Идеология питерских свиданий

Сознание всплывало медленно, выныривая из глубокого, беспробудного сна. Сергей приоткрыл глаза, тут же зажмурившись от пробивавшегося сквозь шторы серого света. Первым, что он осознал, была тишина и пустота рядом с собой в кровати. Он совершенно не помнил, как в ней оказался. Лишь Олега и то, как яростно собственные стоны раздирали ему глотку. Он повернулся на спину. И взгляд его сразу же обратился к окну. Игорь, одетый в свою потрёпанную кожаную куртку, замер в неловкой позе – похоже, он как раз заводил руки назад, чтобы натянуть её на плечи. Но Олег, абсолютно голый, влажный после душа, заставил его застыть в этом нелепом движении. Он стоял так близко, что его грудь почти касалась груди Игоря. Одна его рука легла Игорю на пояс, резким движением притянув его к себе, а другая – на ещё занесённую за спину руку, мягко, но неумолимо опуская её, не давая снять куртку. Игорь напрягся, его спина выгнулась, готовясь к сопротивлению. Но Олег был быстрее. Он наклонился, и его губы грубо, влажно прижались к обнажённой шее Игоря, чуть ниже линии ворота его футболки. Игорь замер от неожиданности, издав глухой, хриплый звук. Его пальцы, только что сжимавшие куртку, разжались, беспомощно повиснув вдоль тела. Олег не отпускал; его губы скользнули к скуле, к уголку рта, горячие, настойчивые. Игорь задышал чаще, его голова откинулась назад, открывая шею навстречу этим прикосновениям. Борьба длилась всего мгновение – напряжение спало с его широких плеч, и он резко, почти яростно отодвинулся, заставив Олега оторваться от его шеи. И они целовались. Не как прелюдия к чему-то или же как испытание контроля, в котором нет победителя и побежденного, а было лишь равное, яростное желание. Олег впился в его губы, глубоко, с низким, довольным ворчанием, его руки скользнули под куртку, забрались под футболку, задрав её выше, ладони легли на оголённую кожу спины, чувствуя, как та вздрагивает под пальцами. Игорь ответил ему с той же дикой энергией – его руки вцепились в мокрые от душа волосы Олега, притягивая его ближе, грудь к груди, живот к животу, так что тонкая кожа куртки заскрипела от натуги. Он не целовал — он отвоевывал себе право на эту близость, кусая губы Олега в ответ, заставляя того глухо стонать прямо ему в рот. – Думал, убежишь так просто? – Олег вырвался на секунду, его голос был низким, хриплым от желания, губы блестели. – Не-е-ет. Я же видел тебя. Как ты смотрел. – Заткнись, – просипел Игорь, пытаясь снова поймать его губы, но Олег уклонился, его зубы легли на резко очерченную челюсть Игоря. Останутся следы. – Ты видел, как он подставляет шею под мои зубы… Как он скулит, когда я вхожу в него… А ты стоял и тёр себе ширинку, как мальчишка… Хочешь? Хочешь, чтобы он смотрел, как я тебя трахаю? Игорь издал звук, средний между стоном и рычанием, и впился губами в его плечо, заставляя Олега резко выдохнуть. Его руки соскользнули с волос на спину, на ягодицы, сжимая их почти до боли, прижимая к себе так, чтобы Игорь почувствовал его возбуждение. – Молчи уже… – Это был уже не приказ, а мольба, потерянная в горячем влажном пространстве между их ртами, когда они снова поцеловались — еще более горячо, более отчаянно, более грязно. Сергей затаил дыхание, чувствуя, как собственное сердце бешено заколотилось где-то в горле. По его щекам, шее, груди разлился горячий, стыдливый румянец. Он видел, как играют под тонкой тканью мышцы спины Игоря, как дрожат его сомкнутые веки, как его пальцы впиваются в кожу Олега. Он слышал тихие, влажные звуки их поцелуя, прерывистое, спутанное дыхание, сдавленные, хриплые слова. Это было так невероятно интимно, так жарко, что стало трудно дышать. И этот липкий стыд, этот привычный, грызущий разгорячённый позор внутри него начал менять свою природу, превращаясь во что-то острое, сладкое, пьянящее. Они оба были здесь. Ради друг друга. И ради него. Обсуждали его как доступное тело. Мысль была одновременно пугающей и головокружительно прекрасной. Они не замечали ничего вокруг, утонув друг в друге. Внезапную трель телефона Игоря, валявшегося в кармане, они проигнорировали. Сначала. Звонок оборвался, залился снова. Игорь наконец оторвался – дыхание сбитое, губы распухшие, налитые кровью. Он сделал шаг назад, достал телефон; его взгляд был мутным, невидящим. – Да, Фёдор Иваныч? Его голос прозвучал хрипло, сипло. — Мука... дрожжи... Ясно. Час, максимум полтора. Да знаю я, где... Он слушал, кивая, и в этот момент его взгляд, блуждающий по комнате, наткнулся на Сергея. Тот уже не делал вид, что спит. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел прямо на него. Одеяло сползло до бедер, обнажая торс – живую карту прошедших часов, испещрённую синяками и длинными, тонкими царапинами. Его лицо, шея, грудь были алыми от нежного румянца, свойственного всем бледнокожим рыжим, но глаза – прищуренные, синие, подёрнутые ещё дымкой недавнего удовольствия – были спокойными и ясными, почти отрешёнными. А его рука – тонкая, бледная, с этими пальцами, длинными, неприличными, обычно порхающими по клавиатуре — лежала на бедре. И большой палец не просто водил по коже. Он медленно, почти лениво, скользил вверх-вниз по самой нежной, самой уязвимой части внутренней поверхности бедра, прямо над самым темным, жестоким синяком, очерченным отпечатками чужих пальцев. Движение было нарочито демонстративным – он не просто гладил себя. Пальцы его лежали совсем близко к паху, у самого края простыни, и в этом была сокрушительная, оголенная откровенность. Это не было приглашением. Это была безмолвная презентация. Смотри. Вот он я. Весь твой. Наш. Игорь сейчас очень легко поверил, что забыть, как дышать, реально. Слова старика из трубки превратились в далекий, невнятный шум, похожий на жужжание мухи. Он видел каждый синяк на той бледной, сияющей коже. Видел этот сонный, доверчивый и в то же время вызывающий взгляд. Видел это гипнотическое, неприличное движение пальца. По его собственному телу пробежала судорожная дрожь, и он почувствовал, как кровь резко приливает к лицу и куда-то ниже, сжимая горло и заставляя сердце биться где-то в висках. – Игорь? Ты где, опять заснул? – донёсся из трубки сердитый хриплый голос. – Я… – Он сглотнул огромный ком в горле; голос прозвучал хрипло, сдавленно. – Еду. Сейчас. Он бросил телефон в карман, так и не в силах оторвать взгляд от Сергея. Он чувствовал на себе тяжелый, изучающий, всевидящий взгляд Олега, стоявшего совсем рядом, такого напряжённого и готового. Игорь резко развернулся, потупив взгляд в пол, стараясь не смотреть ни на одного из них, и сделал резкий, порывистый шаг к выходу, к лифту. – Надо. Там... пельмени, – выдохнул он, и это прозвучало так нелепо, так по-идиотски, что ему захотелось провалиться сквозь пол. Олег посмотрел на него скептически. – Перед тобой распалённый Серёжа, а у тебя пельмени? Игорь ещё раз посмотрел на кровать – пальцы Сергея погладили распустившиеся фиолетово-розовые цветы от рук Олега, бедра раздвинулись шире – и кивнул сдавленно. – Так традиция. Олег не стал преграждать путь. Он просто молча шагнул вперёд и положил тяжёлую, твёрдую ладонь ему на плечо, когда тот проходил мимо. — Игорь. Тот оторвал взгляд от кровати. Его глаза были темными, растерянными, почти испуганными, губы – яркими, распухшими от поцелуя. Олег не стал ничего больше говорить. Он просто посмотрел на него – долгим, пронзительным взглядом, в котором было всё: и память о только что пережитой близости, и железный контроль, и пожирающая забота. Потом он медленно обвел взглядом всю спальню – помятую кровать, разбросанную одежду, Сергея, всё ещё лежащего и смотрящего на них с тем вызывающим, позорным бесстыдством, – и затем снова уставился на Игоря. – Возвращайся, – сказал Олег тихо. Игорь кивнул, коротко, резко, почти машинально, и вырвался из-под его руки, почти побежав к лифту. Его уши и щёки горели огнем. Лифт забрал его. Тишина снова наполнила лофт. Олег повернулся и прошел к кровати. Он сел на край, и матрас под ним слегка прогнулся. Сергей тут же придвинулся – не обнимая, а просто прильнув к нему лбом к боку. – Устал, – прошептал он; голос вязкий, сонный. – Я знаю. – Олег положил ладонь на его взъерошенные, спутанные рыжие волосы, пальцы мягко, почти автоматически, втерлись в кожу у виска, совершая привычный, успокаивающий жест. – Останешься? – в голосе Сергея прозвучала