Часть 1
Бритвенное лезвие скользило по и без того израненному запястью. Лукас случайно проходил мимо, хотел лишь утолить жажду, но увидел приоткрытую дверь ванной и брезжещий оттуда свет. Любопытство, озадаченность, толкнули его вперёд. Ледяной ужас окатил его, пошатнувшись он задел дверь. Предательский скрип выдал присутствие незваного гостя.
Джон замер, вскинув голову, ожидая увидеть кого угодно, но не Лукаса. Парень стоял в дверном проёме, закусив губу от надвигающейся бури эмоций.
— Лукас, это не то, что ты думаешь, — голос дяди дрожал, выдавая смятение и отчаяние.
— Дядя Джон… — прошептал Лукас и бросился в свою комнату. Страх сковал обоих. Джон не мог пошевелиться, ожидая вопросов, истерики, призыва о помощи. Но ничего не произошло. Ни в тот день, ни на следующее утро, ни потом. Лукас держал всё в себе, топился в слезах, мучимый мыслью о том, что дядя причиняет себе вред… И почему таковым занимался?
"Конечно, Дядя Джон". И вот, новое сообщение – очередное красивое, рифмованное предложение, содержащие не больше семи строк. Лукас успел прочесть лишь первые две, когда его окликнули, и в спину ударил залп грязного смеха. Скривив губы, он неохотно обернулся. — Ты чего в луже осел, сопляк? Смех – мерзкий, гадкий, проникающий в самое подсознание, к счастью отдалился. Голубоглазка вдруг ощутили предательскую сырость. Кеды промокли насквозь. Он выругался сквозь зубы, попытался стряхнуть воду, но ощутил как она настойчиво хлюпала внутри обуви, когда он переступил лужу. Забыв о стихе и о Джоне, он побрёл вперед, мечтая оказаться дома… Хотя и там покоя не было. Теперь – нет. Ссоры с матерью, проблемы в школе… И нет, не из-за учёбы. Телефон Лукаса надрывался от сообщений, но, к счастью, затих, стоило ему переступить порог дома. Встретила его Лили ледяным взглядом. — Лукас, ну что это такое! Просила ведь, не ходи по лужам. Только купили новые кеды, а ты их уже умудрился изгваздать. Будешь стирать сам, живо иди в ванную! — процедила она сквозь зубы и, не дожидаясь ответа сына, скрылась на кухне. Лукас притопнул ногой. Как же это бесило! — Повозмущайся мне ещё! — донеслось с кухни. Юноша швырнул рюкзак у порога и, сбрасывая на ходу капюшон и кеды, ступил на линолеум промокшими насквозь носками, оставляя мокрые следы, и поплелся по указанному матерью маршруту – в ванную. Уже там он задвинул щеколду замка. Закинул обувь в стиральную машину, туда же полетело и излюбленное худи, совсем позабыв о том, как мама ругает его за подобные комбинации. Спустив штаны, он бросил их там же, следом футболку, боксеры и носки. Запустил стирку и открыл кран, убирая очки на тумбочку, набирая ванную. Едва ступив в воду, он ощутил, как приятное тепло обволакивает тело, когда он погрузился по шею. Это успокаивало, но лишь отчасти. Лукас невольно вновь подумал о Джоне. Веки сами собой опустились, заставляя его утонуть воспоминании.— Отдайте очки, — отчаянно желал мальчишка вернуть когда-то дорогой ему предмет, пока хулиганы крутили его в руках.
— А что, тяжко без них, крот? — хохотали парни, окружив Лукаса плотным кольцом.
— Отдайте, — снова взмолился младший, но его лишь грубо толкнули в стену. Слезы уже готовы были хлынуть из глаз, желая утолить боль и обиду.
— А ну, отошли от него! — внезапно раздался такой родной и знакомый голос.
Это был Джон. Он подошёл к парням, чуть ли не раскидывая их в стороны, требуя убираться восвояси. Хулиганы разбежались, бросив очки на дороге. От падения те покрылись трещинами. Джон подошел и поднял их, стараясь протереть стекла, и тогда заметил трещину, к сожалению, немаленькую.
Лукас сполз по стене на землю, поджимая колени и пряча за руками слезы. В конце концов, он сдался и заплакал.
— Лукас? — Джон опустился рядом, приобнимая парня за плечи.
— Д.. Дядя Джон, — он поднял голову, разглядывая размытый профиль напротив.
— Ты как, приятель? — мужчина мягко погладил его плечо большим пальцем, даже сквозь ткань худи чувствуя слегка выпирающую кость.
После его пальцы скользнули по заплаканному лицу, очерчивая линию дрожи, убирая слезинки. Парень действительно дрожал, но… от слез или от холода?
— Не плачь, они ушли, — одарил парнишку мягкой улыбкой и поднялся, протягивая руку помощи. — Поехали домой? Мама тебя обыскалась.
