Закат

Скоро-скоро он узнает, где чужие, где свои, Он не отбрасывает тени, Он идёт как лёд через ручьи. Он не нашёл себе другую, Он влюбился в ведьму и Ушёл на дно, камнем на дно.

Моя любовь, Сплин.

Он победил. Солнце уже никогда не проникнет сквозь плотную завесу облаков из пыли и пепла. Он победил, перекроив эти земли, сделав их пригодными для обитания своих многочисленных детей. Он разбудил вулкан. Он победил. Но иногда он ловил себя на мысли, что скучает по солнечному свету. Особенно по закатному теплу лучей на своём обезображенном лице, которая одна женщина находила красивым в своей израннености… Странная женщина, которую он встретил однажды в лесу, в тёмной чаще, кажется непригодной для жизни, но вот, она там жила. Он никогда не забудет тот закат, тот вечер, много-много лет назад. Кажется, с тех пор прошла целя вечность. Урук стали пропадать, уходили в лес на охоту и не возвращались. Первые два, затем ещё несколько и потом даже небольшой поисковый отряд. Никто не вернулся, хотя раньше таких проблем не возникало. И Адар отправился в лес сам. Чтобы там ни притаилось — ему не поздоровится после встречи с тёмным эльфом. С лордом-отцом, который пришёл спросить со всей строгостью, что случилось с его детьми. Закат. Солнце не проникает в чащу, а он вынужден идти дальше, в какой-то момент оставляя коня, ибо пробираться сквозь заросли дальше верхом невозможно. Он идёт пешком, отодвигая в стороны еловые лапы, разрывая полупрозрачные сети паутины, занавешивающие путь. Долго ли коротко ли, он попадает на небольшую полянку, посреди которой притаился дом из старых чёрных бревен, зловещий с виду, но мрачность развеивается, когда он подходит ближе и видит аккуратные грядки с кустами клубники и прочей полезной зеленью. Он идёт дальше и видит небольшой загон для скота, в котором толпится несколько свиней, завидев его они начинают пронзительно хрюкать, призывно на него смотря; толкаются в тщетной попытке проломить изгородь и освободиться от плена.    Он открывает входную дверь, что оказывается не заперта, проходит внутрь. Слышит женский голос, напевающие песенку на незнакомом ему языке. Что странно, он знает многие языки, почти даже все. Женщина нарезает салат, орудуя острозаточенным ножом. Оборачивается, смотря на незваного гостя. Чуть улыбается, он замечает цвет её глаз — колдовская зелень. — Как раз к ужину, присаживайтесь, Адар, — приглашает она и возвращается к нарезке. Тени пляшут по стенам, танцуют свои странные танцы. Безразличные ко всему, упиваясь своими короткими жизням, рождённые пламенем одинокой свечи, освещающей комнату. — Ты знаешь, кто я. — Кто же не знает, лорда-отца? Она поставила на стол миску салата. Пару тарелок, вилки и чашки — набор на двоих. Котелок с похлёбкой. Налила в чашки вина, красного, тёмного, чуть подогретого. — Ешьте, ешьте, Адар. Она не стала дожидаться, когда «гость» соизволит начать трапезу, принимаясь за еду, делая глоток напитка; нет-нет, да и поглядывая на тёмного эльфа. Тот к еде не притронулся, смотря на сидящую рядом женщину. Тёмная косица обернута вокруг головы, чёрное платье, слишком белые и нежные руки для той, что сама занимается хозяйством и работой по дому. — Урук стали пропадать. Не видали? — наконец, спросил он. — Видала. Трудно не заметить, если такое заваливается. Ваши дети совсем отбились от рук. Урук. — Она повторила это диковинное название. — Невоспитанные здоровые лбы. Они потоптали мне все грядки!  — И где же они теперь? Странно, что «детки» ограничились только грядками и оставили женщину в живых и не притащили её в лагерь. — Да вы должны были видеть, когда проходили мимо свинарника. — Ты превратила их в свиней? — опасно, в самом деле приглашать за свой стол тёмного лорда. Всегда есть риск, что стальной хваткой сожмут горло. — А что мне оставалось делать, милорд? Теперь пускай ищут мне трюфели. — Она улыбнулась, не смотря на опасность — ладонь Адара, сжимающую её горло, довольная, словно это была ласка, а не перспектива быть задушенной. Улыбнулась хищно, обнажая острые клыки, один из которых (нижний, справа) рос не в ту сторону, прохрипев ещё несколько слов.  — В качестве компенсации за понесённые потери. Было соблазнительно переломить её тонкую белую шейку, отомстив за своих детей. Неразумных и беспомощных в самом деле, раз сунулись в чащу и не смогли справиться с той, что там обитает. Всего лишь человек. Всего лишь женщина. В сознании вспыхнуло слово. Ведьма. Оставшиеся после встречи с ней в живых урук, обращённые в домашний скот, рискуют остаться им навсегда, поэтому Адар разжимает хватку. Женщина глубоко вдыхает, а затем собственной рукой касается шеи, не сводя взгляда своих зелёных глаз с мужчины. — Преврати их обратно, — приказывает он. — Преврати их обратно, — она усмехнулась. — Как будто это так просто. — Уж постарайся, иначе я превращу тебя в кровавый кусок мяса, который сможет только мычать о пощаде. — Ну зачем же такие ужасы, лорд Адар, да ещё на ночь глядя? Я верну им их прежний облик. Но мне понадобится ваша помощь в этом колдовстве наоборот. — Ты прекрасно справилась без моей помощи. — Но тогда со мной была ярость. Они вторглись на чужую территорию и понесли заслуженное наказание. Я назвала бы это даже своего рода справедливостью. Если вы действительно хотите их вернуть, вы поможете мне. Ничего мерзкого делать не придётся. Эта её улыбочка настораживала. Почти бесила. Вполне возможно было заставить её вернуть всё как было через боль, через страдания, как он привык делать. Как у него хорошо получалось. Стереть эту самоуверенную улыбку с её губ грубыми, сильными ударами по лицу. Так чтобы, никогда больше не смела она улыбаться, просто не могла. Но что-то… он решил, что из всех возможных вариантов это был страх за заколдованных урук, с которыми может случиться что-то плохое, если он причинит вред ведьме. И потому он решил принять её правила. Уступить. — А что же придётся? — Сущий пустяк, — прошептала она, подойдя к нему ближе. Прильнула всем телом, запуская руки в его волосы, помедлив пару секунд, встретившись с ним взглядом. И поцеловала его тонкие губы своими, чувственно, медленно, наслаждаясь каждым мгновением. В какой-то момент обнаглев настолько, что пустила в ход и язык, переплетая с его. Чуть отстранилась, так и не ощутив достойного ответа со стороны лорда: будто целуешься с бесчувственной куклой.  — Так не пойдёт, Адар. Ты должен ответить, мой лорд, иначе колдовство не получится. Пару секунд он боролся с искушением поступить, как всегда, поступить как обычно: сломать, измучить, разбить. Горькая правда состояла в том, что он давно уже разучился целоваться. Слишком давно не применяя этот навык на практике. За давностью сотен лет может быть даже и никогда не зная этого чувства… когда мягкие губы любовников касаются друг друга. Воспоминания о подобном существовали в сознании жалкими обрывками, тени теней, почти истёртые в небытие. Придётся учиться заново. Ради детей. Ради блага урук. Он притянул её к себе страстно, единым порывом, заставив вздрогнуть от неожиданности, приятно удивив. Свободной рукой сжимая затылок, запрокидывая голову чуть назад, так, что было удобно ему, а не ей. Рвано, порывисто целуя-кусая её губы, скользя после и по шее. — Так? — прохрипел он и сам удивился как это у него так ловко всё получилось. — Да, — прошептала она, сдаваясь на его милость. Сдаваясь в плен повелителю урук. А он всё не отпускал, ощущая давно забытое чувство. Жажды. Подхватил её на руки, потащив наверх, по ступеням, что вели, вероятно, в спальню. Он угадал. Поцелуем дело конечно же не ограничилось. Тайная магия крови, когда женские ногти добавляют шрамов на его спину, царапая, и не только спину, но оставляя следы страсти на его ягодицах. Музыка стонов, хрипов и криков, дополняемая «болотными» хлюпами, шлепками плоти о плоть. Зелье из смешанных между собой жизненных соков пота, слюны, смазки и спермы. Зверь о двух спинах возникает и живёт. Долго. И вместе с тем, слишком быстро, умирает, распадаясь снова на две половинки. Утром он находит в хлеву урук. И первым делом раздаёт профилактические подзатыльники. — Эта