Совершенное несовершенно

       Он жил в развалинах мира, который презирал. Когда-то его крылья были белее горного снега, когда-то они просто были. А взор — чист, как утренний свет. Теперь в глазах стояла мутная поволока — словно пепел, поднятый ветром над выжженной землей. Чонин не помнил, сколько веков прошло с тех пор, как он ступил в пропасть. Он ненавидел Небеса за их слепой порядок, Ад — за бессмысленную жестокость, а людей… людей — за то, что они были жалкими пешками в этой бесконечной игре. Он обитал в Заброшенном Соборе на краю мира — месте, где когда-то молились, но теперь даже демоны обходили его стороной. Стены были испещрены пророчествами, написанными его же кровью. Пол устилали кости — не как трофеи, а как напоминание о тщетности любой борьбы. Здесь не было времени. Только: ржавые колокола, звеневшие от ветра, будто плачущие души, искажённые фрески на стенах, где лики святых стерлись, а демоны смотрели пустыми глазницами, и он сам — сгорбленный, как старик, но сильный, как последний страж гибнущей вселенной. Он не спал. Сон был для тех, кто ещё надеялся. Утро он встречал ритуалом молчания — выцарапывал на камне одну букву из Истинного Имени Бога, которое когда-то знал. Потом стирал её. Снова и снова. Днём он ловил сны — буквально. Руками, как паутину, срывал с воздуха видения людей, что долетали сюда сквозь границы реальности. Смеялся над их надеждами. Рвал. Вечером говорил с тенью — единственной, кто не покидал его. Она была похожа на него самого, только без глаз. Иногда он спрашивал её: — Ты я? Тень молчала. Это было единственное, что его устраивало. Его ненависть. Она не была яростной. Она была холодной, как лезвие, застрявшее между рёбер. К Небесам — за то, что те лгали, называя войну — «справедливостью», а рабство — «служением». К Аду — за то, что демоны ничем не лучше, просто другие тюремщики. К людям — за их слепоту. Они молились, убивали, любили, даже не понимая, что всё уже предрешено. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что когда-то верил. Его единственная слабость. Иногда, в самые тёмные ночи, он вспоминал смех и теплоту. Ту, что была в душе до изгнания. Тогда он брал сломанную лютню, найденную в руинах, и пытался извлечь хоть один чистый звук. Не получалось. И это было единственное, что ещё могло причинить ему боль. Так жил Чонин. Не святой. Не демон. Против всего. И если однажды мир действительно рухнет — он, возможно, даже улыбнётся. Чан - демон беглец. Он не знал, где заканчивается его тень и начинается тьма. Теперь же он отзывался лишь на Чан — короткое, сломанное, как его собственная сущность. Его изгнали не за предательство, не за слабость — а за преступление, которого он не совершал. Но разве это имело значение? Ад не прощал ошибок. Даже чужих. Он скитался по пограничным мирам — тем, что зажаты между реальностями, как старая книга, забытая на полке. Города-призраки, где улицы извивались, как кишки, а в окнах мелькали силуэты тех, кого он не мог вспомнить. Пустыни из пепла, где ветер шептал обрывки его прошлого, но никогда — целиком. Заброшенные храмы, где вместо богов на алтарях лежали его собственные воспоминания, высохшие, как мумии. Он не останавливался. Остановиться — значит признать поражение. Его проклятие. Он помнил любовь. Точнее, ощущение от неё — жар в груди, дрожь в пальцах, вкус чего-то сладкого и горького одновременно. Но лицо того, кого он любил, стиралось из памяти, как рисунок на песке. Имя ускользало, будто его вырывали клещами из сознания. Иногда, в редкие моменты ясности, он хватал себя за рога и бился головой о камни, пытаясь вышибить хоть один образ. Но в ответ — только пустота. Ненависть. Она была направлена внутрь. Он ненавидел себя за то, что бежит, за то, что не может вспомнить, за то, что когда-то позволил кому-то стать своей слабостью. Но больше всего — за то, что до сих пор ищет оправдания. Ведь если он невиновен, то почему не борется? Единственное, что он носил с собой – Обломок кинжала. Того самого, которым, якобы, был убит ангел. Лезвие давно затупилось, но он точил его снова и снова — не для боя, а для боли. Иногда он вонзал его себе в ладонь и смотрел, как черная кровь стекает по клинку. — Доказательство, — шептал он. Но чего? Однажды, в Зеркальном озере – месте, где отражались не лица, а души, он увидел своего двойника. Тот молчал. — Ты — я? — спросил Чан. Двойник покачал головой. — Тогда кто? В ответ — лишь тихий смех, будто эхо из другой жизни. И тогда Чан понял: возможно, он уже давно мёртв. А всё, что осталось — это тень, которая ещё не осознала, что её хозяин исчез. Его последнее решение. Он больше не будет бежать. Он вернётся. В Ад. На Небеса. В ту самую пропасть, где всё началось. Пусть его сожгут. Пусть растерзают. Пусть сотрут в прах. Но перед этим — он узнает правду. Даже если она убьёт его окончательно. Так скитался Чан. Не демон. Не жертва. Просто — ошибка. И если в конце его ждёт лишь тьма — он всё равно шагнёт в неё с открытыми глазами. Болото дышало. Туман, густой, как проклятие, стелился над черной водой, в которой отражались не звезды, а пустые глазницы мертвых миров. Воздух был насыщен запахом гниющих лилий — тех самых, что когда-то росли в садах Эдема, а теперь тонули в этой бесконечной топи, как грешники в смоле. Чонин шел по узкой тропе из спин мертвых рыб, выброшенных на берег каким-то давним катаклизмом. Их серебристая чешуя потускнела, став похожей на старые монеты с забытых войн. Он чуял демона. Запах серы смешивался с чем-то другим — сожженными надеждами. Демон бежал сквозь лес из кривых деревьев, стволы которых были покрыты шепчущими рунами. Они рассказывали историю его падения, но он не слушал. Его босые ноги вязли в черной грязи, похожей на растопленный грех. Вода в лужах была густой, как кровь, и отражала не его лицо, а что-то другое — может быть, того, кем он был до изгнания. Он споткнулся о корень, обвитый колючей проволокой, видимо кто-то когда-то пытался отгородиться от этого места, и упал. — Хватит, — сказал голос. Демон поднял голову. Перед ним стоял ангел. Падший ангел. Он был почти в обносках, которые выглядели более чем гармонично. За его спиной возвышался разрушенный мост, перекинутый через реку из жидкого мрака. На его перилах сидели вороны с человеческими глазами. Они молча наблюдали. В голове Чана сразу всплыла паника. Ловец. Ну все, он пропал. Сейчас его заколют, как всех знакомых беглых демонов и принесут в жертву небесному порядку. Они стояли среди мертвых цветов, которые когда-то были белыми, а теперь почернели, впитав в себя всю боль этого места. Чонин заметил следы ожогов на руках демона, словно он пытался схватить солнце. Тень под его глазами, точь-в точь как его собственная. Ту же пустоту – ту, что грызла его самого изнутри. Демон увидел шрамы на спине ангела, два рваных отверстия, где когда-то крепились крылья. Его руки, сжатые в кулаки — будто он до сих пор держит что-то, чего уже нет. И тот самый мешок. Он мирно находился на бедре парня. Там лежали те самые души, которые нужны будут для откупа. Чонин развернулся, чтобы уйти. — Подожди, – хрипло выдохнул демон. Остановился. Не обернулся. — Ты… знаешь меня? Тишина. — Нет, – соврал Чонин. Потому что узнал. Не имя, не лицо – себя в нём. Демон поднялся, шатаясь. — Тогда почему не добиваешь? Чонин не ответил. Просто сбросил с плеч свой плащ – тот самый, пропитанный пеплом и старыми проклятиями – и бросил ему. — Беги дальше, – сказал он. – Пока можешь. И растворился в тумане, оставив за собой только тёмные круги на воде. Чан сжал плащ в кулаке. Что-то дрогнуло в его памяти. На миг ему показалось, что он видел эти шрамы раньше… Но потом – снова пустота. Так они разошлись. Два изгнанника. Две половинки одной трагедии. Не зная, что встретятся снова – уже по другую сторону конца. Тьма в Храме была не просто отсутствием света — она была живой, вязкой, как старая кровь, застывшая между камнями. Чонин просыпался (если это можно было назвать сном) с ощущением тяжести на веках, будто кто-то за ночь наложил на них свинцовые пелены. Его утро начиналось с ритуала молчания: Он касался стен, пальцы скользили по выщербленным фрескам, где когда-то были лики святых. Теперь там