Crush-tacean

      Мезо Шоджи был раздражен.       Странно, учитывая, что около 20 минут назад его атаковало несколько взрослых злодеев.       Он наблюдал, как его сверстники переговариваются между собой, разбившись на маленькие групы по 3-4 человека, и ждал, когда почувствует себя... хуже. Разве он не должен быть в ужасе..? На него только что напало несколько взрослых, которые хотели его убить (снова), и он едва остался в живых (снова). Он сражался со злодеем, чья причуда могла разрубить его пополам, держал полумертвое тело про-героя, истекающего кровью, чувствовал сердцебиение его учителя, лежащего на его спине. Учитывая все это, как и полагается в случаях встречи со смертью, он не должен быть в порядке сейчас.       Его одноклассники точно не были. Ииду не переставало трясти с момента, как тот вернулся, его двигатели все еще работали, будто он не мог их полностью выключить. Киришима был очень взволнован, подбегая к каждой группе и осматривая всех, будто он мог сделать что-то, кроме как хмуриться из-за их ушибов и ран. Хагакуре, прижимаясь к боку Мезо, без умолку рассказывала о том, как здорово было увидеть всех в действии. Он чувствовал ее слезы своей кожей. Куда бы он ни посмотрел, он видел храбрые лица пятнадцатилетних будущих героев, которые пытались держать себя в руках (тщетно), пока ждали, когда их отвезут домой.       Мезо же не чувствовал, что ему нужно держать лицо. Всё, о чем он думал, –как раздражало, что им нужно ждать автобус. Он устал и хотел просто прилечь.       Оджиро подошел, и, устало улыбнувшись, помахал всем рукой, едва не проигнорировав перчатки, парящие в воздухе. Мезо, пробурчав приветствие, которое было заглушено бубнежом Сато и Серо, был только рад снова стать частью декораций, пока его одноклассники общались между собой.       – Сумасшедший день, да? – спросил Оджиро, глядя на парящие перчатки. Его голос был хриплым от того количества смога, которым он надышался. Хагакуре кивнула, икнув, и Мезо опустил взгляд на воздух, который, должно быть был ее телом, чтобы дать остальным понять, что она что-то говорит. Странная шершавая ткань костюма, пропитанного ее ДНК, прилипала к его коже, словно кошачий язык, пытающийся вылизать его.       – Ага, это было дико! – ее голос дрожал за вдохами, которые она делала, чтобы не выдать своих рыданий. – Я была в зоне оползня с Тодороки. Было удивительно наблюдать за ним, он безумно силен! Чуть снова не приморозил меня к земле! А тебя они куда закинули, Оджиро?       – Я был в зоне инферно. Я даже не знал, что был там один.       Глаза Серо полезли на лоб, улыбка спала, и он нахмурился.       – Подожди, серьезно? Ты был один?       Покраснев, Оджиро кивнул, потирая выжженные волосы на его шее.       – Ага. Я выжил, потому что использовал тактику бей и беги. Ничего такого.       – К-круто, – Хагакуре закашлялась, ее теплое невидимое тело отстранилось от Мезо, только чтобы опереться о плечо Оджиро. Ее пальцы прошлись по меховой подкладке его воротника, как будто, если бы она взялась достаточно крепко, ничего из этого не случилось бы. – Я рада, что ты в порядке.       – Спасибо тебе, Хагакуро, – Оджиро взял ее руку, одарив воздух, где предположительно должна быть ее голова, сочувственной улыбкой.       Мезо выдохнул с облегчением. У него не хватило духу сказать расстроенной девушке, чтобы она перестала к нему липнуть. Он приглянулся ей как сосед по парте, и он не испытывал к ней ненависти, но он определенно не был готов стать для нее жилеткой, в которую можно поплакать. Он знает ее всего неделю или около того.       Он фыркнул, почувствовав себя немного неловко, когда заметил слезы в глазах Серо.       Странно, но когда его избили до полусмерти в тот самый раз, когда ему было десять, он был достаточно расстроен. Это был последний раз за все время, когда родители действительно уделяли ему внимание. По крайней мере так, чтобы это было приятно. Мама рыдала куда-то в его растрепанные волосы, а отец аккуратно обрабатывал йодом все ранки, оставленные металлическими граблями. А сам он, несмотря на то что давно научился сдерживать слезы, сидел и рыдал.       Он переместился с ноги на ногу. Ему правда не хотелось плакать сейчас. Все, чего он хотел, это пойти домой и снять маску; она уже запотела, и мысль о том, чтобы еще и разрыдаться и намочить ее еще больше, вызывала у него дискомфорт.       И это еще не говоря о его костюме. Ему нравился его новый костюм, но швы недостаточно плотно прилегали к телу и начинали натирать бока. Руки тоже болели, кожа была чувствительной и растянутой после стольких дублирований. Он уже чувствовал боль вдоль позвоночника из-за фантомных конечностей, которые заставляли его ощущать сломанные пальцы и горящие глаза, которых уже нет. Заснуть сегодня будет непросто.       Спать в общежитии и так было тяжело: сквозь тонкие бумажные стены слышны и дыхание, и шаги. Он всю жизнь прожил в доме на троих, причем большую часть этой жизни – в лесу за домом, потому что болтаться на деревьях было лучше, чем слушать очередную ссору между родителями. Это хорошо подготовило его к твердым матрасам и отсутствию личного пространства. Но не к соседям по комнате.       Словно на автомате, его глаза просканировали сверстников и нашли Урараку. Она была такой же потрепанной, как и все остальные, и с натянутой улыбкой разговаривала со старостой, который сидел на основании статуи и нервно покачивал ногами, будто его кто-то заставлял это делать.       Он был удивлен, увидев ее в школе неделю назад, учитывая, что при первой их встрече, Урарака выгрузила все свои вещи на его кровать. Это сразу же вывело его из равновесия. Редко случалось так, что его оскорбляли случайно.       Она тогда любезно переложила вещи на койку выше, когда он попросил ее об этом, и даже пожала ему руку, а потом еще минут десять рассказывала о том, как нервничает из-за того, что оказалась здесь. «Здесь» ― это в общежитии, в префектуре или в новой школе – можно было только догадываться, но в любом случае это не помешало Мезо сесть подальше от нее за ужином в тот вечер.       