Младший медленно кивнул, протянул руку в ответ и поднялся. Возникла неловкая пауза, когда вместо того, чтобы отпустить чужую руку, он стал изучающе ощупывать её пальцами. Такая на удивление нежная кожа, несмотря на мозоли, которые он наверняка набил в своих приключениях с Егором.
Джон вопросительно вскинул бровь, но промолчал. Не хотелось чем-то напрягать Лукаса, возможно, это просто его успокаивало.
В голубоглазом проснулось желание прижаться к мужской руке щекой, приласкаться к ней, закрыть глаза и поцеловать, проходясь губами по костяшкам тыльной стороны и самой ладони. Но он подавил эти желания глубоко внутри себя и нехотя отпустил руку писателя. Тот лишь покачал головой.
— А… Мои очки, — вдруг взволнованно прошептал Лукас.
— А… — шатен взглянул на них. — Только не расстраивайся… Тут стекло треснуло.
— Мама меня убьёт… — прикусил губу от волнения и опустил глаза.
Джон снова взглянул на предмет в руках и тихо вздохнул.
— Лукас, не переживай. Купим тебе новые, — и он подхватил парнишку за руку, ведя к своей машине.
Неожиданная, обжигающая боль полоснула по внутренней стороне бёдер, вырывая Лукаса из транса сдавленным писком, едва не подбросив на ноги. Он увидел, как свежие ранки вновь заалели кровью. Порезы… Они никак не хотели затягиваться, да и парень не позволял им этого, раз за разом возвращаясь к ним лезвием. Кровь медленно, но неумолимо потянулась к воде, извилистой змейкой сползая по стволу дерева к своей жертве. Благо, шум стиральной машинки заглушил его стон, и Лили, скорее всего, ничего не услышала. Спешно закончив водные процедуры, он накинул полотенце на пояс и постарался незаметно забрать рюкзак, чтобы прошмыгнуть в свою комнату. Ему это удалось: мама была увлечена чем-то на кухне и на всё остальное не обращала внимания. С облегчением вздохнув, он вошёл в свою комнату. Нужно было обработать ранки, поэтому в рюкзаке всегда лежала перекись водорода. Он всегда покупал её отдельно, зная, что если Лили заметит пропажу из аптечки, ему не поздоровится. Раскрывая рюкзак, он нащупал нужную бутылочку и уже приготовился было приступить к делу, как зазвонил телефон. Лукас вздрогнул и неохотно поднял трубку, не обратив внимания на номер. — Алло, — приложил он телефон к уху. — Алло, Лукас. Наконец-то ты ответил! Я тебе писал, писал, а ты молчишь, — послышался взволнованный мужской голос. Вздохнув, Лукас ответил: — Прости, дядя Джон. Я просто… в лужу наступил, — неловко, но честно признался он. — В лужу?.. — повисла тишина, которую нарушил неловкий смешок. — Надеюсь, не простудишься. — Да… Я тоже. — Ты так и не сказал, как тебе стих? — вновь с лёгким волнением спросил мужчина. — А… Шикарный стих, дядя Джон. «Как и всегда… Он просто прекраснее всего, что я когда-либо читал,» — пронеслось в голове у парнишки. В трубке послышался смешок, и щеки Джона слегка окрасились румянцем. — Спасибо, приятель, — с ноткой смущения ответил писатель. Лукас усмехнулся в ответ. Казалось, настроение даже немного улучшилось. Но, взглянув в окно, где серые тучи совсем покрылись чернотой, он сказал: — Ладно, дядя Джон, я пойду спать. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Лучик. Лукас округлил глаза, отнял телефон от уха, и звонок тут же оборвался. Уставившись на потухший экран смартфона, он отбросил его в сторону и словно отгоняя наваждение, замотал головой, продолжая обрабатывать раны. «Лучиком» Джон назвал его лишь однажды, в детстве, сказав: «От счастья ты светишься как лучик. В самую пасмурную погоду на тебя всегда есть надежда». Но где же сейчас этот Лучик, искрящийся счастьем? Неужели он совсем потускнел? Неужели тучи победили? Переодевшись в пижаму, он устало повалился на кровать. Не укрываясь одеялом, он улёгся на бок, притянув к себе плюшевого зайчонка, которого когда-то подарил… Джон? Снова Джон. Почти всё напоминало о ценителе уютных свитеров. И пусть эту игрушку Лукасу подарили давно, он помнил этот день так ясно, словно это было вчера.— Дядя Линч, дядя Джон! Вы приехали! — радостно воскликнул мальчик, подпрыгивая на месте. Сегодня его день рождения.
— Лукас! — оба дяди обернулись к нему.
— Дай-ка тебя поднять, — Джон опустился к мальчишке, подхватывая его на руки. — Совсем большой стал!
