Свеча горела...

Барклай дернулся от боли, когда полковой лекарь приложил к его ране тряпку с каким-то раствором. Рука неприятно ныла, а вокруг глубокой царапины, полученной от штыка, собрались корочки засохшей крови. Шрам точно останется. Михаил Богданович изначально не хотел идти к лекарю, но, когда после боя его адъютант случайно заметил рану, отвертеться оказалось невозможным. Заботливый юноша проводил генерала прямо в нужную палатку и только из-за долгих увещеваний Барклая о хорошем самочувствии не стал дожидаться окончания перевязки и пошел спать. Он вообще был единственным, кто почему-то не питал отвращения к Михаилу, за что генерал был ему бесконечно благодарен. — Терпите, — приказал лекарь и еще раз провел по ране смоченной тряпочкой. На этот раз Барклай не дернулся, уже привыкнув к резкой боли в руке. — Вот так. Надо было сразу приходить. Вам повезет, если не занесете в рану болезнь, — проговоривал мужчина, разматывая бинт. Михаил ничего не ответил, не настроенный оправдываться. Он слишком устал после битвы, и стоны раненых в палатке не помогали улучшить его самочувствие. Отдав руку в полное распоряжение лекаря, Барклай изможденно прикрыл глаза. Он не планировал засыпать: Михаил хотел лишь на мгновение дать отдохнуть утомленным глазам, но, конечно, вопреки своему желанию, он провалился в дрему. Сквозь неплотную пелену сна доносились вскрики и мольбы о смерти, ставшие постоянными спутниками лекарей, фантомные выстрелы, которые стихли несколько часов назад, и голоса солдат, упрекающие, ненавидящие, как всегда. — Просыпайтесь, Михаил Богданович. Все готово. Барклай с трудом открыл глаза и сфокусировал зрение на руке. Теперь на месте раны красовалась белая повязка, а боль почти утихла, сменяясь неприятным зудом. — Вам надо отдохнуть и думать о своем здоровье, — наказывал лекарь тем временем. — Не хватало еще, чтобы вы тоже слегли. — "Тоже?" — переспросил Михаил, натягивая рукав мундира на его законное место. — Кого-то еще ранили? — А вы не знаете? — мужчина смыл руки в тазике с водой, стоявшем на небольшом стуле. — Князя Багратиона. — Как же... — Барклай свел брови, что отдалось неприятной болью в потяжелевшей вдруг голове. Он всеми силами старался не показать, как неожиданно крайне заволновался, но зоркий лекарь все равно заметил перемену в его лице. — Пулей в живот. Ее уже извлекли, сейчас он спит. — Мне надо идти, — бросил Михаил Богданович. Он резко поднялся, но тут же сел назад, побежденный потемнением в глазах. Сильно же он постарел, раз такая плевая рана доставляет столько хлопот. Барклай тряхнул головой, возвращая себе нормальное зрение. Сейчас нельзя думать о себе, надо узнать, все ли хорошо с Петей... То есть, с Петром Ивановичем. — Сейчас к нему все равно нельзя, — пресек все попытки генерала лекарь. — А если вы сделаете так еще раз, то точно упадете в обморок. Идите и отдыхайте. Я не хочу видеть вас на своем столе. — Спасибо, — обреченно произнес Михаил. — Я думал, что вся Россия хочет меня видеть как раз на нем. Но вы относитесь ко мне до странного хорошо. — Это моя работа, — ответил мужчина, пожимая плечами. — Будь вы хоть самим Наполеоном, я бы вылечил вас без всяких оскорблений. Однако если я на минуту перестану быть лекарем, то... Вы, Михаил Богданович, делаете все правильно. От неожиданности с Барклая даже спал то и дело накатывающий сон. Генерал с легким удивлением посмотрел на мужчину, который стоял с таким лицом, будто вообще не мог испытывать каких-либо эмоций, кроме крайней степени решимости. — Вы правда так думаете? — А зачем мне врать? — в который раз вопросом на вопрос ответил лекарь. — Только благодаря вам еще стоит Россия. — Спасибо, — на этот раз совершенно искренне произнес Барклай со скупой улыбкой. — Это отличный подарок. — Подарок? — К Петру Ивановичу точно нельзя? — вместо ответа еще раз уточнил Михаил. — Нет, — лекарь усмехнулся. — Так почему же подарок? — Не обращайте внимания, — сказал Михаил Богданович, успешно поднявшись и подойдя к выходу из