Это оказалось плохим решением, потому что в результате ему пришлось сидеть рядом с Каминари, кто был еще громче и раза в два больше раздражал. Видимо, не только ему пришлось переехать в школу издалека, и к концу первого дня безымянные соседи по общежитию, с которыми он так и не заговорил, превратились в Урараку, Каминари, Хагакуре, Оджиро и Коду. И других. С кем ему не пришлось идти до автобусной остановки. Они всегда были неподалеку после первого дня, болтая, как заведенные, о тесте на оценку причуд, о пропуске церемонии открытия и о том, как они рады оказаться в UA, несмотря на неудачное начало. Он шел впереди, подальше ото всех. И у него хватило сил ответить утвердительно, когда Оджиро спросил, хорошо ли прошел день.       По началу его все раздражало, у него никогда не было хороших отношений с ребятами его возраста, и он был уверен, что никто тут не побьет его рекорд в этом. Но сейчас, наблюдая за тем, как розовощекая девушка обнимает Ииду, он был просто счастлив, что все в порядке.       Неприятно было признавать, но он почувствовал огромное облегчение от того, что сегодня ему есть с кем идти домой. Может быть, его одноклассники и были слишком навязчивыми, но они хотя бы умели отбиваться от взрослых, желающих его смерти. И отвлекали, когда его мозг превращал обычные тени во взрослых, желающих его смерти.       Может, когда он придет в общежитие, он сломается? Или это и есть преимущества зрелости? Сейчас он на пять лет старше, может пятнадцатилетние дети, в отличие от десятилетних, просто не плачут после встречи со смертью…       Это не казалось правильным даже его неадаптированному мозгу, но слава богу, ему не пришлось думать об этом слишком долго, потому что в этот момент приятная, мягкая тишина, наступившая после полудня, была разрушена чьим-то криком.       – Токоями!       За вскриком последовал глухой удар, и все повернули головы, чтобы увидеть прикрывающую руками рот Асуи, которая смотрела на черное нечто, бесформенно лежащее на земле.       И тут же у всех присутствующих подскочил оставшийся запас адреналина. Пихаясь локтями и наступая друг другу на ноги, весь класс 1-А (кроме Мидории) немедленно бросился к месту происшествия, чтобы никто так и не смог увидеть, что произошло. Полицейские оттеснили их, тщетно пытаясь аккуратно пройти в центр, не нанеся при этом слишком много травм детям. Мезо, с его ростом, стоял сзади и использовал последние 0,01 процента своей воли, чтобы создать тонкий дупли-глаз и вытянуть его над толпой.       Токоями и впрямь лежал на земле. Его черный плащ накрывал его, скрывая от глаз всё, кроме головы и одной ноги. Щека была прижата к земле, перья взъерошены, покрасневший клюв полуоткрыт Насколько Мезо мог судить, глаза у него были закрыты, а если и открыты, то на такую ничтожную величину, что можно было и не открывать. Не было никаких признаков травмы головы или потери крови, все действительно выглядело так, будто мальчик внезапно решил драматично вздремнуть.       Асуи потрясла его плечо, но никакой реакции не последовало. Киришима сразу оказался рядом, кладя руку ей на плечо.       – Воу, что случилось?!       Асуи могла бы ответить, но нарастающая паника одноклассников заглушила ее.       – Он ранен? Может, позвать Исцеляющую девочку?       – Она сейчас исцеляет Мидорию и Всемогущего! Да он и не выглядит раненым.       – Может, он ранен под плащом. Асуи, убери его плащ!       – Нет! Ты не можешь просто снять его плащ!       – Можешь, если он умирает!       – Он умирает?!       – Тихо! – резкий, властный голос прервал беспокойство. Все девятнадцать студентов мгновенно замолчали, когда сквозь толпу пробилась пыльная коричневая фетровая шляпа, за которой виднелся очень обеспокоенный полицейский. – Отойдите! Ему нужно больше места!       Детектив Цукаучи подошел к Асуи с другой стороны, не обращая внимания на лежащего на земле мальчика.       – Что случилось?       – Я-я не знаю! – сказала девочка, ее голос дрожал от нарастающей паники. Редко кто видел ее взволнованной, и на мгновение Мезо удивился. Но потом вспомнил, что сегодня ее чуть не разорвало на части, и это уже не казалось ему таким уж удивительным. – Я подошла узнать, как у него дела, а он... Я просто коснулась его плеча! Я не думала...       – Все в порядке, – он сказал, резкость в его голосе исчезала, – я очень сомневаюсь, что это из-за тебя. Просто дыши.       Она кивнула, и оба перевели взгляд на мальчика, который все еще не реагировал на происходящее. Одним изящным движением офицер снял с плеч Токоями плащ, обнажив простую черную футболку, боевые штаны и ботинки, о которых Мезо и не подозревал. Его кожа выглядела холодной и липкой, на тон светлее, чем та бледность, которую Мезо привык видеть на его запястьях и шее.       Но не было ни лужи крови, ни кучи органов в стиле Акиры, так что все было хорошо.       Детектив Цукаучи приложил два пальца к красной ленте, обвивающей шею Токоями, и посмотрел на часы, после чего поднял взгляд на класс.       – Кто-нибудь знает, есть ли у этого мальчика какие-либо заболевания? Диабет? Случались припадки? Какие-нибудь симптомы?       Нет и не думаю из разных сторон наполнили воздух. Мезо тоже опустил взгляд, пытаясь вспомнить хоть что-то стоящее.       Он взаимодействовал с этим парнем всего несколько раз. Один раз, во время их первой боевой тренировки, когда Токоями подошел к нему и сказал, что хотел бы, чтобы Мезо продемонстрировал свою причуду, потому что она заинтриговала его любопытную душу (что бы это ни значило). В тот момент Мезо отмахнулся от него – он был слишком зол из-за той битвы, чтобы болтать, хотя, в целом, не возражал. Днем позже, перед началом уроков, они одарили друг друга неловкими кивками; он решил, что это меньшее из всего, что можно было бы назвать дружбой.       После этого было несколько приветствий и смолтоков во время разных тренировок, а также несколько затянувшихся взглядов, когда Мезо ловил его за бормотанием стихов себе под нос (чего оба тщетно пытались избежать. Мучительная угроза быть пойманным и все такое).       