остались лишь пустые овалы, словно кто-то вырезал глаза у самого Бога. Зажигал свечу, не для света, а чтобы видеть, как воск стекает на алтарь, повторяя форму его старых крыльев. Пил воду из разбитой чаши, она всегда была горькой, как будто в ней растворили пепел его прошлого. Днем он чинил ловушки — не для добычи, а чтобы никто не вошел. Потом сидел у зеркального озера, оно лежало прямо под храмом, в подземелье, и смотрел, как его отражение иногда моргает на секунду позже. Вечером говорил с тенями. Они отвечали шепотом, но он давно перестал различать слова. Дверь храма взорвалась в щепки. Чонин даже не обернулся — просто медленно дочистил нож о рукав, он как раз разделывал мертвую ворону, которая залетела сюда на прошлой неделе и тут же испустила дух. — Уходи, — сказал он. — Мне некуда, — голос за спиной был хриплым, как скрип ржавых врат. Чонин наконец поднял взгляд. В проеме стоял демон — не яростный, не гордый, а изможденный, с глазами, в которых читалось что-то между отчаянием и злостью. — Ты же охотник. Должен был убить меня на болотах, — демон сделал шаг вперед. Его руки дрожали. — Я передумал. — Тогда дай мне остаться. Чонин впервые за несколько столетий почувствовал что-то — может, раздражение, может, любопытство. — На одну ночь, — он бросил нож в стол. Лезвие воткнулось ровно между двух трещин, образующих букву "А". Чан не спал. Он сидел у огня. Чонин развел костер из страниц Библии — ему нравилось, как горят слова "и стал свет". — Почему тебя изгнали? — спросил Чонин. — Обвинили в убийстве ангела из верхушки, — Чан оскалился. — Крылья вырвали – память выжгли. Чонин кивнул — не из сочувствия, а потому что понимал. — А ты? — Чан ткнул в него пальцем. "За что тебя вышвырнули?" Тишина. — За предательство раю, — наконец сказал Чонин. — И увидел, что там – такая же ложь, как и здесь. Чан засмеялся — резко, как лопнувшая струна. — Значит, мы оба идиоты. Пауза. — Я хочу найти того, кто это сделал, — Чан сжал кулаки. — Но мне нужна помощь. Чонин встал, подошел к стене с трещинами, их было ровно 666, он считал и провел по одной пальцем. — Договор, — сказал он. —Я помогу тебе найти правду – ты поможешь мне доказать. — Доказать что? — Что я был прав, когда возненавидел небесный порядок. Чан ухмыльнулся. — По рукам. Они не пожали друг другу руки. Вместо этого Чонин плюнул в огонь, а Чан бросил в него обломок своего рога. Пламя вспыхнуло зеленым. Сделка заключена. Теперь они сообщники. И хуже того —них появилась цель. А в мире, где ангелы лгут, а демоны боятся правды, это смертельно опасно. Тьма в храме сгущалась, как старая кровь, медленно стекающая по камням. Чонин сидел у потухшего очага, его пальцы механически скользили по лезвию ножа, заставляя металл петь тонкую, зловещую песню. Каждый вздох оставлял во рту привкус пепла – будто даже воздух здесь был пропитан памятью о сожженных надеждах. Чан нервно шагал по залу, его босые ступни оставляли кровавые следы на потрескавшейся мозаике пола. Каждый его шаг отзывался эхом, словно храм вздыхал вместе с ним. — Кому было выгодно обвинить именно меня? — голос Чана сорвался на хрип, когда он резко остановился перед Чонином. Его глаза, горящие в полумраке, напоминали два уголька, брошенные в колодец. Чонин медленно поднял взгляд. Его зрачки были как щели в двери в иной мир - узкие, непроницаемые. — Ты уверен, что не был там? — его голос звучал, будто доносился из глубины пещеры. Где-то за стенами завыл ветер, и древние фрески на мгновение ожили, шевельнувшись в такт его словам. Чан сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела, как кость. — Я бы помнил! — вырвалось у него. Капли пота стекали по вискам, оставляя следы на запыленном лице. Чонин встал, его тень взмокла и растянулась по стене, словно пробуждаясь ото сна. Он подошел к разбитому витражу, где когда-то был изображен лик архангела. Теперь осколки стекла висели, как слезы на ресницах мертвеца. — Может, убийца хотел, чтобы ты бежал, — Чонин провел пальцем по острой грани стекла. Капля черной крови упала на камень с глухим стуком. Чан вдруг почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. — Или... чтобы мы встретились? — его голос сорвался на шепот. В очаге с треском погас последний уголек. Чонин повернулся. В темноте его глаза светились, как у хищника, вышедшего на охоту. — Тебе не кажется странным, — его слова падали, как камни в пропасть, — что нас лишили крыльев... но оставили в живых? Где-то в глубине храма что-то звякнуло - будто уронили меч. Чан почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Внезапно перед глазами вспыхнули образы: огонь, крики, чей-то смех, от которого кровь стынет в жилах... — Я... я вижу его! — Чан схватился за голову. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени. — Тот, кто взял мои крылья... он... Чонин был рядом в мгновение ока. Его рука, холодная как могильный камень, легла на плечо Чана. — Он знал, что мы - нечто большее, - прошептал Чонин. Его дыхание пахло медью и древними книгами. Своды храма вдруг задрожали, посыпалась пыль веков. — Что... что мы? — Чан поднял глаза, и в них отражались целые галактики ужаса и надежды. Чонин медленно улыбнулся. Эта улыбка не сулила ничего хорошего. — Мы - ошибка в их идеальном порядке. Мы – правда, которую нельзя сжечь. Где-то совсем близко раздался звук рвущейся ткани реальности. И тогда они поняли – их уже нашли. После изгнания Чонина, всем стало не по себе. Ангелы, которые равнялись на него, брали пример и хотели наставничество, просто разводили руками и с паникой спрашивали: «А что будет дальше?» А что будет дальше никто не знал. Хранители небесного порядка были злыми, выносили наказания намного жестче обычных, не щадили никого. Часть ангелов, в основном высокопоставленных, обозлились на своих же, могли скрутить прямо на улице и вырвать крылья, выслав в нижние земли. Кто–то ссылался на людскую землю, а кто–то, как Чонин и Чан, отправлялся на скитания между мирами, так сказать, вселенными. Выхода из своеобразного лабиринта не было, только если за тобой придут и вытащат при помощи специального якоря. Хенджин все дни проводил с Ханом, они летали по библиотекам, пытались достучаться в небесный порядок, но все было тщетно. Рутина накрывала с головой, на собственное расследование не хватало ни минуты. Но ангелы точно знали – Ян не может предать Рай, это ошибка, а возможно даже заговор. Ангелы пошли против устава, против небесного порядка, когда пошли слухи, что за парочкой вышли на охоту. Задача была – опередить и не дать истребить. Джисон всегда коллекционировал всякий мусор и бред. И всегда этот бред пригождался в будущем, причем в самых неожиданных ситуациях. Вот так и сейчас. Во время милого процесса знакомства и домашнего свидания с одним жгучим демоненком, которого бросало в жар от каждого комплимента Хана, в комнату ворвался Хенджин с криками: — Пожалей мои глаза и скажи, что вы не трахаетесь, — прикрыв глаза рукой заранее, ангел влетел в комнату, — нам нужны ножницы пространства, имеются? Джисона рассмеялся, отчаянно начиная бить собственную кровать. Он конечно выглядит как тот, кто будет водить к себе демонов на одну ночь, но он давно с этим закончил. Ровно в тот момент, как увидел хитрые глазки в одном из людских клубов. — Хенни, открывай глаза, тут никаких совокуплений не имеется, просто легкий флирт, — демону подмигнули, отчего шея окрасилась алым цветом, совсем незаметно для окружающих. Хан встал и подошел к одному из стеллажей, что были у него в комнате. Предмет мебели был усыпан всякими вещами, начиная растениями, которых было бесконечное множество, заканчивая мелкими игрушками, кажется люди такие коллекционируют из сладкого. Рука опустилась в ящик с мятой бумажкой, наклеенной сверху и с подписью «осторожно, остро!!!». Хан всегда старался подписывать себе хотя бы описания вещей, потому что память у него хромала. Да, он знал примерно, где что лежит, но точные координаты он не учил. Из ящика достаются обычные ножницы, украшенные стикерами с котиками, и демон, сидящий на чужой кровати, тут же подскакивает и приближается к появившейся вещице. — Эй, это же мои наклейки! — с легкой обидой произнес гость, вопросительно смотря на Джисона, будто