часть леса для вас под запретом. Если кто-то ещё раз посмеет здесь оказаться, то останется свиньёй навсегда. Вам ясно? Дети согласно закивали. И все остальные тоже, позже, когда запрет был озвучен в лагере для всех урук. «Свиньи» рассказали своим собратьям, что в лесу живет чудище, с которым не стоит встречаться. Особо горячие головы вознамерились было выйти на охоту и поймать чудище. — Что из моих слов тебе не ясно, Шугог? — спросил Адар. — Но лорд-отец разве мы можем позволить чудищу жить на наших землях? — С чудищем я разберусь сам, дети мои, — он подавил улыбку, вспоминая как выглядит это «чудище» на самом деле. И задаваясь вопросом, в каком виде она предстала перед незадачливыми урук, посмевшими потревожить её владения. (На самом деле всё просто: на лице её была маска из глины, а в руках большой нож-тесак для рубки мяса. Да и голосила она пронзительно, наимерзейшим из своих голосов,  ругаясь на ведьминском матерном, когда они топтали её грядки). Собственно, через пару дней, Адар отправился на охоту, по пути, заглянув к ведьме на огонёк, принеся с собой пару свежепойманных, только что и вправду бегавших по лесу, зайцев. Как раз на ужин, ибо овощная похлёбка его тогда не впечатлила, а на утро после колдовской ночи дико хотелось жрать, а накормила она его утром разве что омлетом. — Elen síla lúmenn' omentielvo. — Звучит красиво, но я не сильна в урукхайском. — Звезда сияет в час нашей встречи. Это на квенья — языке эльфов.  — Буду знать. Чем могу служить? — Да вот, поймал кое-что на ужин. — Молодец. Заходи, раз пришёл. Есть откровенно не хотелось. Другой голод мучил его. Ведьма, она точно наложила на него какое-то своё заклятье, что он снова пришёл к ней. Жаждал её тела, её этой магии. Этих её заклинаний, слова которых чертил по его телу её язык, самый кончик; повторяя заострённые контуры его уха. Правого, левого. Он жаждал, чтобы она касалась его везде, повторяя линии шрамов по всему телу. И в этот раз всё должно быть медленно-медленно, никуда не спеша. Сняв с себя абсолютно всё, а не так, как тогда — лишь то, что действительно мешало им… Таять в этой бесконечной нежности, что становится с каждым поцелуем, с каждым касанием всё жарче и жарче, придавая решительной твёрдости там, где это требуется, дабы проникнуть в её влажную мягкость, невероятно приятную, сводящую с ума и стирающую всё, кроме двух переплетённых тел.   Он изучал её тело, такое белое, такое мягкое, такое прекрасное и почти совершенное… всех несовершенств в ней всего два: неправильно повернутый зуб, да тот факт, что она смертна и не сможет разделить с ним вечность — слишком короткую по меркам валар и непостижимо долгую в сравнении с человеческой жизнью. Он проводил с ней не только ночи, но и дни. Рядом с озером, нежась на солнце, лежа голышом на полянке, наслаждаясь этой беззаботной глупостью, этой легкомысленностью. Теплом, слизывая капельки пота, что скатывались по её телу; ныряя в воду, чтобы охладиться и снова наброситься на неё ненасытным зверем… В какой-то момент они даже добрались до разговоров по душам. Он рассказал ей о приключившихся с ним горестях, а она поведала о своих, не в пример меньших. Рассказала, как стала ведьмой. Если бы не трагическое падение в детстве и не криво выросший зуб вследствие всего этого, может быть, и выдали бы замуж за кого получше. А так, отдали за мясника, да ещё и чуть ли не в ножки кланялись, что взял «меченую». — Ревнивый был ужасно, да как ему не быть, когда сам боров страшный, а жена — первая красавица на деревне (главное, широко не улыбаться). — Поводы давала небось? — Адар перебирал её тёмные, распущенные волосы. — Да с кем там изменять, в маленькой то деревушке! Улыбнулась весеннему солнышку, да уже по шапке и получила, якобы замечтавшись о возлюбленном, но не муже. А однажды так избил, что еле жива осталась. Бродячие артисты проезжали, да пару дней погостили. Так избил, что ребёночка потеряла, а муж же потом и обвинил, что вытравила специально, раз к ведьме ходила. А она меня спасла, по кусочкам собрала воедино, да взяла