Ничего о его причуде и тем более об истории болезней.       Несмотря на то, что у него не было никаких обязательств перед гетероморфом, он чувствовал себя немного неловко из-за того, что ему нечего сказать. Токоями нравился ему больше, чем большинство его одноклассников: он был тихим, обладал хорошей интуицией и был странным в той мере, в которой это не раздражало.       Вздохнув, он наблюдал за тем, как поднимаются и опускаются лопатки мальчика. Может, ему стоит поработать над социализацией среди своих сверстников, а не прятаться от них, потому что вдруг они его уже ненавидят.       Каминари пробрался к центру, беспокойно покручивая на шее свой кулон.       –Я... Я не знаю, что с ним происходит, но если это припадок, то он упал в 12:47, и прошло около минуты. И у него не было никаких конвульсий, так что, скорее всего, это не АД, – он пробормотал, его глаза смотрели куда-угодно, только не на человека, с которым он разговаривал, и не в сторону толпы детей, уставившихся на него. Мезо был уверен, что никогда не слышал, чтобы голос буйного мальчишки был таким тихим и таким осведомленным в вопросах, не связанных с уходом за волосами или пловчихами.       Детектив кивнул и тихо поблагодарил его, прежде чем Ашидо тыкнула его бок и встретилась взглядом с блестящими желтыми глазами. Они познакомились всего неделю назад и уже успели перейти от стадии одноклассников к физической привязанности и локальным мемам, свойственным всем besties (так они называли друг друга).       – Откуда ты все это знаешь?       Каминари покраснел, почесывая шею и избегая взгляда.       – Ну, знаешь... Глубокое погружение в Вики и все такое.       – Ты говорил, что от чтения у тебя болит голова.       –Ну...       К счастью, от дальнейшего вранья его избавило тихое мычание, донесшееся из центра суматохи.       Закрытые глаза сощурились, пернатые брови нахмурились от усилия, которое потребовалось, чтобы вернуть язык под контроль. Медленно, по мере того как класс отступал назад, Токоями подтянул под себя руку и оторвал голову от земли, красные глаза сфокусировались на размытом изображении класса, уставившегося на него. На его лице отразился страх, слишком хорошо знакомый Мезо.       – Что...       – Не двигайся слишком резко, парень. Ты упал. – детектив Цукаучи положил руку ему на плечо, заставив верхнюю часть тела прогнуться под тяжестью.       Медленно, будто только проснувшись, Токоями повернулся и посмотрел на детектива. Его глаза прищурились, клюв дернулся, когда он осмыслил то, что ему сказали. Затем его раздраженный взгляд расслабился в понимании, и напряжение в его плечах, полностью рассеялось.       – А… понятно.       Киришима протянул руку, пальцы наполовину затвердели от волнения. Они так и не соприкоснулись, но Киришима оставил руку над порванным плащом Токоями, словно он мог в случае чего поймать его за этот ошметок ткани.       – Ты в порядке, парень?       К сожалению, вместо того, чтобы дать обеспокоенным подросткам хоть какое-то объяснение, он еще больше запутал их, подперев голову рукой и лениво отмахнувшись от них поврежденным запястьем.       – Ничего страшного. Пожалуйста, прост... – оставшаяся часть предложения превратилась в набор звуков. Он тщетно пытался отмахнуться и от офицера, и от беспокойства своего класса. Не получилось ни то, ни другое.       Детектив нахмурился, наклоняясь ближе.       – Часто это происходит? – он спросил достаточно тихо, чтобы никому, у кого нет слуха как у Мезо, не было слышно.       Почувствовав неожиданную интимность разговора о состоянии здоровья Токоями, все отступили на шаг и явно подслушивали, хотя и делали вид, что не слышат. Токоями медленно кивнул, глядя под ноги одноклассникам, которые, как он понял даже при своем одурманенном состоянии, подслушивали.       – Иногда. Просто побочный эффект... чрезмерного... гм... – он моргнул и покачал головой. – Чрез-чрезмерного использования причуды. Я скоро приду в себя.       Рука детектива обхватила его бицепс, поднимая его вверх, пока Токоями не оказался в вертикальном положении. С его лица не сходило беспокойство, но в глазах появилась мягкость, когда он осмотрел птичье лицо, оказавшееся под его ответственностью.       – Хочешь, мы позвоним твоим родителям?       – Нет!       Реакция последовала незамедлительно, причем более бурная, чем он ожидал от этого парня. Он поднял голову, едва не ткнув детектива в нос клювом, а глаза одновременно удивлены и расстроены. Он пошатнулся, врезавшись плечом в детектива Цукаучи. Мезо был уверен, что, если бы у него хватило энергии, он бы издал такой же звук, как птица, на которую была похожа его голова.       Сразу же вспыхнул красный флажок узнавания. Мезо уже делал это, когда был ребенком и не умел держать лицо, чтобы не выдавать своих мыслей. Учителя и тренеры угрожали ему звонком домой, когда он попадал в беду, узнав, что это единственное, чего он действительно боится. Плохие оценки были неизбежны, когда тебя обвиняли в списывании на каждом тесте, телесные наказания не имели значения, когда у тебя уже были синяки от детей, из-за которых он попадал в беду, а отстранение от занятий было, по правде говоря, лучшим временем в его жизни. Там было тихо и люди были вынуждены оставить его в покое. Но привлекать его родителей...       Они никогда не били его (только друг друга), но они были жестоки, читая ему нотации, и еще более жестоки в последующих спорах о том, кто виноват в том, что они не смогли воспитать его правильно. Он готов был терпеть плохие оценки, отчисления и все кислые взгляды, если это означало, что у него будет шанс переночевать в своем доме этой ночью.       Токоями отодвинулся от полицейского, подбирая под себя ноги. Когда он заговорил дальше, в его голосе уже не было паники. Как и у Мезо, когда он понял, что притворное безразличие гораздо лучше отбивает охоту звонить родителям, чем мольбы.       – В этом нет необходимости. Они очень заняты, а я...– его глаза сами собой закрылись, но потом он тихо вздрогнул. – Я просто устал.       Детектив нахмурился, пожевав в нерешительности внутреннюю сторону щеки. Мезо тоже хорошо знал этот взгляд. Это был взгляд взрослого, который собирается найти оправдание, почему он не стал прислушиваться к проблемам ребенка.       – Ладно, но мне не очень-то хочется оставлять тебя вот так, малыш.       – Я могу отвести его к Исцеляющей девочке.       На мгновение Мезо захотелось оглянуться и найти того, кто это сказал, потому что ощущение того, что его собственный рот шевелится, кажется, было иллюзией.       Он чувствовал, как дыхание участилось задолго до того, как он решил заговорить. Его голос, всегда низкий и тихий, прозвенел, как стартовый выстрел на скачках, обратив на себя все внимание. Его мгновенно передернуло от всех этих удивленных взглядов; он был уверен, что большинство одноклассников не слышали, чтобы он говорил так громко раньше (или вообще не слышали, чтобы он говорил). Почему, черт возьми, он это сделал? Кто заставил его заговорить? Он ненавидел говорить, и других людей, и обязательства, которые не были героическими актами мнимой доброты.       Непроизвольно (потому что, очевидно, он находился в центре какого-то психоза), он шагнул вперед и поднял руку, чтобы привлечь к себе еще больше взглядов. Токоями смотрел на него, бесстрастно, как всегда. Если бы он не покачивался, его глаза не были полуприкрыты и он не находился в тени Мезо, то, скорее всего, выглядел бы раздраженным. Мезо, несомненно, выглядел бы так, если бы они поменялись местами.       Детектив перевел взгляд с одного на другого.       – Ты не против? – спросил он у Токоями, сканируя его лицо на предмет того, что ищут детективы, чтобы уличить кого-то во лжи. Судя по всему, ничего не было, а значит, ничто не помешало Токоями кивнуть.       – Да, хотя в этом нет необходимости, – сквозь сжатые зубы Токоями, спотыкаясь, поднялся на ноги, используя крепкую руку детектива как поручень. – Мне хватит часа отдыха.       Он сделал шаг и, как тряпичная кукла, упал на грудь Мезо.       Острый клюв зацепился за дырку в костюме Мезо, а руки безрезультатно пытались ухватиться хоть за что-то. Черный плащ был наброшен на плечи. Его одежда была влажной, наполовину высохшей после ливня, с которым он столкнулся в той зоне, где они с Кодой застряли. Сквозь облегающую тело ткань прорисовывались острые ключицы и нежный изгиб его талии.       По инстинкту, о котором Мезо и не подозревал, его основные руки обхватили тело мальчика. Это было слишком похоже на объятия. Огромные, трепещущие глаза смотрели на него; с такого близкого расстояния он мог разглядеть переливы бордового и неонового цвета, переплетающиеся с рубиново-красным в его радужках.       И ненадолго, в самом дальнем уголке его сознания, промелькнула мысль, что эти глаза очень красивые.       Сразу же после этого он решил, что это не его мысль, а значит, он не должен разбираться с ней или с какими-либо ее последствиями.       Токоями слабо оттолкнулся от него, пробормотав смущенное извините, на которое Мезо просто не смог ответить. Его язык приклеился к нёбу, поэтому он просто кивнул и отодвинулся, пока его руки мягко и осторожно не обняли Токоями за плечи и спину в медицински-выгодном-и-не-слишком-близком полуобъятии.       Одноклассники расступились, взгляды устремились на них с благонамеренной заботой. Мезо не знал, куда он ведет Токоями, но момент требовал от него этого, поэтому он повел их обоих к обочине. Сато и Оджиро последовали их примеру, растормошив остальных учеников, и все вернулись к тем группам, в которые они раньше ненамеренно сформировались.       Мезо игнорировал тот факт, что голова Токоями даже не доставала до его плеча, и что Токоями прижимался к его боку, и что тот едва слышно что-то бормотал. Потому что это было не его дело.       Вместо этого он просто стоял на обочине. Просто стоял, прижимая к себе Токоями, безучастно наблюдая за тем, как ребята болтают друг с другом о нем же, и ждал, когда автобус приедет и спасет его.       И он приехал, но только после того, как у Токоями подкосились колени и Мезо пришлось схватить его за талию, чтобы он не поцеловался с асфальтом. Потому что всевозможные божества с удовольствием превращали его жизнь в одно сплошное мучение.       Но все хорошо, потому что автобус приехал. Иида, вернувшись к своему нормальному состоянию, засвистел в свой дурацкий свисток, от которого уже болели уши. Джиро наступила ему на ногу, когда Серо в нее врезался. А Мезо чуть не проломил себе череп о низко висящую дверь автобуса (в который раз), когда заходил в него, так что Мезо было на чем сосредоточиться, вместо одноклассника в его руках.       Мезо ненавидел автобусы. Те, что были в его родном городе, были маленькими, старыми и слишком низкими для человека его роста и телосложения. Ехать в них было все равно что ехать в консервной банке с сардинами, которую закинули в багажник, и все остальные сардины его ненавидели.       Когда он впервые зашел в автобус от UA, его удивило наличие пространства над головой, а также большая дверь и сиденье, которое не заскрипело, когда он сел. Это не мешало его животу сжиматься при каждом повороте, или мурашкам пробегаться по телу, когда Бакуго начинал ругаться, но все же это было лучше, чем он привык.       Когда все вошли, они пробрались в центр и оба заняли место, Мезо осмотрел сиденья (около тридцати рядов, по четыре места в каждом), плакат (один, для туристического агентства, что Мезо посчитал странным для размещения в автобусе, который обычно арендуют старшие школы) и металлические поручни (12 штук, и все они были липкими) вокруг него. Ашидо бежала в конец автобуса к Джиро, крича о каком-то шоу с очень длинным названием. Минета шел слишком близко за Яойорозу, и всем от этого было не по себе., но Киришима втиснулся между ними, так что Мезо не пришлось вставать. Бакуго сидел в самом начале, хмурясь сам себе. Это база.       