ожидая оправданий. — Упс?) — Пошли слухи, что за Чонином и Чаном вышли. И причем не просто проведать, а уничтожить, — на одном дыхании выдал Хван, ожидая дальнейших действий от парочки. Все понимали, что нужно делать, а также все понимали, насколько опасно выдвигаться на поиски отшельников. Потому что те скитаются по мирам, щели для них открыты куда угодно, в отличие от системных. — И конечно же мы пойдем их искать, я правильно понимаю? — задал риторический вопрос Хан, но его тут же стали перебивать. — Стоп, вы знакомы с Чаном? А Чонин, это который его парень? — подал голос демон. Он выглядел достаточно обеспокоенным, ведь он ничего не слышал о дорогом друге после его изгнания. — Да, именно, он. — Тогда я с вами. И нужно еще взять Кима, а то он опять меня игнорить начнет за то, что опять в неведении находится.. Где-то на стыке реальностей, где воздух переливается как шёлк под пальцами небесных портных, четверо системных собрались перед разрезом в ткани бытия. Волшебные ножницы в их руках мерцали серебристо-голубым светом. Джисон проводит пальцем по лезвию, выпуская россыпь звёзд. Его рука слегка дрогнула, когда за его талию кто то схватился, обнявшись. — Извини? Так шансов на выживание больше, ангелок, — Минхо прикусывает нижнюю губу, наблюдая за движением рук. Стоящие рядом парни синхронно закатили глаза, а Сынмин искривил свое лицо так, будто сейчас начнет блевать. Демона конечно радовал тот факт, что его друг начинает обретать личную жизнь, и может быть даже чувства. Они синхронно поднимают ножницы — и воздух перед ними расступается с нежным шуршанием, будто шёлковое платье, сброшенное на пол. Пространство за разрезом переливается перламутровыми волнами. Сынмин задерживает дыхание, завороженно смотря внутрь открывшегося пространства: — Боже... это похоже на тот случай, когда мы... — ...нашли тот водопад из расплавленного янтаря? Да. Только лучше, — продолжил чуть ли не шепотом фразу Минхо, не отводя глаз с Хана рядом. Они шагают в проход, где законы физики танцуют вальс. Стены тоннеля пульсируют, показывая мимолётные видения. В начале луг, где цветы поют колыбельные на языке древних ветров, потом библиотеку с книгами, чьи страницы шевелятся как крылья мотыльков. Она была похожа на библиотеку Ада, но выглядела намного волшебнее. И наконец город, где тени прохожих отстают от своих хозяев ровно на три шага. Джисон остановился перед древним дубом, чья кора переливалась как ртуть. Его пальцы дрогнули, едва коснувшись поверхности. — Это не просто отражения, — прошептал он, наблюдая, как в зеркальной глади ствола его собственное лицо медленно искажается. Они показывают то, что было... или то, что будет. Не выдержав, ангел отвернулся, а Минхо продолжил гипнотизировать отражение. Его лицо изменилось в более взрослую версию, спина заметно выросла в размерах, улыбка исчезла, остались только шрамы. Они были везде. На шее, на руках, на лице. Отражение открыло глаза, и немой страх охватил демона. Один глаз у него был полностью белым. Не выдержав, Ли также отвернулся от отражения, не желая больше видеть себя. Хенджин, обычно такой осторожный, резко шагнул вперед. Его крылья, теперь лишь призрачные тени былой славы, вздрогнули, когда он впился взглядом в другое дерево. — Джис... здесь, — его голос сорвался на хрип. — Смотри. В зеркальной поверхности застыл момент: три фигуры у алтаря, клятвы, переплетенные руки. Чонин улыбался - по-настоящему улыбался, что казалось теперь невозможным. Это был момент из прошлого, ровно за день до его изгнания. Джисон сжал кулаки до боли. — Надеюсь он помнит? Почему...почему именно его, он не мог предать…— его голос разбился о тишину леса. Река Из Снов Хенджин опустился на колени у черной воды, его пальцы бессильно сомкнулись на плаще. Он был настолько отдаленно знакомым, что с первого раза не догадаешься. Весь изорванный, краска давно слезла, но руны намного глубже наносятся, поэтому очертания были видны. — Это его... но не его, — прошептал он, проводя большим пальцем по серебряной вышивке. — Эти узоры... они как те руны, что мы... — Что мы изучали в старые времена, закончил за него Джисон. Его тень на воде вдруг дернулась - хотя он не двигался. — Хени, мы что-то упускаем. Что-то важное. Река вдруг забурлила, выбросив на берег горсть песка. Сынмин замер, разглядывая странные отметины. — Смотрите... это следы. Но… — Его голос даже не дрогнул. — Это следы ангела... и демона. Идущих вместе. Джисон резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло понимание, страшное и неизбежное: — Не идущих. Бегущих. Они бежали... от кого они могли бежать? — А может..их нашли раньше нас? — произнес свою догадку Минхо, осматривая парней вокруг. Вода ответила тихим всплеском. Где-то в глубине мелькнуло лицо Чонина – но глаза были чужими, полными незнакомой решимости. Когда они наконец стояли перед черными вратами храма, Джисон вдруг схватил Хенджина за руку. — Подожди. Если... если он действительно не помнит… — его голос, обычно такой уверенный, дрожал. — Что мы скажем? Как... Хенджин повернулся к нему, и в его глазах горела странная смесь отчаяния и надежды. — Мы напомним ему. Каждую битву. Каждую клятву. Каждый… — голос сорвался. — Каждый рассвет, что мы встречали вместе. Он должен вспомнить. Минхо слушал эти речи и, мягко говоря, восхищался. Они с Сынмином конечно вспоминали Чана, но больше они считали его «предателем демонского братства». Как говорится, променял братву на сладкого ангелочка. Но глядя на этих ангелов, что так стремятся найти своего друга, хочется полететь с ними. Они заряжали силой и эмоциями. В глубине души демоны признались себе, что действительно скучали. Дверь перед ними скрипнула - никто не касался ее. Из темноты прозвучал голос, знакомый и чужой одновременно: — Вы пришли за правдой. Но готовы ли вы к ней? Зал встретил их музыкой, сотканной из забытых желаний – звуки флейт сплетались с шепотом запретных признаний, а ритм отбивали падающие капли, то ли нектара, то ли слез. Воздух был густым, словно пропитанным опиумом старых иллюзий, каждый вдох оставлял на губах привкус чего-то сладкого и горького одновременно. Джисон сделал первый шаг, и мрамор под его ногами ожил, превратившись в зеркальную гладь. Его отражение не просто повторяло движения – оно играло с ним, как опытный соблазнитель с неопытной жертвой. В зеркале он видел себя, но... другого. Безупречного. Костюм из лунного света облегал идеальные формы, на лице застыла безукоризненная улыбающаяся маска, но глаза... глаза были пусты, как оконные витражи в заброшенном соборе. — Ну что, шут королевский, — заговорило отражение, и голос его был похож на звон хрустальных бокалов, — все еще носишь этот фарс, как рыцарь доспехи? Сколько можно смешить других, когда внутри... (скрин 2) Джисон сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается в ладони собственная боль. Он знал эту усталость – ту, что годами копилась между ребер, как старый флюс. Каждый день – праздник, каждый миг – представление. И никто не должен увидеть, как после заката краска веселья стекает с его лица, оставляя только серую усталость. Рядом Минхо замер, завороженный своим двойником. Зеркальный демон страсти был воплощением всяческих запретных фантазий — полуприкрытые веки, томный изгиб губ, пальцы, играющие с цепочкой на шее. Но когда отражение повернулось, стало видно — эта цепочка переходила в ошейник, а тот, в свою очередь, тянулся куда-то вглубь зеркала, теряясь в темноте. — Нравится? — прошипело отражение, дразняще прикусывая звено цепи. — Я – это ты, без всех этих дурацких сомнений. Просто... чистое наслаждение. Минхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он всегда считал себя хозяином собственных желаний, но сейчас, глядя на эту идеальную версию себя, он впервые задумался — а не стал ли он сам рабом той роли, которую так старательно играл? Его пальцы потянулись к отражению, и в этот момент Джисон невольно шагнул вперед, его рука сама нашла его плечо. Между ними пробежала искра – не магическая, а та простая, человеческая искра понимания, когда два одиночества вдруг узнают друг в друге родственную душу. В другом конце зала Сынмин стоял, словно парализованный. Его