дорогую плату. Жизнь за жизнь. — И ты отдала ей нерождённого ребёнка? — Именно, что нерождённого. Всё равно было не спасти, а так хоть я сама в живых осталась. Только что теперь не смогу никогда родить. — А хочешь? — Нет. Этот мир слишком жесток, чтобы привести в него добровольно новую жизнь. «Да что ты знаешь, моя милая ведьмочка, о жестокости. Считай, что и ничего». Но он промолчал. — Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас, — пропел он строчку из песни. — Как бы то ни было, муженёк мой вскорости умер. — Ты убила его? — Это была самооборона и он совершенно случайно оказался по острую сторону ножа. Так бывает. Не могло быть и речи о том, чтобы остаться. Поэтому я ушла в лес, стала ученицей ведьмы. — Не пошли за тобой? — Почему же, не пошли? Пришли, требуя выдать преступницу. Только не нашлось смельчаков настоять на своём. Не нашлось «героя» с ведьмой спорить. Она научила меня всему, что знала. Когда умерла, то я стала ведьмой вместо неё. Вот, собственно, и всё. — И не одиноко тебе здесь, в лесу? — Так ведь и не одна я сейчас. Мне тебя, Адар, довольно. И никого больше не надо. Он скучал по закатам. Скучал по солнцу. Скучал по ведьме, имени которой вовсе и не знал. И не знал, сколько времени он так с ней встречался. Сколько дней прошло с того первого заката, когда нашёл он её домик в тёмном лесу. Сколько лет «ускользал» от своих детей, дабы творить эту магию вместе с ней. Но однажды он пришёл: ни дома, ни ведьмы. Будто и не было никогда. Будто всё это было горячечным бредом. Снами. Игрой теней в лучах закатного солнца. Он помнил, но жил дальше и не мучился, отпустив свои грёзы… В самом деле, ему было чем заняться все эти годы. И однажды. Он снова услышал песню. Ту самую песню, что пела она. Девочка играла на полянке с медвежатами, собирая малину, и пела песню на незнакомом ему языке. Девочка с волосами чернее ночи. И острыми ушами. Медведица вышла из-за деревьев, заревев; острые длинные когти несли с собой обещание смерти. Адар нацелил стрелу на зверя. Девочка встала у него на пути, закрывая своим телом животное, разведя руки в стороны. — Нет! Это друг! В тот момент, не очень понятно, кого имея в виду под другом: мужчину или медведицу. Скорее всего обоих сразу. Это друг, не трогай его дяденька! Это друг, не трогай её медведица! И случилось чудо: никто никого не убил. Медведица поревела-поревела, да увела прочь своих медвежат, одного взяв за шкирку, а второму выдав для ускорения волшебного пенделя по заднице лапой, легонько, но ощутимо, давая понять, что возражений она не потерпит. А девочка осталась и смотрела теперь на стоящего в нескольких шагах от неё мужчину своими зелеными глазами, странно, чуть склонив голову набок. Будто с этого ракурса открывалось ей нечто невидимое с обычного. — Ты потерялась, девочка? — спросил он её. — Это ты потерялся, дяденька, — она улыбнулась. — А я у себя дома. — И не страшно тебе жить в лесу одной? — Не страшно, да я и не одна. Я с мамой живу. — И не говорила тебе мама, что опасно разговаривать с незнакомцами? — Говорила. Но вы ведь и не незнакомец, вы — Лорд Адар. Всё это было ему смутно знакомо. Всё так похоже и не похоже на тот самый закат, давным-давно, когда он встретил ведьму. И как-то само собой разумеющимся было то, что он пошёл за девочкой следом, в самую чащу, где снова на той же самой полянке стоял тот же самый домик. И та же самая ведьма, разве что седых волос в косице добавилось, но всё так же прекрасна… Ужин. Будто и не было всех этих лет порознь. Один единственный вопрос не давал ему покоя, который он и задал, когда девочка ушла наверх, спать, ибо время уже было позднее. Хотя нет, вопросов, конечно было много, уж точно не один, они цеплялись друг за друга, набегали снежной лавиной. — Кто эта девочка? — Наша с тобой дочь. — Как такое возможно? — Ты не рад? — Она усмехнулась. Лорд-отец и не рад ещё одному ребёнку. Быть такого не может. Впрочем, это же вам не урук, а какая-то полукровка с человеческой кровью в жилах, милым личиком, совершенно не похожая на других его деточек.   