Мезо позволил своим глазам на мгновение закрыться, чувствуя, как Хагакуре плюхнулась напротив через проход и незаметно смахнула пот со своих перчаток. Она говорила что-то насчет домашнего задания, а Урарака отвечала ей, поэтому ему не пришлось открывать глаза. Когда он вернется в общежитие, там будет длинная очередь в душ, и Мезо собирался пойти последним, чтобы успеть просто полежать до этого. Может, помедитировать. Он давно этого не делал.       Токоями сидел отключке рядом с ним, и ужас, не похожий ни на что до этого в его жизни, сковывал его грудь.       Ну, это... странно. Обычно он избегал того, что может до него дотронуться. Детей, следящих за его домом, или голосов, начинающих переходить из раздраженных в сердитые, или чего-то, шуршащего в опавших листьях под деревом, на которое он залез. Когда на него нападали, он боялся крови и жгучих ран, которые ему придется залечивать, если он выживет. Когда он шел в общежитие, он боялся шума и отсутствия личного пространства, которые ждали его в конце своих и без того напряженных дней.       Это было... другое.       Он не был уверен, что именно это было, но это было не оно.       – Вау, он отключился? – голос Урараки заставил Мезо открыть глаза. Она смотрела прямо на Токоями, задумавшись, будто сама не поняла, что сказала это. Мезо, внезапно став представителем Токоями, почувствовал, что ему нужно что-то ответить, но ничего не пришло на ум.       Перчатки Хагакуре оторвались от подлокотников и взлетели, она наклонилась вперед.       – Да уж. Интересно, что в его причуде заставляет его так уставать.       Мезо пожал плечами, подавляя желание сказать им обоим заткнуться. Было грубо говорить о человеке, который сидел прямо перед ними, независимо от того, был этот человек в сознании или нет. Проблемы с причудой Токоями были его личным делом, и ему не нужно было, чтобы его одноклассники придумывали теории по этому поводу.       Он почувствовал, как его рот открывается, и стиснул зубы.       Что за… это был второй раз за сегодня! Обычно он едва мог выдавить из себя пару слов, с чего бы ему заявлять о себе сейчас? Или ему не хватало недовольных взглядов, которые люди бросали на него, когда он говорил? Оскорблений в адрес его голоса? Отвращения от того, что с ними разговаривает кто-то вроде него? Что это было? Или это то, как проявлялась его тоска по дому?       Девочки продолжали говорить, перенося проблемы Токоями на себя (Урурака чувствовала себя не очень, если слишком часто использовала свою причуду, а прозрачные глаза Хагакурэ не позволяли видеть в темноте), и Мезо продолжал вскипать. И что бы с ним ни происходило, у него было ощущение, что это как-то связано с Токоями.       И чем дольше он думал об этом, тем больше ему казалось, что это как-то связано с чем-то в этом парне, что даже трудно назвать. И это что-то ему очень, очень нравилось.       Что было невероятно глупо, учитывая, что он совсем его не знал и понятия не имел, хороший ли он человек. Всё, что он знал, – это то, что он говорит как старый волшебник и у него большие теневые руки, которые доводили его до изнеможения после тридцати-сорока минут использования во время атаки, а этого недостаточно, чтобы начать кому-то доверять.       Он просто гетероморф. Подумал Мезо. Он случайный человек, который, как оказалось, тоже гетероморф. Это не делает его достойным твоего доверия и уж точно не делает его твоим другом. Ты же не доверяешь той розовой девочке? Или Коде? Нет, не доверяешь. Потому что это было бы глупо. Ты просто... устал, перенапрягся и из-за этого ведешь себя странно. Так что прекрати. Полегче.       Автобус резко повернул, и голова Токоями упала ему на руку.       Блять.       – Ааа! Милашка! – голос Ашидо донесся откуда-то из задней части автобуса. И, несмотря на то, что она была далеко и никак не давала понять, о ком говорит, Мезо вздрогнул. Потому что то, что происходило, не было милым. Это случай, в котором нужна была медицинская помощь. А он просто был добрым одноклассником и хорошим героем, помогая своему товарищу-гетероморфу. Медицина была печально известна дискриминацией таких людей, как они, так что на самом деле он просто был осторожнее по отношению к их школьной медсестре. Это было практично. Слово мило не никак не относится к ним ни в этот момент, ни в любой другой.       Медленно, не двигая головой, он перевел взгляд на Токоями.       Он лежал без сознания, закрыв глаза и прижав клюв к груди. Его перья – которые на самом деле были очень тонкими и странно похожими на волосы, он теперь мог разглядеть их достаточно близко – были мягкими и гладкими, когда касались его руки. На ощупь они напоминали кошачий хвост, мягкий и согретый солнцем. Мезо не был уверен, что когда-либо раньше ощущал перья своей кожей, и пушок был... приятным. На кончике его клюва было пятно от грязи – вероятно, от падения.       Мезо пришлось просунуть руки под ноги, чтобы избежать странного настойчивого желания вытереть его. Он отвел глаза, словно от солнца. Нет, к черту.       Он выпрямил спину, дыша под счет, и пытался контролировать все правые руки одним лишь усилием воли.       И ему почти удалось (с помощью Хагакурэ, спросившей у него о защите костяшек), пока автобус не остановился. Когда одноклассники, выходя из автобуса, все по очереди задевали его колени, ему пришлось смириться с тем, что никакие высшие силы не сдвинут голову Токоями с его руки, и с тем, что ему все же придется помочь мальчику.       Он посмотрел вниз, вопреки всему надеясь, что легкие толчки со стороны прохода разбудили его, но не повезло. Черт побери, он должен что-то предпринять. Как обычно будят людей? Трясти его было слишком грубо, когда он выглядел таким умиротворенным, но что-то более легкое казалось слишком... интимным. И он знал, что голос не поможет, ведь в автобусе было так же шумно, как и всегда, а он ни разу не проснулся. Может, крикнуть? Включить будильник? Как разбудить того, кто сполз на твое плечо, чтобы это не ощущалось слишком привычным?       