палатки, — просто у меня сегодня особенный день. — Это хорошо. Берегите рану! Наставление лекаря генерал уже не услышал. Барклай вышел на улицу и с удовольствием вдохнул чистый воздух, не наполненный запахами гноя и крови, как в палатке. На сердце было неспокойно, но, помня запрет, Михаил Богданович побрел в сторону своей избушки, выданной ему на время стоянки. Даже если бы Багратион был в сознании, он очень вряд ли захотел бы его увидеть. Была поздняя ночь, чуть прохладная и звездная. Барклай не соврал: этот день действительно был для него особенным, по крайней мере, таким он должен был быть. С самого детства Михаил привык праздновать свой день рождения вместе с семьей: сначала с родителями, после с женой. Раньше он думал, что и армия станет ему своеобразной семьей, дружной и большой. Юношам простительна наивность. Ни одна живая душа не знала о сегодняшнем "празднике" генерала. Было глупо надеятся на хоть какие-то поздравления от коллег, особенно в день битвы, но оставить давнюю традицию просто так Барклай не мог. Он шел по тропинке и думал. Русские, кажется, и не праздновали дни рождения вовсе. Слишком мало у них поводов для веселья. Впрочем, и веселиться нечего. Дойдя наконец до своей избушки, Михаил зашел внутрь и присел на лавку. Луна светила ярко, проникая сквозь стекла и разгоняя темноту. Слегка порывшись в своих немногочисленных пожитках, Барклай выудил свечу со спичками. Ужасно хотелось спать, но традиция есть традиция, а потому Михаил Богданович всунул свечу в щель между досками, из которых состоял стол, и зажег ее. Теплый свет залил комнату, своими лучами борясь с неживыми тенями от Луны. Свеча была церковной, ее Барклай везде возил с собой на разные случаи. Иногда он зажигал ее, когда чувствовал себя особенно одиноко, потому от начальной ее длины осталась лишь половина. Она, конечно, не подходила для таких праздников, но ничего лучше у генерала не было, не дом же сжигать, ей-богу. Несколько минут Михаил Богданович завороженно наблюдал за танецем огня и дрожащими тенями от предметов на стенах. Этот теплый пучок света смотрелся так не к месту посреди ледяной ночи... Глаза у генерала снова начали слипаться, а потому он встряхнулся, чтобы не уснуть, и решил как можно быстрее закончить это дело. Еще неизвестно, сколько ему отведено на отдых: может, пять часов, а может, и тридцать минут, так что лучше не медлить. Михаил хотел было задуть несчастную свечу, но вспомнил про, черт его возьми, традицию. — Надо загадать желание, — пробормотал он себе под нос, сверля взглядом трепещущий огонек. Чего бы Барклаю сейчас хотелось? Поспать, для начала, и чтобы на утро не пришлось маршем идти до следующего города. Но больше всего, пожалуй... "Чтобы Петр Иванович пришел ко мне живым", — произнес Михаил про себя и задул свечу. Комната сразу погрузилась в приятный полумрак, а Барклай тяжело вздохнул. Традиция была соблюдена, и больше ничего не держало его в этом дне. Он спрятал свечу туда же, где она было до этого, и прилег на стол, подложив под голову руки. Отключился генерал очень быстро. Сквозь плотное одеяло сна Барклай услышал настойчивый стук в дверь. Потребовалось несколько минут, чтобы генерал осознал, где находится. Голова ужасно кружилась, а по горлу будто прошлись граблями, но Михаил взял себя в руки, встал и по стенке подошел к двери. Раз его будят, значит, случилось что-то важное. Возможно, надо отступать уже прямо сейчас, или французы снова решили напасть... — Я разбудил вас? За порогом стоял Багратион. Одной рукой он держался за раненый бок, другой тяжело опирался на косяк входной двери. Выглядел генерал просто ужасно: бледное лицо горело болезненной решимостью, ноги слегка подрагивали, а мундир был весь в крови, особенно вокруг раны. — Господи, что вы здесь делаете? — хриплым после сна голосом пробормотал ошарашенный Барклай. Он дернулся вперед, чтобы помочь Петру Ивановичу, но был остановлен взмахом руки генерала. — Я сам, — процедил Багратион, хмуря брови и всеми силами не встречаясь взглядом с