Голубоглазый мальчик поправил съехавшие на нос очки старшего, и Джон рассмеялся, прикрывая глаза. Линч подошёл и потрепал племянника по голове.
— Ну, как дела, приятель? — спросил Егор.
Лукас перевёл взгляд на дядю.
— Всё хорошо, дядя Линч, — ответил он.
— Джон, отпусти его, а то как он будет принимать подарки?
— Прямо у меня на руках! — воскликнул Джон, крепче обнимая мальчика. Все снова рассмеялись, но Джон всё же отпустил мальчишку, взял один пакет из рук напарника и протянул его Лукасу. — Это от меня.
Маленькими ручками Лукас принял пакет и вытащил оттуда белоснежного кролика с чёрным бантиком на груди. На его животике красовалось маленькое сердечко, в котором была вставлена фотография: Лили, Джон, Линч и сам Лукас.
Мальчик рассмеялся и прижал подарок к себе.
Как и сейчас, он прижимал его к самому сердцу, болезненно пропускающему каждый вздох. На следующей неделе Джон и Линч собирались навестить Лили. Лукас, узнав об этом, встретил новость без былой радости. Он, конечно, не против их увидеть, учитывая как мало времени они проводят вместе, но с каждой мыслью о встрече паника душила его всё сильнее, особенно при воспоминании о Джоне. Он словно боялся его присутствия. Так было в последнее время, возможно, после того случая… того, как он застукал Джона за тем делом, что теперь ядовитой кровью омывало его сердце и заставляло течь слёзы. Возможно… сегодня он расспросит его обо всём. Да. Нужно это сделать, иначе сомнения разъедят его изнутри, прожгут, подобно кислоте.«За оконной рамой свет,
Он тихонько
промелькнёт за шторы.
Ты давно увы, не та,
Что я ждал тогда,
На остановке.»
Нежданно для самого себя в голове всплыл один из стихотворений. Оно отозвалось трепетом в груди, потому что он любил их, любил всем сердцем. Никогда прежде поэзия не вызывала в нём такого отклика. Он не любил заучивать их наизусть, дрожать у доски, запинаясь на каждом слове, пока язык заплетался и чесался. Но стихи Джона… они так мягко ложились на память, отпечатываясь в ней навсегда. Наконец-то они приехали. Лукас, с лицом, искажённым радостной гримасой, встретил гостей. После неспешного обеда и обмена ничего не значащими фразами, пока мама и дядя вели свои "светские" беседы, Лукас позвал Джона в свою комнату. Хозяин комнаты, едва они переступили порог, прикрыл дверь. Джон опустился на кровать, и Лукас робко присел рядом. — Дядя Джон, начну с главного вопроса, — пролепетал Лукас, избегая взгляда собеседника, и нервно переплетая и сминая пальцы. Джон заметил скованность в его движениях, тихонько коснулся его плеча и погладил в успокаивающем жесте. Парень вздохнул и всё же взглянул на писателя. — Почему ты режешься? — почти резко выпалил Лукас, заставив Джона вздрогнуть и отвести взгляд, но его рука осталась на плече юноши, не останавливая своих действий. — Лукас… Я не могу… Не могу тебе сказать, — в голосе Джона звучала глухая тень грусти и обиды. Нет, Лукас не был тому виновником. Это всё Болтон… Если бы он тогда промолчал, возможно, всё могло бы быть иначе. — Но почему? — голос парнишки дрогнул, он не понимал, почему Джон не может ему довериться. Ведь Лукас хотел помочь, пусть даже просто поддержать. — Просто не могу… Я не готов, — он снова посмотрел на Лукаса, вздохнул и вдруг заключил его в объятия. Обладатель синего худи вздрогнул, дрожащими от волнения руками, обнял писателя в ответ, положив ладони на мягкую ткань свитера. Джон склонил голову на плечо юноши, и одна из рук младшего несмело коснулась его макушки, мягко перебирая пряди волос. Кровь прилила к щекам и кончику носа, уши горели. Никогда прежде они не были настолько близки. Шатен в свитере улыбнулся, чувствуя прикосновение к волосам, и в ответ зарылся пальцами в тёмные локоны на затылке Лукаса. Это заставило дрожь пробежаться вдоль позвоночника, нервно вздохнуть, и оставлять неудержимое желание не отстраняться. Они просидели бы так целую вечность, пока голос Линча не возвестил о том, что пора ехать. Оба неохотно отстранились, и после короткого прощания Егор и Джон уехали.«Моя маленькая радость,
Моё большее горе.
Моя любовь, моя стихия.»