отражение рисовало кистью по воздуху, и каждый мазок оставлял после себя кровавые розы, распускающиеся прямо на зеркальной поверхности. — Это не я… — прошептал он, но голос предательски дрогнул. Ведь это была правда – его страсть всегда была чистым искусством, светлым огнем творчества. Но разве не таился где-то глубоко внутри страх – а вдруг однажды этот огонь спалит все вокруг? Вдруг его дар – всего лишь красивая упаковка для той же разрухи, что несет любой демон? Хенджин наблюдал за этой сценой, его обычно спокойные глаза метались от одного к другому. Когда его взгляд упал на собственное отражение, он увидел себя дирижирующим оркестром из сломанных инструментов. И самое страшное – в этом была своя гармония. — Мы все… — начал он, но голос прервался. — Мы все носим эти маски так долго, что они приросли к коже. Внезапно все зеркала вздрогнули и разлетелись на осколки. Но вместо того, чтобы упасть, они застыли в воздухе, образуя новый путь – мост из битого стекла, каждый осколок которого отражал не их лица, а их самые потаенные мысли. И тогда появился Он – ребенок с одним крылом и одним рогом, танцующий на лезвии между светом и тьмой. Его смех звенел, как колокольчик, но в нем слышались отголоски всех слез, когда-либо пролитых в этом зале. — Вы искали их? — спросил он, указывая вдаль, где в туманной дымке мелькали силуэты Чонина и Чана. — А может, вы боялись найти? В его протянутой ладони лежали два ключа – один сверкал холодным золотом, другой пульсировал багровым светом. Но самое странное – от них исходила одинаковая теплота. Минхо медленно выдохнул и шагнул вперед, его рука сама потянулась к золотому ключу. Но в последний момент он остановился и повернулся к Джисону: — Знаешь, я устал быть совершенным И в этот момент все осколки зеркал запели. Мир застыл в предрассветном молчании. Воздух был густым, словно пропитанным не то нектаром, не то слезами – каждый вдох оставлял на губах привкус чего-то сладкого и горького одновременно. Осколки зеркал, застывшие в воздухе, медленно вращались, создавая вокруг группы мерцающий вихрь забытых возможностей. Каждый осколок отражал не просто лица – а глубинные страхи, невысказанные желания, усталость, копившуюся за века путешествий. Ребенок-Бог балансировал на тонкой нити реальности, его единственное крыло, перья цвета лунной пыли, трепетало при каждом движении. Когда он засмеялся, звук рассыпался тысячей хрустальных колокольчиков: — Выбор прост, как детская считалочка. Золотой — и вы увидите себя такими, какими вас задумали. Багровый — и узнаете, какими стали без всех этих... — он крутанулся, разбрасывая блестки, — ограничений. Минхо потянулся к золотому ключу – его пальцы дрожали. В глазах, обычно таких уверенных, плавала редкая неуверенность. Он обернулся к Джисону, и в этот момент сквозь привычную маску соблазнителя проглянуло что-то настоящее. Минхо был тише шепота падающего лепестка, он боялся, что его могут услышать другие, ведь он Демон, а Демонам слабость не присуща: — Я... боюсь. Боюсь, что если возьму идеал, то пойму — все мои искушения были просто... бледной тенью чего-то настоящего. Его голос сорвался на последнем слове. Где-то в глубине зала раздался звон разбитого стекла – но это было не зеркало. Это треснула его защитная скорлупа, та, что он годами выстраивал вокруг себя. Джисон смотрел на него, и в этот момент его вечно улыбающиеся губы дрогнули. Он поднял руку – не к ключам, а к лицу Минхо, осторожно смахнув со щеки единственную черную слезинку, сверкавшую как жидкий обсидиан. Джисон наклонился и шепотом, так, чтобы слышал только он, произнес те самые заветные слова: — А я боюсь, что если выберу правду, то окажется, что за всеми этими шутками... ничего нет. Его голос звучал так, будто он признавался в смертном грехе. Ведь его дар – веселье, искусство смеха – был и проклятием. Сколько веков он развлекал других, когда внутри была только пустота? Сынмин и Хенджин стояли чуть поодаль. Демон страсти нервно перебирал ленту на своем рукаве – она была вышита фразами из любовных писем, которые он никогда не отправлял. Хенджин наблюдал за парой у зеркального вихря, его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались – привычный жест, когда он мысленно сочинял музыку. Хенджин вдруг, неожиданно для себя вспоминает что то очень важное, и поворачивается к Демону рядом, чтобы рассказать. Но тихо, чтобы больше никто не слышал: — Я... однажды нарисовал тебя. Сынмин резко оборачивается, а его рога на мгновение вспыхивают алым: — Что? — Твои руки. Когда ты лепил те фигурки из пламени. Они были... — он замолкает, ища слово, — совершенны в своем несовершенстве. Где-то в глубине зала раздается звон разбитого стекла. Осколки начинают падать, но, касаясь пола, превращаются в розы с лепестками из крыльев мотыльков, ноты, которые тут же растворяются в воздухе, оставляя после себя мелодию и капли вина, испаряющиеся со вздохом. Ребенок-Бог резко начал хохотать, кувыркаясь в воздухе: — О, смотрите-ка! Зеркала решили за вас! Два ключа внезапно сливаются в один — перламутровый, переливающийся всеми цветами радуги и тьмы одновременно. Он падает прямо между ними, издавая звук, похожий на смех сквозь слезы. Зал вокруг них продолжал трансформироваться. Стены, некогда состоящие из зеркал, теперь стали похожи на застывшие волны океана – полупрозрачные, переливающиеся всеми оттенками синего и фиолетового. Пол под ногами превратился в мозаику. Где-то вдалеке, сквозь туман, виднелись очертания двух фигур – Чонина и Чана. Они стояли спиной к группе, но их позы говорили о том, что они ждут. Туман над озером клубился, как дым от сожженных писем. Вода, черная и неподвижная, отражала не небо, а что-то более древнее - возможно, то время, когда мир еще только учился быть миром. Джисон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки - не от холода, а от этого безмолвного, всепоглощающего безразличия, с которым озеро взирало на них. Чонин сидел у костра, его профиль казался вырезанным из темного камня. Пламя лизало его черты, но не могло их согреть - они оставались холодными, отчужденными. За озером был храм – пристанище. Отшельники явно там ночевали, так как снаружи было холодно до дрожи. Когда он повернул голову, его глаза были как два куска льда, брошенные в бездонный колодец. — Вы пришли незваными, — сказал он. Голос его звучал так, будто прошел через тысячу лет молчания. Минхо сделал шаг вперед, его тень дрогнула на мокрых камнях. — Мы искали вас, — начал он, но Чан резко встал, цепи на его рогах звякнули, как кости в мешке. — Прекратите, — прошипел он. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Ваши слова ничего не значат. Ваши лица ничего не значат. Хенджин почувствовал, как что-то холодное сжалось у него в груди. Он вспомнил, как Чан когда-то смеялся, запрокинув голову, как солнечные блики играли на его рогах. Теперь перед ним стоял незнакомец с пустыми глазами. Озеро вдруг заволновалось, и из его глубин поднялись пузыри - каждый содержал обрывок воспоминания: Джисон, корчащий рожицы, чтобы рассмешить всех, Минхо, осторожно поправляющий чьи-то разметавшиеся волосы, Сынмин и Хенджин, склонившиеся над одним холстом.. Чонин резко вскинул руку, и пузыри лопнули один за другим, оставляя после себя лишь горький запах гари. — Довольно, — сказал он. Его голос дрогнул впервые за все это время. — Это не мы. Джисон почувствовал, как что-то горячее подступает к горлу. — Это вы, — прошептал он. — Это были вы. Чан сделал шаг назад, его спина уперлась в черную скалу. В голове было только одно слово. Нет. Это не могли быть они. Они бы не отказались от таких воспоминаний. Ни за что. Вода у их ног вдруг почернела еще сильнее, став похожей на жидкую тьму. Из нее медленно поднялись две фигуры - их отражения, но не такие, какими они были сейчас. Эти двое улыбались. Эти двое смотрели на них с любовью. Чонин впервые за все время выглядел по-настоящему испуганным. Что это? Ребенок-Бог появился на краю скалы, балансируя на самом краю. Он присел, свесив ножки, и начал ими раскачивать, явно получая удовольствие. — Это вы, — сказал он просто. — Какими вы могли бы остаться. Если бы не выбрали забыть. Тишина повисла тяжелым покрывалом. Даже