная, милая Рутил. Падпараджа бы хотела донести до неё, что лечение бессмысленно. Даже если она проснётся и больше не уснёт, ей всё равно нет места в новом мире. Уже есть те, кто сильнее, ловчее, умнее, остроумнее. Падпараджа уже просто не нужна. Да и Рутил уже не сможет ходить с ней в дозор, беззаботно улыбаясь и веселясь. Тогда зачем это всё. Возможно, надо было просить, уговорить оставить попытки, учителя, но за все годы она уже поняла, что он тоже бездумно надеется на чудо. Восемьдесят шесть. В глубине себя Падпараджа жалеет, что её не раскололи. Она умиротворённо лежала бы парой случайных осколков во владениях Ляпис, среди своих. Тех, о ком она помнит и тех, кто помнит настоящую её. Всем было бы от этого легче. Девяносто. Что-то происходит. Она чувствует, как прошлое опять нависает над ней тенью, и тянет свои руки. Девяносто два. Один из имплантов, оказавшийся слишком хрупким, трескается. Девяносто четыре. Она чувствует, как инклюзии покидают инородные участки и тело деревенеет. Учитель подхватывает её, заботливо уберегая от падения. Девяносто шесть. Падпараджа засыпает в надежде что этот сон станет последним. Счёт обнуляется и бесконечный цикл начинается с начала.