***
— Лукас, я люблю тебя, — шатен сделал уверенный шаг в сторону юноши. Обхватил его ладони своими горячими, и наклонился ближе, к алеющему от смущения лицу. Лукас в ужасе отшатнулся, словно от удара током. Нет… Он не сможет, только не сейчас. — Н-нет… — голос дрожал, срываясь в жалкий шёпот. — Это… бред. Это…Не. Это неправильно, — резким движением высвободил свои руки из чужого плена, словно они могли его удержать. — Лучик, это пр… — его слова захлестнула ярость, выплеснутая чужим голосом, злым, раздражённо-возмущённым, хлестнувшим, как плеть, по сердцу. — Не называй меня так! Не смей! Уходи, я не хочу тебя видеть. Я не люблю тебя! — кричал Лукас, и васильковые глаза уже находились на мокром месте. Он лгал, безжалостно лгал, разбивая чужое сердце… и, возможно, своё собственное. "Уходи! Я тебя не люблю! Не называй меня так! Я не хочу тебя видеть!" – эти слова, скомканные, словно брошенные в лицо комья грязи, эхом отдавались в голове Джона. Ледяная хватка сковала виски, перекрывая доступ к кислороду, а что-то острое и болезненное впилось в грудь, чуть пониже сердца. Он опустил голову, пряча в тени от посторонних глаз невыносимую боль. Лукас поспешил скрыться, бежал, пытаясь остановить поток ненавистных слёз, которые раз за разом напоминали о его слабости: слабости к писателю, к его любви. Слабости ко всему, что его окружало. Подростковая любовь… такая убийственная вещь. Болото, затягивающее каждого, кто осмелится ступить на зыбкую почву чувств. Чем больше хаотичных, неосознанных движений, совершаемых якобы во спасение, тем сильнее тебя затягивает в пучину. Не каждому дано выбраться из неё. Одни, обладающие достаточной силой, выживают, но в одиночку. Другие – гибнут, захлёбываясь в собственных невысказанных словах. Вот и Лукас… Теперь лишь осталось понять, кто именно из них двоих погряз в этом болоте: Джон или он сам?«Последний дождь в моей душе,
Что занял каждый угол.
Самый сокровенный угол,
В моём сердце
Где хранился ты.»
Словно птица, вырвавшаяся из затхлой клетки подъезда, мальчишка ринулся вон, навстречу хлещущему дождю и лужам. Бежал, пока предательский шнурок не подкосил его посреди дороги. Брызги и мокрый асфальт – всё слилось в одно, когда он рухнул ничком, захлёбываясь хныканьем и шмыгая покрасневшим носом. Не было сил подняться, чтобы избежать неминуемого промокания. Лежал, стиснув губы до побеления. Перевернувшись на спину, он уставился в такое же, как и он сам, заплаканное небо. Горечь разливалась по груди, сковывая лёгкие в смертельной хватке. Голубые глаза смотрели безразлично на мир, словно ему уже было все равно, заболеет он или нет. Желание вновь ощутить сталь лезвия на коже, жестоко и безжалостно исчертить бедра, к которым писатель, возможно, никогда не прикоснется, терзало его изнутри.***
— Дядя Джон! — Лукас, словно сорвавшийся с цепи щенок, бросился к мужчине, цепко обхватывая его со спины и зарываясь лицом в лопатки. Голос дрожал на грани истерики, словно вот-вот разразится безудержным плачем. Джон вздрогнул от неожиданности, едва удержавшись на ногах, и вопросительно обернулся к мальчику. — Дядя Джон, пожалуйста, не надо… — молил Лукас, впиваясь в его тело, словно клещ, пытаясь силой объятий удержать от рокового шага. Сердце Джона болезненно сжалось, пропустив удар, словно оно снова живо забилось в груди. Медленно, словно очнувшись от забытья, он опустил лезвие и повернулся лицом к парнишке. Лукас чуть ослабил хватку, но тут же испуганно сжался, боясь, что стоит ему отпустить хоть на миг – и Джона больше нет. Поднимая заплаканное, искаженное страданием личико, он вгляделся в такие любимые глаза, поджал дрожащие губы и заплакал. — Прости меня, прости… Я… Я не хочу, чтобы ты это делал, я не хочу тебя терять! — вопил мальчик, и к его щекам тут же прикоснулись тёплые, успокаивающие ладони, бережно вытирая хрусталики слёз. — Тише, тише, — шептал Джон, стараясь унять его дрожь, видя, что Лукас на грани срыва. Растрепанные вихры волос, пунцовое от слез личико, прерывистые всхлипы и зажмуренные глаза. — Дядя Джон, я люблю тебя, люблю… — Лукас, обессилено уткнулся в его плечо, отчаянно ища утешения в прикосновении, желая заглушить нахлынувшие, обжигающие эмоции. Джон крепко обнял его в ответ, принимая долгожданное признание, словно бесценный дар. Нежно целуя влажную от слёз и пота макушку, он прошептал, утопая в его волосах: — Я тоже люблю тебя, мой Лучик.«Твои глаза — небо.
Твои глаза — море.»