озеро замерло, перестав шевелиться. Где-то вдали прокричала птица - или что-то, что когда-то было птицей. Сынмин упал на колени, его пальцы впились в мокрый песок. — Пожалуйста… - прошептал он. Голос его звучал так, будто он сам не верил в то, что говорит. — Попробуйте вспомнить. Хотя бы... хотя бы одну вещь. Чан посмотрел на него, и в его глазах впервые появилось что-то, кроме пустоты. Страх. Чистый, неразбавленный страх. — А если я не хочу вспоминать? — его голос дрожал. — А если... если там было что-то, от чего мы убежали? Озеро вздыбилось, и черная вода хлынула на берег, смывая границы между прошлым и настоящим. В последний момент перед тем, как волна накрыла их всех, Джисон увидел - Чонин потянулся к нему. Неосознанно. Инстинктивно. Как будто что-то в глубине все же помнило. Озеро замёрло. Чёрная гладь, ещё минуту назад бурлящая, теперь лежала неподвижной ртутной плёнкой, отражая лишь осколки несуществующих созвездий. Чонин первым разжал пальцы — нож с глухим стуком упал на песок. Он смотрел на свою ладонь, где отпечатался причудливый шрам в форме ломаной стрелы. Знакомый. Чужой. — Вы... — его голос сорвался на полуслове, будто язык отказался выговаривать что-то важное. Джисон поднял голову. Капли чёрной воды скатывались по его вискам, оставляя следы, похожие на слезы. Вдруг — совершенно необъяснимо — он протянул руку, как делал это тысячу раз в другой жизни. — Ты... тебе больно? Жест был настолько естественным, что даже Чан вздрогнул. Его цепи звякнули, когда он непроизвольно шагнул вперёд. — Отойди от него, — прошипел он, но в голосе не было прежней ярости. Только усталость. Та самая, что копилась веками. Минхо, обычно такой уверенный, вдруг замер. Его пальцы сами потянулись к запястью Чана — туда, где когда-то, но он не помнил когда, висел браслет из сплетённых струн. — Ты... — он не закончил. В глазах Чана мелькнуло что-то неуловимое — тень воспоминания, которое не могло существовать. Хенджин наблюдал за ними, его пальцы дрожали. Он знал эту сцену. Как будто видел её во сне. Как будто... — Мы... — начал он, но слова застряли в горле. Сынмин стоял чуть в стороне. В его руке был камень — гладкий, тёплый, с выцарапанным знаком, который он не помнил, чтобы рисовал. — Это... похоже на ту печать, что висит в зале Небесного порядка, — пробормотал Чонин, вглядываясь. Но это было невозможно. Он никогда не был в зале Небесного порядка. Озеро вздохнуло. Из воды медленно поднялась фигура — Ребёнок-Бог, но теперь его крыло было перепачкано чёрной тиной, а в глазах светилось что-то древнее страха. — Вы всё ещё не понимаете, — прошептал он. — Вы никогда не вспомните. Но ваши тела... ваши души... они знают. Он указал на песок под их ногами. Там, где только что были лишь случайные следы, теперь проступили узоры — сплетения линий, складывающиеся в лица. Их лица. — Вы уже выбирали однажды, — сказал Ребёнок. — Забыть. Тишина. Где-то вдали, за границей озера, поднялся ветер. Он принёс с собой запах чего-то давно забытого — жасмина и горячего воска. Чонин первый развернулся и пошёл прочь. Но через десять шагов остановился. Почему? Чан не последовал за ним. Он смотрел на свои руки, будто впервые видел шрамы, которые всегда были с ним. А Джисон... Джисон смеялся. Тихим, срывающимся смехом, в котором было больше боли, чем веселья. — Мы... мы знакомы, — прошептал он. — Но я не знаю как. — А если я скажу, что я вам не верю? — прошептал Чонин, разворачиваясь к парням. Хруст. Кажется, проткнули чье то сердце. Внезапно послышался хруст, а после рваные вдохи-выдохи, после которых все обернулись на источник звука. Чонин стоял рядом с ребенком, держа в руке нож, который так тщательно чистил во время чужого вторжения. Нож был у ребенка в груди. — Надоел своими нарциссическими речами, будто мы дебилы и сами выход найти не сможем. Кровь начала заполнять горло, а потом и вовсе вышла наружу, не оставляя варианта, кроме как задохнуться. Казалось, что ребенок даже не сопротивлялся, а просто со смирением принял собственную судьбу. Чонин вынул клинок, освобождая пространство для нового потока крови, а после отошел к Чану. Их пальцы соприкоснулись, но не переплелись. Они не настолько близки, но Бан, казалось, переживал. — Ну чего раскисли? Домой не хотим? Ангелочки хреновы, — Чонин был недоволен, и это понимали все. Хенджин смотрел на него выпученными глазами, абсолютно не узнавая. Его друг никогда не был таким. Голова метнулась в сторону и заметила Джисона, который, совсем не стесняясь, сцепился руками с демоном. Осознание того, что он остается один, бьет по мозгу слишком быстро. Он оборачивается на Сынмина, даже не пытаясь ничего найти в нем. Ему нужно было просто отвлечься, смотреть по сторонам, главное не словить паническую атаку, которая, с недавнего времени, была частым гостем. Но нашел. Маленькая искра блеснула в глазах демона, будто поддерживая и понимая. Ангел, сам того не осознавая, приблизился к парню и выдохнул, слегка расслабляясь. И это заметили, кажется все, кроме его самого. Джисон неловко выставил перед собой ножницы, предварительно их осмотрев, на наличие повреждений. Вроде бы, они были, как новенькие. Но что-то в душе подсказывало, что не может быть все просто так. Чан под гробовую тишину подошел к трупу и закинул его себе на спину. Тело, казалось легким, словно пушинка, настолько спокойно и без усилий его подняли. Когда изгнанный направился к морю, намереваясь выкинуть ненужный объект, Чонин, наблюдавший за всем этим подошел к месту убийства. Из ребенка выпал пергамент. Пергамент с печатью небесного порядка. Он аккуратно взял его и развернул. Тело упало в воду, издав характерный звук и пойдя ко дну мгновенно. Ни у кого не осталось сомнений, что запугать эту парочку - невозможно. Они были словно ледяные глыбы. Настолько безэмоциональные и жестокие. Чонин, дождавшись, пока все обратят на него внимание, начал зачитывать содержимое: «Я знаю, что после встречи с отшельниками, не останусь в живых. Про их характер ходят легенды, поэтому беглянки стараются обходить стороной, лишь бы не попасть в мешок к ангелочку. Что ж, если вы это читаете, то все пошло, как надо. Я не успел представиться. Я – ребенок небесного порядка, имени мне не дали, так как основную руководящую должность я так и не занял. И, видимо, уже не займу. В верхушке произошли некоторые изменения, поэтому был выдан приказ, в котором сообщили, что Ян и Бан должны быть доставлены живыми, желательно с мозгами и воспоминаниями, потому что между небесами и подземельями начинается разлад. И нет, не скрытый, а уже вполне открытый, который, по всей видимости, хотят превратить в реальную войну. Как я понимаю, спасти этот мир может только ваша любимая парочка, как по всем канонам, но они ничего не помнят. А чтобы вернуть память над..» — И что надо то? — с ноткой волнения спросил Хенджин, чувствуя тепло у себя в ладонях, будто его кто то схватил. — Ничего не надо. Мы не собираемся возвращаться, — вынес приговор Чан с максимально угрюмым лицом. Его абсолютно не устраивали нюни, что сейчас разводили их бывшие «друзья». — Нас буквально сослали, стерли память и лишили крыльев, вы на полном серьезе сейчас предлагаете вернуться в этот ад? — Чонин замешкался. — Без обид. Короче, не вернемся мы и все. Отшельники посмотрели друг на друга, развернулись и начали уходить обратно в храм, ведь уже темнело и надо было готовиться ко сну и думать о завтрашнем дне. И отвязаться от «друзей» тоже хотелось. — А если мы скажем, что у нас есть доказательства вашей невиновности? Внутри что-то дрогнуло. Чан невольно начал поворачиваться. Как бы он не был против системы, ему хотелось доказать свою невиновность, он жаждал возмездия. — Ты правда думаешь, Чани, что мы сидели сложа руки? Ну может быть Минхо так и делал, — демон осуждающе посмотрел на друга, — личную жизнь зато наладил. Я не к этому. У меня в комнате эти документы. Пойдем с нами и все вернется, как раньше. Отрешенный демон вздохнул, стараясь собраться с мыслями. Он хотел домой, но он ненавидел порядок, с которым пришлось бы мириться. Он почувствовал себя самым слабым демоном в это мгновение. Бан развернул свое тело к ангелу, ожидавшему его, чтобы пойти к ним домой. Он протянул руку, а в глазах читалась мольба. Просьба о помощи. Чан выглядел слишком потерянно и грустно, словно щенок, потерявший дорогу домой. А Чонин, почему то, не мог ему противостоять, поэтому он просто протянул руку в ответ. Как только их пальцы соприкоснулись.. ..