Он потянулся к плечу мальчика, но отшатнулся из-за собственной тревожности. Боже, почему он так странно себя ведет? Просто разбуди его!       ...Он заставил дупли-руку вырасти из задней руки, выгибая ее дугой над Токоями и протягиваясь к нему со стороны прохода. Расстояние позволяло ему успокоиться, несмотря на то, что дупли-рука ощущала то же тепло, которого он избегал почувствовать своей основной рукой. Если это не его настоящая рука, то он не должен отвечать за то, что произойдет из-за ее действий. Осторожно он потряс его плечо, ожидая, что вот-вот произойдет минимум взрыв, но в ответ услышал медленный тяжелый стон и едва заметный намек на ярко-красный, проглядывающий из-под ресниц.       Это не было мило. Это был нормальный звук, который издают люди. Его мозг внезапно заработал, как будто он уже думал о подобных вещах и нуждался в напоминании. Что не было правдой. Потому что он не думал о таком.       Если бы не маска, он был уверен, что все подумали бы, что он маньяк-убийца. Так сильно он нахмурился. Его голос прозвучал тягуче и тихо из его дупли-руки.       – Мы приехали.       Токоями огляделся по сторонам, уловив удаляющуюся спину полузамерзшего костюма Тодороки, и отшатнулся от его руки. Тяжело моргнув, он потер ладонью один глаз, другим он смотрел на затылок водителя автобуса, который с тихим нетерпением смотрел на них обоих через зеркало заднего вида.       – О. Хорошо. Прошу прощения, я не хотел использовать тебя в качестве места для отдыха.       Ему потребовалась секунда, чтобы уловить смысл столь цветистого предложения, но когда он это сделал, то просто пожал плечами.       – Все в порядке.       Вздохнув, Токоями ухватился за ближайший поручень и заставил себя встать, опасно раскачиваясь на нем, снова столкнувшись с гравитацией. Его голова наклонялась то вперед, то в сторону, а ноги подгибались от усилий оставаться в вертикальном положении. Словно старик без ходунков, он переваливался с одного поручня на другой, чтобы не упасть, когда его ноги скользили по грязному кафельному полу.       Мезо внимательно следил за его траекторией, держа основные руки за развевающимся влажным плащом. Его руки были в нескольких сантиметрах от его талии, и он отказывался думать об этом. Это было самое удобное место, до которого можно было дотянуться, и он скорее доставит Токоями неудобства, чем не справится со своими обязанностями медицинского ассистента, позволив ему разбить клюв о землю.       И то, что у него покалывало в ладонях, было ничем не обоснованно и, скорее всего, скоро прекратится, когда его тело наконец догонит мозг.       На небольшом отрезке пути от своих мест до выхода оба успешно держали дистанцию. Но на первом же шаге по лестнице лодыжка Токоями подвернулась, и Мезо пришлось воплотить в жизнь свои кошмары, взяв его за талию и подняв обратно.       – Осторожнее, – сказал он ровным тоном. Токоями тяжело сглотнул, споткнувшись, когда Мезо отпустил его. Если раньше его ладони покалывало, то теперь они горели. Он потер их о штаны, чтобы они снова заработали, и нахмурился. Глупый.       –... Шоджи, – его сонный голос едва слышен.       – Да?       – Похоже, я... переоценил способности своей выдержки.       Знаешь, все было бы гораздо проще, если бы мне не приходилось доставать словарь по Шекспиру каждый раз, когда ты что-то говоришь. Подумал Мезо с максимальным осуждением, чтобы прекратить предательские мысли о том, что голос Токоями звучит очень приятно. И очень низко.       – Что, прости?       Токоями опасно покачнулся.       – Мне кажется, я сейчас упаду в обморок.       Оу.       Сердце екнуло, когда он увидел, как тот крепче вцепился в перила. Это, безусловно, осложняло его надежды на то, что он сможет просто дойти до медсестры в вынужденном молчании и уйти.       Ладно, как быть с этим... У него не было инвалидной каляски или чего-нибудь еще, куда можно было бы сесть. Но он точно не мог заставить Токоями идти всю дорогу самого, надеясь, что ему не придется снова его ловить. Это был рецепт заторможенных рефлексов и сломанных зубов. Может ли он снова прижать его к себе? Возможно, но ступеньки автобуса были слишком узкими, чтобы они могли спуститься вдвоем.       Потихоньку та часть его мозга, которая разрешала ему прыгать с высоты, не заботясь о своей безопасности, предложила другой вариант, и он мысленно принял эту идею, достал огнемет, прицелился и нажал на курок.       – Извини, – Токоями повернул голову так, чтобы Мезо мог видеть половину его страдальческого взгляда, обращенного к собственным ботинкам, – я доставил тебе немало неудобств.       Черт. С болезненным ощущением в груди он отложил огнемет в сторону.       – Не извиняйся, все в порядке.       Токоями кивнул, но не выглядел удовлетворенным. Он снова покачнулся, упираясь бедром в перила. Ничего не поделаешь, решил Мезо. Токоями выглядел грустным, его кожа становилась все бледнее, а дверной проем был слишком большим только для одного человека. Ему пришлось.       – Так. Позволь мне, эм...       Токоями повернулся и увидел его руки, вытянутые в неловкой близости к его телу, и посмотрел на него с полным недоумением. Не говоря ни слова (потому что он едва мог думать о таком, не говоря уже о том, чтобы говорить), он шагнул вперед, наклонился и обхватил одной рукой колени Токоями. Другими он обхватил его лопатки.       Одним движением Токоями был поднят на руки, как принцесса.       ...По медицинским показаниям.       Токоями издал тихий писк, и как только он перестал ощущать землю под ногами, его руки тут же обвились вокруг шеи Мезо. Он пытался слезть, но тут же обмяк. Видимо, даже внезапное вторжение в его личное пространство не могло прибавить энергии его телу.       – Все нормально? – пробормотал Мезо, уже делая шаг вниз по лестнице, его лицо раскраснелось настолько, что он начал потеть. Токоями оказался гораздо легче, чем он предполагал; обычно Мезо с трудом удерживал других людей (или похожий вес). Но мальчик в его руках был легким, словно там ему было и место.       