Михаилом. Князь и правда через несколько секунд медленно перешагнул порог и кивком приказал Барклаю закрыть дверь. Михаил подчинился, но, выполнив задание, не отошел на прежнее место, а остался стоять рядом с Багратионом в немом страхе, что тот все-таки не выдержит и упадет. — Мне сказали, что вы тоже ранены. Покажите, — потребовал вдруг Петр Иванович с одышкой. — Вы пришли сюда лишь поэтому? — неверяще спросил Михаил. — Вы безумны... — Послушайте, ваши нотации я еще успею оценить, — грубо прервал его Багратион. — Покажите рану. — Хорошо, но... Петр внезапно пошатнулся и стал опасно наклоняться вперед. Барклай вовремя подхватил его, прижал к себе, заставляя Багратиона уткнуться ему в плечо. — Спасибо, — пробубнил в ткань Петр Иванович и обнял его как единственную опору. — Вам надо сесть, — сказал Михаил, подавляя в себе желание постоять так еще немного. — Давайте, я помогу. Багратион протестующе промычал что-то, но слушать его мнение никто не собирался. Барклай отцепил генерала от себя и быстро поднырнул ему под руку, позволяя опереться на свое плечо. Перехватив Петра за талию, Михаил медленно повел его к ближайшей лавке, на которой только что спал сам. Собственные болячки показались донельзя мелочными по сравнению с Багратионом, неуверенно шагающим рядом. Радовало, что он был в своем уме, но, кажется, все же немного бредил. Как по иному объяснить его появление здесь? Барклай посадил генерала и сел рядом, не зная, что делать дальше. По-хорошему, надо бы отвести Багратиона обратно к лекарям, однако он теперь и встать вряд ли сможет. Как же он дошел сюда сам? — А теперь покажите, — слабо попросил Петр Иванович, кладя голову на плечо Барклая, — вы обещали. Михаил с тревогой посмотрел на него, но после все же задрал рукав мундира, открывая вид на повязку, слегка пропитавшуюся кровью. Рука почти перестала болеть, так что даже сам Барклай почти забыл о существовании своей раны, но Багратион почему-то пристально вгляделся в бинт и слегка провел по нему кончиками пальцев. — Вам надо больше беречь себя, — почти приказал Петр Иванович, закрывая глаза. — Вот уж кто бы говорил! Позвольте, что вы здесь делаете? — снова спросил Барклай слегка смущенно. — Я должен был проверить, что все хорошо, не мог не проверить... — тихо пробормотал Петр. Он был горячим, кажется, начинался жар. — И еще... С днем рождения. — Что? — Я знаю, что поздно... Да и подарка у меня нет. Багратион потерся носом о шею Барклая, будто извиняясь за что-то. Михаил с трепетом запустил руку в его волосы, надеясь, что это было своеобразным разрешением. Так он знал, более того, не забыл об этом несерьезном празднике! — Лучший подарок в мире будет, если ты выздоровеешь. — Куда денусь... Князь задышал спокойнее и реже. Жар означал, что рана заживет быстро и волноваться не о чем. Барклай с улыбкой убрал руку с мягких черных волос, не желая мешать Багратиону в засыпании. — Все же сбылось мое желание... — прошептал Михаил. — Какое? — сонно спросил Петр. — Которое я загадал на свой день рождения. Никакая свечка не нужна была, чтобы осветить теперь комнату. Она сама, казалось, посветлела, хотя до рассвета было еще далеко. Нет, все же Михаил не провел в одиночестве этот день. — Лучше бы ты загадал, чтоб мы войну выиграли, — пробухтел Багратион, правильно поняв смысл желания Барклая. — Ее мы выиграем и так. А ты все же важнее любых побед. Петр Иванович тихо усмехнулся. Оказывается, что гораздо приятнее разговаривать вот так, а не бросаться упреками друг в друга. Даже бок перестал ныть при каждом вздохе, и правда, магия какая-то. — Не надо, Михаил Богданович. Я все еще злюсь на вас за ваш план. Барклай скептично скосил глаза и поднял брови. Это поправимо. Он повернул голову и быстро поцеловал кудрявую макушку. — А теперь? — Теперь еще больше! — запыхтел Багратион с неудовольствием. — Мне от горячки и так жарко, а тут вы вдобавок... — Тогда я больше не буду, — просто ответил Михаил. — Только попробуй. Это будет твой последний день рождения в таком случае.