Вспышка. Разряд. Темнота. Картинки резко сменялись одна за другой. Они словно были вне пространства. Единственное, что оставалось неизменным – красная нить, которая связывала их мизинцы. «Что за бред», — стоило подумать Чонину, как он увидел картину, повергнувшую его в полнейший шок. Он сидел в комнате, а перед ним был Чан. Без шрамов, без страха в глаза, с улыбкой на лице. Казалось, что он был счастлив. В руках у него были цветы. Красивые до невозможности. Букет дернулся и придвинулся к нему. — Яни, любимый мой, я так рад, что ты у меня есть. Мне неважно, что дразнят друзья, просто будь как можно дольше рядом, пожалуйста, — ярко красные крылья демона не знали, куда себя деть от неловкости и одновременно с этим трепетного чувства любви. Следующее мгновение и картинка сменяется. Он, Джисон и Хенджин находятся на небесах и разговаривают о жизни. Диалогов слышно не было, но, судя по лицу Хана, которое выражало все эмоции людского мира, было ясно, что разговор душевный. Кто то резко берет за плечи, заставляя вздрогнуть. Ян резко оборачивается и видит ту самую очаровательную улыбку, которая вдохновляет. Он сам не понимает, откуда у него такие мысли, но они кажутся правильными. Вокруг него друзья. Им весело, они играют, общаются, решают общие проблемы. И все это вместе. Теплое чувство внутри ни на секунду не покидает ангела, а только укрепляется. Эти люди, кажется, его семья. А после снова..темнота. Чонин резко приходит в себя, его глаза пытаются найти тот самый свет, что он чувствовал пару мгновений назад. Чан также, как и он, начал часто моргать, осознавая, что они сейчас увидели. Место, где крылья были вырваны, начинает усиленно болеть и кровоточить, окрашивая их обноски в темно коричневый цвет. Воздуха вокруг становится больше, когда настигает осознание, насколько важный человек сейчас стоит перед ним. Дышать становится легче, и Чонин, обессилев, просто падает в объятия к Чану, расслабляясь у того в руках. — Что это с ними такое? — вопрос Джисона уходит в пустоту. Внезапно для всех, отшельники рухнули на землю и начали плакать, причем с таким сильным криком, будто их вскрывали заживо. Хруст. Второй. Третий. Пальцы впивались в землю, пытаясь откопать собственную могилу. Боль была настолько сильная, что, казалось, они быстрее потеряют сознание, чем она пройдет. Звук рвущейся ткани разнесся по лесу, окружающему ангелов и демонов. Друзья отшельников не знали, что им нужно сделать, они буквально приклеились к земле от страха. Хван хватает Кима за руку, абсолютно ни о чем не задумываясь. Хотелось понять, что он не один это видит и слышит. Они будто попали в самый ужасный кошмар их жизни. Дряхлые обноски отшельников разорвались, и из спин резко вырвались кости, обмазанные кровью. Они росли резко, с характерными хрустами, которые заставляли уши буквально вянуть, настолько было противно это слушать. Чан, осознавший, что именно происходит, напрягся, выдавая гулкий рев, будто дикий зверь. От такой мощи деревья близлежащего леса качнулись, а глаза окрасились полностью черным цветом, выгоняя белый, будто человеческий вид. Он с большим усилием поднял голову, чтобы оглянуться и найти своего ангела. Тот лежал почти без сознания и просто плакал от безысходности. Демон взял Яна за руку, и прильнул к ней собственным лбом. Вокруг них образовались воздушные нити, переливающиеся так, будто они сделаны из огня. Финальный хруст. Ангел расслабляется и больше не произносит ни звука. Из его спины торчали два крыла, укутанных грязно белыми перьями. Картину портили только капли крови и слизь с комками, которые намекали, что крылья свежие. Чонин лежал, на его лице уже не было того ужаса, что он испытывал ранее, казалось, что боль просто напросто забрали. Чану было намного хуже. Он продолжал кричать от боли, его спину рвало намного дольше. Его крылья были почти без перьев, только по периметру. Кожа меж костей горела, тянулась и кровоточила неимоверно. На концах его крыльев были «рожки», такие же, что и на голове отшельника. Его глаза все еще были в ужасе, а по щекам текли черные слезы. В конце концов демон тоже перестал плакать, кричать, кажется, уснул.. Все вокруг чувствовали эту боль. Джисон хотел подбежать в конце концов к другу, но Минхо его остановил. Демон смотрел прямо в глаза, повторяя одну и ту же фразу: — Успокойся, — словно соль на рану бросил Ли, — им нужно отдохнуть. — Не могу я просто так стоять и смотреть! Ты слышал, как он кричал? Ты слышал? Чану тоже больно, почему ты ничего не делаешь? — слезы текли по выпуклым щекам, оставляя после себя маленькие речки. Минхо тоже было больно. Он тоже еле сдерживался, но он знал, что Чан сильный. Он знал, как старший боролся каждый раз за них и отдавал всего себя. Демон просто взял ангела за руку и сжал, чтобы точно обратить на себя внимание. Джисон, казалось, успокоился, прижавшись к любимому ближе и обняв того, поглаживая свободной рукой крылья. Сынмин и Хенджин подошли к телам, скрывая собственные эмоции за крепкими масками. Они взяли отшельников на руки и отправились в храм, который был позади них. Сейчас главной задачей является – не падать духом. И если у одной парочки это получалось трудно, то вторая уверенно держалась. Со стороны казалось, что они никак не были тронуты происходящим, но вечером, когда они развели костер внутри храма, накрыли пледами тех, что были без сознания, и дождались, пока все уснут, маски пришлось снять. Парни сидели около костра и постепенно осознавали произошедшее. Ким не выдержал первый. Он плакал бесшумно, не дергался, ни разу себя не выдал. Но Хван все чувствовал. Он аккуратно дотронулся до чужих пальцев и сцепил их ладони. Ангел поглаживал тыльную сторону кисти, будто успокаивая, дав понять, что рядом и никуда не уйдет. В голове достаточно давно возникали мысли о том, что демон похоти, друг возлюбленного Чонина, слишком красивый и невозможный для ангела. Он засматривался на парня, один раз даже нарисовал в порыве вдохновения, но не более. А сейчас, этот самый демон сидит рядом, уткнувшись в собственные ноги. Он плачет, но показывать слабость не хочет. В какой то момент Сынмин не выдерживает и меняет свое положение. Он ложится на колени ангелу и прикрывает глаза. Крылья, покорно сложившиеся вдоль спины, не мешали, а только добавляли тепла. Чужие руки аккуратно опустились на голову, даря ощущение тепла и комфорта. Поглаживания убаюкивали, и вскоре Сынмин засыпает. Хенджином аккуратно наклоняется, целуя висок, и только потом понимает, что он сделал. Они уснули, не дожидаясь утра. Боль утихла, оставив после себя неприятный осадок. Внезапные вспышки, одна за другой сводили с ума. В начале эти воспоминания о Чане, которые были слишком сладкими для Чонина, он ненавидел любовь и не верил в нее. Но все выглядело так реалистично, что хотелось верить. Потом вспышки боли, желание умереть сразу же после сладкого привкуса жизни. Вот они, эмоциональные качели. Проще жить в ненависти, она никогда не подведет. Затишье перед бурей? Пустота внутри, будто отняли что то самое дорогое, причем не спросив. Снова вспышка. Воспоминания? Чонин находится в неизвестном коридоре, вокруг него все такое белое, будто на небесах. Точно. Храм небесного порядка. Знания, полученные ранее, начали наплывать и возвращаться к владельцу. Ангел сглотнул и посмотрел в зеркало, которое находилось в паре метров от него. Его чистое, можно даже сказать молодое лицо, без шрамов, улыбчивое, но с ноткой серьезности. На теле были белые одеяния, присущие работникам небесного порядка.. ..