Я пробью себе голову камнем.       – …Да, – все, что Токоями смог ответить на это, глядя в окно, когда его выносили на руках из автобуса.       Когда ноги Мезо коснулись земли, двери автобуса тут же закрылись и он отъехал. Их одноклассники давно вернулись в общежитие, переоделись, приняли душ и уже, наверное, пытались понять, как справиться с бумажной работой, которую на них спихнула полиция. Вокруг не было никого, кто мог бы их заметить, и не было никаких причин, чтобы он продолжал служить Токоями в качестве живого гамака. Он мог бы идти отсюда пешком, мезо поддерживал бы его за спину или что-то вроде того. Или он мог попросить Токоями посидеть, а самому сходить за каляской, или за медсестрой, или за кем-то еще, у кого не возникает странных мыслей насчет его одноклассника, с которым они ни разу до этого не разговаривали. В любом случае, он мог поставить его на землю.       Тем не менее он оставил Токоями в своих руках, управляемых тем же демоном, который завладел его мозгом и внушил ему все эти глупые навязчивые мысли. Он посмотрел на Токоями, проследил за его ошарашенным взглядом, когда тот поднял глаза и посмотрел на него в ответ. Его лицо было совсем близко...       – Ну... – сказал Мезо, оторвав взгляд от ярко-рубиново-красных глаз. – К медсестре?       Токоями кивнул, его взгляд опустился еще ниже. Он медленно откинулся назад, расслабился и прижался к его плечу.       Его голос был едва слышен, когда он ответил простое мг.       И вот, не сказав больше ни слова, Мезо большими шагами отправился к кабинету Исцеляющей девочки.       Похоже, все божества, которым нравилось выставлять его дураком, выполнили свою цель на сегодня, потому что внутри царила удивительная тишина, и он мог спокойно передвигаться по многочисленным коридорам. Токоями молчал, дыхание ровное, голова слегка касалась его ключицы. Он как будто спал – еще одна победа Мезо. Теперь ему не нужно было беспокоиться о том, что их молчание будет неловким, или бороться с отвращением, которое, скорее всего, возникнет у него к своим же действиям, когда одноклассник снова будет в здравом уме. Хотя тот, скорее всего, даже не вспомнит об этом – настолько он был не в себе. Может быть, он сможет высадить Токоями и вернуться в класс без происшествий!       – Шоджи?       Его шаги замедлились, а глаза метнулись, словно пойманная добыча, от тихого коридора к единственному человеку, кто мог заговорить с ним в данный момент. Глаза Токоями были едва открыты, но его голова сдвинулась, чтобы посмотреть на Мезо, так что он не мог избежать странного магнетизма его взгляда. Похоже, он все-таки не спал.       Он сглотнул, в горле пересохло, и он тщетно пытался оградить себя от претензий мальчика по поводу его поведения. Ты заслужил это, не уклоняйся от должной критики.       – Да?       Взгляд Токоями упал на что-то за его плечом, пушистые перья вспушились на щеках.       – Тебе... нравятся работы Энн Рэдклифф?       Что?       Мезо уже составил список того, что ожидал услышать, и ему потребовался момент полного замешательства, чтобы понять, что его не бомбардируют гневом, прежде чем он смог ответить.       К сожалению, когда это мгновение прошло, ему пришлось столкнуться с тем, что он понятия не имел, о чем говорит этот парень в его объятиях.       Он покачал головой, шаги теряли свою стремительность, пока он пытался ответить.       – Я не знаю, кто это, так что нет.       Токоями склонил голову на грудь, но была ли это реакция на его слова или тот снова проиграл битву с бессознательным состоянием, Мезо не мог сказать точно.       – Она – известная готическая писательница 1700-х годов.       О... кей? Делал ли Мезо что-то, что указывало бы на его просвещенность в готической литературе?       Цементос ведь не задавал им никакой Энн Редклифф? Нет, сейчас они все еще проходили введение в поэзию. К пятнице он должен был написать стихотворение о своем родном городе (то есть о ручье, ему не о чем больше было писать). Мезо перевел взгляд на макушку Токоями, размышляя, нет ли на голове раны, которую он не заметил.       – Мм, – это было все, что он сказал в ответ.       Токоями кивнул, отводя взгляд, его щеки стали более круглыми.       – Недавно я закончил один из ее романов, Сицилийский роман. Мне очень понравилось, и, хотя я не знаю твоих вкусов, смею предположить, что тебе тоже понравится.       – Я посмотрю, – пробормотал он, глядя, как Токоями неловко приглаживает перья. А захочет ли он посмотреть? Он не очень любил художественную литературу, ему было достаточно школьной литературы, чтобы занять себя на долгое время. Не говоря уже о том, что он не любил романтику. По всем признакам, он не захочет.       И все же какая-то часть его души задавалась вопросом, успеет ли он дойти до библиотеки до того, как Аизава или кто-то из учителей заметит, что он опоздал на урок.       ... Это вежливость. Подумал он, прикусив внутреннюю сторону щеки. Просто вежливость. Ты должен сдержать свое слово. Ты же не хочешь быть лжецом?       – Могу я... попросить рекомендации и с твоей стороны? – пробормотал Токоями, возвращая руку на шею Мэзо, чей позвоночник тут же свело спазмом, хотя, по его мнению, это было связано не столько с внезапным прикосновением, сколько с тем, как сильно сжимало его грудь.       Потому что, словно кусочек паззла, найденный под кофейным столиком, все вдруг приобрело смысл после того, как он услышал это простое предложение.       О. Он пытается узнать меня получше.       Токоями не злился. Он мирился с его присутствием не ради собственного здоровья. Его нахождение в объятиях Мезо не было оскорблением, которое он из вежливости не произносил. Он был... в порядке, находясь так близко к нему. Ему было хорошо. Он поделился своими интересами и попросил того же у Мезо, чтобы они могли поговорить о них вместе. Он хотел поговорить. Пообщаться. Может быть, даже подружиться с Мезо, если звезды сойдутся.       