Его чувства были смешанные. Был ли он рад обрести вдруг дочь, да ещё и такую прекрасную? Рад. И был зол, что не знал о ней всё это время. Зол, что украла у него ведьма все эти годы детства его дочери, которые он мог бы провести в заботе о ней. Сомнения. Быть может у ведьм учениц принято дочерями называть. Но с чего бы ей тогда говорить, что его? — Ты же говорила, что не можешь иметь детей. — Оказалось, что семя урук сильное, проросло во мне всё-таки, — какая-та лёгкая горечь звучала в её голосе. — Жалеешь об этом? — Нет, Адар. Нет. — И почему мне не сказала в таком случае? — Чтобы ты принёс её в жертву своему Тёмному господину? — Я бы никогда не сделал этого. Я бы защитил её от него. — Точно также как ты защитил от него других своих детей? На это ответить ему было нечего. Помолчали, смотря друг на друга. — Она знает, кто её отец? — Нет. Можешь просветить, если хочешь. Он решил, что обязательно это сделает. Потом, не сегодня. Не сейчас, не в этот самый момент, в который существует единственное желание сейчас — снова сделать ведьму своей, снова раствориться в ней. Ночь сгорает быстро. А потом снова тянутся эти нереальные дни. Снова солнце греет его кожу. Он снова проводит в лесной чаще, в маленьком домике, слишком много времени с ведьмой и их дочерью. Весь остальной мир вдруг как будто перестаёт существовать. Есть только лес, озеро и его маленькая семья, с которой он счастлив. Страстно любимая женщина и нежно любимая дочь, такая, о которой он всегда мечтал. Он учил её плавать в озере, рассказывал сказки… Да он и сам теперь жил словно в сказке. И однажды рассказал ей, как убил Саурона, освободив её братьев и сестёр. Это было ошибкой с его стороны. Нет, не убить Саурона, но рассказать об этом быль. — А что ты сделал с кровью? — спросила девочка, слушая часть про тёмную, почти чёрную кровь, текущую из многочисленных ран Саурона, этим вопросом несколько озадачив Адара. — Да что можно сделать с кровью? Ничего. — Кровь — это жизнь, — изрекла девочка мудрость не по годам. Ведьма насторожилась, она тоже слушала истории, сидя рядом с отцом и дочерью, сейчас что-то вышивая. — Детка, иди поиграй, нам с Адаром надо поговорить, — произнесла ведьма и девочка послушно оставила их одних. — Ты действительно ничего не сделал с его кровью? — Да, ничего. А что? — Да так, ничего, — тоном противоположным этому самому «ничего» произнесла она. Очень даже «чего». — Как давно это было? — Пару сотен лет назад. Почему ты спрашиваешь? — Считаю, сколько крови потребуется времени, чтобы вернуться. Пара сотен — вполне достаточно. — Он не мог вернуться. — Мог, не мог, какая разница. Я не желаю рисковать и оставаться рядом с тем, кому с большой долей вероятности он будет мстить за свою смерть. Мы немедленно уходим отсюда. — Ты не можешь забрать мою дочь. Я тебе её не отдам. — И ты думаешь, с тобой рядом она будет в безопасности? Даже если он и не вернулся? Что она будет делать среди урук? Давай посмотрим правде в глаза, она — не такая, как остальные твои дети и у неё нет будущего рядом с ними. — Она будет их принцессой. Ведьма рассмеялась. — Принцесса урук! Вы только послушайте его… Они будут ревновать, будут завидовать её красоте.  И что она будет видеть вокруг себя день за днём? Уродство и мерзость? Только не надо говорить, что их души прекрасны, вопреки их ужасающей внешности, Адар. А впрочем, пускай остаётся. Сам увидишь, что ей не место среди урук. Как ни больно это было признавать, но она была права. — Наверное, ты права… Но зачем же уходить прямо сейчас? Останься. И она осталась. В самом деле, зачем раньше времени собственными руками рушить своё же счастье. Тем более, что парочка лет ещё есть в запасе. Пока дочь не начнёт превращаться в молодую девушку. А там уж и саму её не удержишь в глухи лесной части. Они уходили в закат, попрощавшись. Он смотрел им вслед. И больше не видел уже никогда в своей жизни ни матери, ни дочери. Спрашивая самого себя иногда, а не было ли это всё лишь снами, игрой его воображения? Мечты, которым никогда-никогда не было суждено сбыться.