стоп. Он работал на небесный порядок? Почему же он ненавидит их? Почему его изгнали? Вопросы начали заваливаться в голову, мешая усвоению потоку воспоминаний. Хотелось узнать все и сразу, но, к сожалению, это было невозможно. Однако, совсем рядом с ним открылась дверь, приглашая зайти внутрь судебного зала. Внутри стояли высшие ангелы и о чем то шептались между собой. Ян прошел на носочках, чтобы ни одна душа его не услышала, ему было важно знать тайны советчиков, ему, в конце концов, надо понять, за что его изгнали. — Михаил, вы понимаете, что нельзя разводить прямую войну раньше срока? Нас просто уничтожат, — руки советника дрожали, держа в руках свиток, который, судя по всему, был соглашением на планы. — У нас по Аду ходит живой катаклизм! Ты правда хочешь, чтобы пророчество сбылось и небеса упали на землю? — Архангел был в бешенстве и это чувствовалось даже в воздухе. Он источал из себя негативную ауру, которая была почти запрещена. — Я сказал уже вам, у нас умирает Сэм, повесьте это на Бана и сошлите с концами! — А его парень? Все знают, что он мутит с Чони… Советник оборачивается, услышав шум позади себя, и видит героя их только что затронутого разговора. Не зная, как много услышал работник, Архангел быстро расписывается на пергаменте и отсылает советника восвояси. — Что тебе нужно, Чонин? — Я почувствовал негативную атмосферу в воздухе, вот и пришел проверить ваше состояние. Если хотите, мы можем провести сессию прямо сейчас, Михаил, — профессиональный опыт, кажется, помог ему выкрутиться. Но, как оказалось, Чонин просто зритель и управлять собой он не может. Чонин просыпается так, будто выныривает из воды. Дышать тяжело, лежать тоже. У него что, камни на спине? В попытке повернуться он обнаружил, что напротив него лежит Бан Чан и улыбается. Он никогда не улыбался рядом с ним. Но улыбка все та же… В воспоминаниях она была такой же искренней, такой же любимой. — Ты… — несмотря на то, что ангел говорил шепотом, его голос все равно дрогнул. — Ты тоже все вспомнил?.. — Да, Янни, я все вспомнил. — Мы..Мы будем что то делать с этим? — Чонин начал осматривать парня перед собой и обомлел. Он видел крылья. Крылья. Но их же вырвали..получается, что та невероятная боль означала внезапный рост? Но..почему? В глаза бросалась ярко-красная кожа, отсутствие перьев, только на концах, и милейшие маленькие рожки. Уголки рта невольно поднимаются наверх, умиляясь. Такая резкая смена эмоций вгоняет Чана в ступор. В голове всплывает красная нить, и он смотрит в начале на свои руки, а потом на руки ангела. Связаны. Внезапная мысль заставляет напрячься и чуть ли не вскочить. Воспоминания, словно озарение, нахлынывают, и Чонин пытается начать говорить, но даже не знает, как сделать это мягче. К этому моменту гости уже проснулись и готовили еду, наблюдая за парочкой отшельников, ожидая, что они будут делать. Ян подошел к зеркалу, чтобы осмотреть себя. Его одежда была вся в запекшейся крови, а за спиной открылись белоснежные крылья, если их отмыть, то они будут казаться пушистым облаком. Отшельник засмотрелся, но вскоре вернулся ко всем, присаживаясь к костру. — Джисон-а, подай пожалуйста еды, слишком вкусно пахнет. Стоило ему это сказать, как все мгновенно на него обернулись с шоком на лицах. — Ты…ты все вспомнил?… — Джисон мгновенно начал улыбаться и подал еду в деревянной миске. — Да. И, кажется, я знаю, почему нас изгнали. Спины коснулись чужие руки, а после присели рядом. Это был Чан, чувствовал его Ян чем то внутри. Вдруг, на плечо положили голову, так аккуратно, осторожно. Казалось бы. Чан, в начале их отшельнического общения, был почти запуганным. А сейчас он..ласковый? С возвращением воспоминаний будто все перевернулось с ног наголову. И это даже не пугало. Чонин подождал, когда все будут готовы для новой информации и начал рассказывать свои воспоминания. один рассказ спустя — То есть я, — начал Чан, — какой то катаклизм, который должен был разрушить Ад и Рай? Это же просто смешно. — Возможно это бред, но вряд ли о такои будет клеветать Архангел. Давайте рассудим логически нынешнюю ситуацию, — взял слово Сынмин. — Они выслали вас, потому что, во-первых, боятся Чана, а у Чонина есть уши везде, так что потенциально он опасен, если будет в тандеме со своим демоном. Во-вторых, сейчас был дан приказ, чтобы их отловили, и, внимание, живыми и с воспоминаниями. То есть, в небесном порядке что-то произошло, и причем такое, что породило явный разлад. Вопрос главный – что? Все удивительно оглянулись на демона, раскрыв рты. — Ты такой..умный, я балдею, — прошептал Хван, стараясь быть как можно тише, но его услышали все. Тихий смех пробежал по комнате, отчего ангел смутился и постарался скрыть свои глаза куда нибудь подальше от Кима. — Нам нужно домой, — уверенно сказал Чан, смотря на одобрительный кивок Яна. Джисон и Хенджин ступили на мраморные плиты Небесного Порога, но под ногами не звенела привычная чистота — плиты трескались, как пересушенная глина, и из щелей сочился дым. Сад Эдема горел. Деревья, веками плодоносившие золотыми яблоками, теперь чернели, как обугленные пальцы, вцепившиеся в кровавое небо. Река Живой Воды испарилась, оставив после себя лишь русло, усыпанное мертвыми жемчужинами — слезами ангелов, превратившимися в камень. В воздухе витал запах сожженных крыльев — сладковатый, как паленая ваниль. Джисон чувствовал, как его крылья тяжелеют. Он должен смеяться, должен разрядить обстановку... но впервые за всю вечность не находил шуток. А Хенджин видел в каждом горящем дереве ноты — симфонию гибели, которую он не хотел записывать. Их окружили Серафимы-Судьи, их шесть крыл были обернуты в траурные ленты. Глаза — сплошные зрачки, без радужки — сверлили возвращенцев. — Вы убили его, — раздался хор голосов. — Михаил пал с небес, как только он ступили в мир отшельников. Это не совпадение. Это закономерность. Отдайте нам ключ, с которым пришли. Хенджин попятился, наступив на что-то мягкое — перо. Небесно-голубое, с обгоревшим кончиком. Оно принадлежало кому-то очень важному. Джисон сжал кулаки. Его вечное веселье испарилось, оставив после себя лишь холодную ярость: — Мы ничего не знали. Вы его изгнали. Помните? Но Серафимы уже поднимали Копья Приговора, они не планировали быть мягкими с теми, кто все разрушил. Минхо и Сынмин спустились в Бездну по Лестнице из Сломанных Клятв, но вместо привычного хаоса их встретило жуткое спокойствие. Река Слез замерла. В ее черных водах плавали мертвые демоны — их рога сверкали, как затопленные сокровища. Башни Греха рухнули, обнажив пустоту за ними — не тьму, а ничто. Воздух дрожал от тишины. Даже крики проклятых душ стихли. Минхо ощущал пустоту вместо привычного жара страсти. Даже гнев не приходил. Сынмин молча сжимал осколок, пока тот не впился в ладонь. Боль была единственным, что казалось реальным. Из тени вышли Советники Бездны — демоны в мантиях из змеиной кожи. Их глаза светились неестественным синим — как у ангелов, а крылья подрагивали от любого шороха, будто были кристаллическими и до жути хрупкими. — Вы опоздали, — прошипел старший, и его голос звучал слишком мелодично для демона. — Михаил мертв. Его боль отравила миры. Теперь война — не игра, а конец. Минхо рассмеялся — резко, как треск ломающейся кости: — И что, мы должны спасти вас? После того, как вы нас предали? Мы знаем все. Сынмин молча поднял с земли осколок зеркала. В нем отражалось не его лицо, а ангельские руины. — Мы все умрем, — просто сказал он. — Если не остановим то, что они начали. А где-то между мирами, в разломе, Чонин и Чан стояли спиной к спине, наблюдая, как границы реальности рассыпаются. — Ты знал, — прошептал Чан, — ты не сказал какую то деталь, я чувствую. Чонин не ответил. Его нож, все еще липкий от золотого песка, начинал ржаветь. Он развернулся лицом к Чану, обращая на себя внимание. Его лицо было покрыто разводами от слез, а белоснежные крылья дрожали. Казалось, что ангел просто сейчас впадет в истерику, но голос не дрожал. Ну, может самую малость. — Чани, ты…ты – катаклизм, который должен уничтожить весь мир. Это было в пророчестве, поэтому тебя изгнали, чтобы ты ничего не испортил. Я прошу тебя, — слезы предательски покатились из глаз, — прошу, если ты поймешь, что эмоции возьмут верх, думай обо мне. Думай о той любви, которая нас связывала долгое время, и я бы хотел, чтобы она связывала нас и сейчас, но увы, нужно идти и бороться.. Его губы резко накрыли чужие. Чан целовал так, будто нуждался в этом последние несколько лет. Было нежно, тепло, с такой любовью, которую никакой Рай и Ад не знали и в помине. Он держался за