В горле встал тугой комок. Никто не интересовался его мнением, рекомендациями, чем-либо еще с тех пор, как... ну, никогда. Дети задолго до детского сада научились не доверять ему, и с возрастом они становились только суровее.       У него никогда не было друзей. Его попыток сторонились. Даже класс 1-А не был так уж готов к общению. С ними, конечно, было лучше, чем в средней школе, но у него было ощущение, что половина разговоров, в которые его втягивали, происходила потому, что им нужно было почувствовать себя хорошими. И уж точно никто из них не просил его порекомендовать им книгу.       Он посмотрел на чудесного мальчика в своих руках. Тот не смотрел на него, словно боялся дальнейших действий Мезо. Это должно было его насторожить, заставить вспомнить, что парень сейчас не в своем уме. Вспомнить себя. Вспомнить, что он страшный, что он не тот кому доверяют, тот, от кого отворачиваются, и уходят из его жизни быстрее, чем успевают в нее войти.       Он тяжело вздохнул: надо успокоиться. Заставить свои надежды вернуться к приемлемому несуществованию, пока ему не стало слишком больно.       Вместо этого что-то сжалось внутри, и его голос зазвучал сам по себе, а безопасное расстояние, на котором находился его дупли-рот, поддалось моменту.       –... Китаро Нисида.       Токоями кивнул, напряжение спало с его плеч.       – Я не слышал о нем.       Мезо изо всех сил попытался пожать плечами, держа на руках пятнадцатилетнего подростка.       – Это философ 1800-х годов.       Выдавать такую личную информацию было все равно что вступать в перестрелку, но Токоями лишь кивнул, опустив голову к груди.       – Понятно. Я не углублялся в эти бесконечные споры, но мне всегда было интересно.       Мезо ухмыльнулся.       – У тебя любопытная душа, если я правильно помню.       Лицо Токоями стало еще шире, перья взъерошились, и он стал казаться совсем круглым. Это так краснеют птицы? Он не знал, но то, как мальчик избегал зрительного контакта, заставляло его поверить в это.       Молниеносная паника накрыла его. Они завернули за угол, и в другом конце коридора показалась вывеска медпункта. Что, черт возьми, он делал? За всю свою жизнь он никогда никого не дразнил. Люди воспринимали его доброту как должное, и ему еще никогда не доводилось пробовать что-то настолько рискованное. Это могло все испортить!       Но Токоями улыбался сквозь розовато-оранжевый румянец, охвативший его клюв. Он был едва заметным, но все же он был.       – Ну, да. Довольно-таки... – его голос затих в тишине шагов, и он посмотрел на коридор впереди. Черт, всё было настолько плохо? Он все испортил? Ему должно быть все равно, но... он не хотел все испортить.       – У меня есть одна из его книг, – Мезо вдруг заговорил слишком громко и совершенно некстати, – Искусство и мораль. Я могу... одолжить ее тебе, если хочешь.       Что я несу?! Его воспитание было полезным для многих вещей, таких как навыки самосохранения и умение лазать по деревьям, но оно было дерьмовым, когда это касалось общения. Он был единственным ребенком, у него не было друзей и очень мало вещей, которые он мог бы назвать своими. Он так же плохо умел делиться ими. И говорить. Зачем он это сказал?       – Мне бы это... очень понравилось, – Токоями опустил глаза. Застенчивая улыбка на его клюве стала шире и небрежнее, поскольку его самообладание ослабло. – И если ты пожелаешь, я с радостью отплачу за твою доброту своим экземпляром Сицилийского романса.       Над головой замаячила вывеска медпункта: они добрались. Изнутри слышно, как Исцеляющая девочка тихо разговаривает с кем-то (скорее всего, с Мидорией), кто явно проигрывал в борьбе с собственным изнеможением. Его обязательства перед Токоями закончились. Он отпустит его сейчас, уйдет, и, скорее всего, они больше никогда не заговорят. Он не любил людей. Люди не любили его. Он не умел общаться, его вкусы были странными и скучными для большинства, и никто никогда в его жизни не хотел быть рядом с ним. Он не любил ни фантастику, ни романтику, и никогда раньше не читал ничего готического.       Улыбка расплылась на его лице, когда он протянул дупли-руку и легонько постучал в дверь.       – С удовольствием, Токоями. Спасибо.       Через мгновение Исцеляющая девочка открыла дверь. В кабинете за занавеской, скрывающей от посторонних глаз пациентов, отдыхали Мидория и Всемогущий. Взглянув на Мезо с мальчиком в руках, она взмахом длинной трости, похожей на шприц, указала ему на небольшую кушетку для обследования, стоящую сбоку от двери. Очевидно, в личном деле было о том, что Токоями придет в себя после часа отдыха или около того. Она дала Мезо целебную конфету, поблагодарила за помощь и выпроводила, как раз когда кто-то (не похожий ни на Мидорию, ни на Всемогущего) застонал с другой стороны занавеса.       А Мезо, которому нужно было идти на урок, искать книгу и делать много чего еще, кроме как бездельничать, слишком долго стоял под ее кабинетом, думая, как бы убедить ее разрешить ему остаться, пока Токоями не проснется.       Что было… глупо. У него не было ничего кроме этого единственного приятного разговора с этим измотанным до предела парнем. Да, он вступил в физический контакт с этим парнем, и это не заставило его чувствовать термитов под кожей, но это же было в медицинских целях. И да, его сердце все еще колотилось, ладони потели, и он очень, очень хотел вернуться домой, чтобы достать из чемодана свой экземпляр Искусства и морали и стереть все заметки, оставленные им на полях.       И, может быть, если у Токоями снова случится приступ истощения после того, как он слишком долго будет использовать свою причуду, Мезо сможет снова подхватить его на руки и снова почувствовать мягкие, пушистые перья своей кожей. Может быть, он смог бы заглянуть в эти ярко-красные глаза и найти в них всевозможные цвета. Может быть, он и в самом деле смог бы протянуть руку и смахнуть грязь с его клюва и насладиться тем, как покраснеет лицо Токоями.       Он раскусил конфету пополам, чувствуя, как сахар обволакивает его язык и щеки изнутри.       Черт... лучше бы это не было влюбленностью.