своего ангела. Он не хотел его отпускать, он подозревал, что эта длинная речь была не просто так, не зря Чонина называли самым умным ангелом Рая. Пальцы сжались сильнее, когда поцелуй надо было разорвать из-за нехватки воздуха. — Я люблю тебя, — прошептал Чонин, перед тем, как смахнуть слезы, развернуться и улететь в сторону Рая. Они попрощались. Навсегда. Небеса рухнули первыми. Ангельские легионы окончательно обрушились на адские земли, как серебряный ураган. Их мечи, выкованные из застывшего света, рассекали демонов пополам, оставляя после себя две еще живые половины, которые ползли по земле, цепляясь когтями за камни, пытаясь срастись обратно. Демоны ответили адским пламенем. Они вырвались из трещин в земле, их рога горели багровым огнем, а когти рвали ангельские крылья, как пергамент. Серафим, лишенный крыльев, ползал по окровавленному мрамору, его святые уста изрыгали проклятия, пока демоница не вонзила ему в горло кинжал из собственного ребра. Молодой ангел, еще не нюхавший войны, рыдал, прижимая к груди оторванную руку. Не свою — чью-то чужую, но он уже не понимал разницы. Демон-ветеран. тот, что помнил еще первую войну, смеялся, пока ангельский клинок не пронзил его пасть, вырвав язык вместе с хохотом. Чонин сражался молча. Его нож, уже тупой от бесконечных ударов, рассекал и ангельские доспехи, и демоническую плоть. Он не защищал ничьей стороны — только себя. Но потом архангел Разиэль, его крылья горели синим пламенем, вонзил ему в спину меч. — За то, что испортил нам жизнь. Чонин кашлянул кровью. Она была черной, как адская смола. Он обернулся — медленно, как будто под водой — и увидел свое отражение в зрачках Разиэля. — А, — подумал он. — Так вот каков конец. Его тело рухнуло на землю, смешавшись с другими трупами. А на заднем фоне улыбнулся Ангел. Чан видел все. Он стоял в десяти шагах, его цепи, разорванные, окровавленные, волочились по земле. Он видел, как падает Чонин. Видел, как Разиэль вытирает меч о его плащ. И что-то в нем сломалось. Дальше, все как в тумане. Первая жертва: он вонзил когти в горло ближайшего ангела и разорвал — не просто перерезал, а вырвал глотку вместе с позвоночником. Вторая: демон попытался удержать его — Чан выкусил ему глаз и раздавил зубами. Третьей стал сам Разиэль. Чан впился ему в крылья, сжевал одно, выплюнул перья и вонзил рога в грудь. Но было уже поздно. Чан стоял над телом Чонина. Вокруг бушевала битва, но он больше не слышал звуков. Его пальцы, кривые, даже где то сломанные, вцепились в плечо мертвеца. Губы, разорванные, все в крови, шептали что-то — может быть, имя, может быть, проклятие. В глазах, красных от ярости, черных от боли, не осталось ничего, кроме пустоты. Он завыл. Ему было больно. Не как демон. Не как зверь. Как ребенок, потерявший последнюю игрушку. Армагеддон наступил без звона труб. Небеса рухнули в Бездну. Ад проглотил землю. Последними погибли Джисон и Минхо — спиной к спине, как и обещали друг другу когда-то А потом тишина. И только Чан остался стоять среди руин, держа в руках труп того, кого не мог вспомнить, но не мог забыть. Тишина после битвы была густой, как запекшаяся кровь в горле. Чан стоял среди руин, которые когда-то называли миром. Его когти уже не резали – они стирали. Каждое движение оставляло за собой пустоту, где раньше были камни, кости, воспоминания. Крылья ангелов превращались в пепел под его прикосновением. Демонские рога крошились, как сухой уголь. Он шел по реке из слез. Вода обжигала, как кислота. Пророчество сбывалось. Но никто не предупредил, что "падение" будет таким...тихим. Он вернулся к возлюбленному и поднял его клинок. Лезвие отражало его лицо – разбитое, но узнаваемое. — Я мог бы… — но нет. Ничего нельзя исправить. Клинок вошел легко. Горло – не место для боли. Сначала холод. Потом – тепло. Кровь, черная, как его грехи, хлынула на землю. Он упал на колени, обняв труп Чонина. — Прости…— но слов не было. Только пузыри на губах. Только слезы, наконец-то настоящие. Пророчество исполнилось до конца. Когда-то здесь были миры. Теперь – ничего. Только осколок зеркала, в котором на миг отражается чья-то улыбка – но это лишь игра света, перо, полуобгоревшее, ни ангельское, ни демонское, и нож, чистый, будто его никогда не использовали. И тишина. Настоящая. Без войн. Без пророчеств. Без них. The en.. Слезы катились одна за другой, образовывая пятна на бумаге. Руки дрожали, а голова раскалывалась от боли, ощущалось так, будто кол вбивали в черепную коробку и с каждым разом все глубже. Пальцы нервно касались бумаги, оставляя мелкие порезы, которые будут давать о себе знать мерзкой болью. Мускулы лица дрогнули, и всхлипы стали громче. Дверь в комнату слегка приоткрылась, впуская мужчину. Невесомые шаги босыми ногами не были слышны, отчего присутствие человека оказалось незамеченным. Рука аккуратно легла на чужую макушку. Волосы были сальные, черные, будто их не мыли несколько дней. Без сочувствия на него не взглянешь. Огромные, почти черные круги под глазами, а сами они красные, пару капилляров точно лопнуло. — Я..я испортил последний лист…сейчас перепечатаю и пойдем в издательство. Лба невесомо коснулись чужие губы, оставляя легкий успокоительный поцелуй. — Бинни, милый, пора отпустить, прошу… Блондин, стоящий рядом, с дрожащими губами присел на колени, а затем положил свою голову на чужие ноги. Он хотел забрать всю ту боль, которую испытывал его парень, но к сожалению, он сам еле еле справлялся с ней. — Как? Я не имею права забывать о них! Они погибли из-за меня, Феликс! Если бы я тогда не уехал, я бы их вытащил, они…они бы не сгорели! Это я во всем виноват! Он кричал. Боль терзала все его, не давая забыть тот кошмар. В голове до сих пор отзывался крик сгоревших заживо. Спустя время крик стих, оставляя после себя только шмыганье носом от количества соплей и слез. Одна рука поглаживала парня в ногах по волосам, вторая вытирала собственное лицо. — Твоя идея написать про их жизнь после была хорошей…но даже там они все умерли…я не хотел, я убил их даже там, Фели, я ужасный друг, я убийца… — Стой. Не надо себя накручивать еще больше, слышишь меня? Надо просто их оставить. Пошли в редакцию, либо просто в типографию, там все сошьют и оформят, а потом поставим в их комнату, оставим последнее, что можем. Надо двигаться дальше. Писатель кивнул. Он обреченно вздохнул и встал, беря Феликса за руку и выводя из квартиры. Комната покойных была со светлыми стенами, будто намекая, что еще не все потеряно. По углам стояли картины Хенджина. Масляные, акварельные, пастельные. Почти на всех были яркие пейзажи, только парочка выбивалась, потому что это были портреты. Портреты Сынмина. В ту роковую ночь они только признались друг другу. Словно в музее за стеклом стояли грамоты Сынмина. Он был лучшим программистом своего времени, взламывал игры и набивал себе базу данных. Незадолго до рокового дня он делился тем, что, казалось, настроил искусственный интеллект для общей связи между друзьями. На стеллажах вдоль стен были коллекции Джисона. Ему все твердили, что он собирает мусор и надо бы кончать с этим, но он не мог. Казалось бы, зачем это все. Но это было последнее, что сохранилось. В этой комнате часто ночевали коты Минхо. Тут находились их лежанки и царапки. Но все вещи были бесполезны. Казалось, что даже его маленькие дети осознали утрату отца. Комната казалась по настоящему живой. Вещами будто недавно пользовались, казалось, что пространство вне времени и пространства. Вязанные вещи Чонина находились вне комнаты, они согревали холодными вечерами, это были подарки. А поблагодарить за них так и не успели. Гитара Чана висела рядом со стеллажами, иногда покачиваясь от сквозняка. Она была потрепанной, с некоторых боков разрисованная, вся в стикерах. Ей часто пользовались на посиделках, распевая песни молодости и расслабляясь. Сейчас все эти вещи, как память. Их не трогают, только пыль вытирают время от времени. Казалось, если взять что то в руки – рассыпется, настолько хрупко все выглядело. Спустя пару мгновений на полку с портретами усопших друзей опустилась белая книга, ярко акцентируя на себя внимание. Черными буквами было ярко выведено. «Совершенное несовершенно» the end.