легкая, почти детская тревога. – Да. – Почитаешь? – Что-нибудь. Спи. Сергей кивнул, уже почти во сне; его дыхание стало ровным и глубоким, тело обмякло, полностью отдавшись тяжёлой, исцеляющей дремоте. В тишине, под мерное гудение процессоров и лёгкий шум жилого здания, Серёжа на секунду нахмурился и тут же расслабился, услышав тихое: – Он вернётся. – В голосе Олега не было ни тени сомнения. А Игорь мчался на своей разбитой машине через гудящий город. В ушах стоял влажный звук последнего поцелуя. А перед глазами – бледное тело на шёлковых простынях, томный взгляд и рука, скользящая по бедру. Великолепная в своей несдержанности. Он сжал руль так, что костяшки побелели. «Такой бесстыжий...» – эхом звучало в голове. Боже, какой трудный будет день. Машина выплюнула его на окраину, в спальный район, где время, казалось, застряло где-то в конце восьмидесятых. Панельные пятиэтажки-хрущевки стояли как выцветшие от времени кубики, утопая в ветвях облетающих берёз. Воздух пах не невской речной сыростью и выхлопами, а дымом из труб и влажной землёй – простой, неукрашенный запах. Игорь заглушил двигатель, посидел секунду, опираясь лбом о прохладный руль. За стеклом – знакомый подъезд, знакомые зашторенные окна на третьем этаже. Убежище. Или место, где его всегда ждали, чтобы накормить и отругать. Его единственная почти что семья. Подъём по лестнице отозвался ноющей болью в ребре – напоминание о вчерашнем. И о том, что было сегодня. В висках всё ещё гудело, а на губах, казалось, до сих пор горит привкус чужих губ – грубых и влажных губ Олега. Он с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть и память, и следы. Дверь открылась ещё до того, как он успел нажать на дверной звонок. На пороге стояла Елена Львовна, в своем вечном ситцевом платье с мелкими синими цветочками, поверх – вязаная кофта. Лицо круглое, доброе, испещрённое лучиками морщин у глаз. – Игорёша! – Её голос, тёплый и чуть хриплый, разлился по подъезду. – А Фёдор-то Иваныч уже заждался! Говорит, «где мой подчинённый, на службу надо являться без опозданий!». Заходи, заходи же! Она потянулась его обнять, и Игорь, машинально наклонившись, позволил. Пахло домашней сдобой, лавровым листом и тем особым уютом, который не купишь ни за какие деньги. – Он уже за стол уселся, пельмени лепить начал, – тараторила она, помогая ему снять куртку. Взгляд её на мгновение задержался на его лице, скользнул по неестественно ярким, слегка припухшим губам. Но Елена Львовна промолчала. Просто вздохнула. – Иди мой руки, всё на столе уже. Квартира была такой, какой он видел её всю жизнь. Ковёр с бахромой на стене, сервант с хрусталём, который доставали только по большим праздникам, телевизор в шифоньере, прикрытый салфеткой. И знакомый запах – тушёного мяса, лука и теста. В дверном проёме кухни, за столом, заставленным мисками с фаршем и тестом, сидел Фёдор Иванович Прокопенко. До сих пор в рабочей рубашке, только рукава засучены. Вот вернулся со службы – и сразу за лепку, будто и нет в этой жизни ничего важнее. Лицо серьёзное, сосредоточенное, каким оно бывало на совещаниях при разборе проваленной операции. На столе перед ним уже выстроился целый полк аккуратных, пузатых пельменей. – Оперативник Гром, явился, – буркнул он не глядя, щепоткой соли присаливая фарш. – Обозначение времени – с опозданием на сорок минут. Руки мыл? – Мыл, – глухо ответил Игорь, опускаясь на стул напротив. – Виноват, Фёдор Иваныч. Задержался. – Задержался, – повторил Прокопенко, и в его голосе послышались знакомые начальственные нотки. – Это я в отчёте так и напишу: «Задержался». А не то, что проспал, забыв будильник завести. Ну, давай, вливайся в работу. Раскатай вот это. – Он мотнул головой в сторону лепёшки теста. – Только тоньше, не как в прошлый раз – твои лопухи потом разваривались. Боеспособность теряют. Игорь молча взял скалку, губы дрогнули в улыбке. Привычные движения успокаивали. Раскатывание теста, нарезка кружков пластмассовой рюмочкой, кладка фарша. Ритуал. Простой и понятный. Здесь не было ни зеркальных лофтов, ни хищных янтарных глаз, ни сложных игр. Здесь был только фарш, тесто и молчаливое, прочное присутствие людей, которые были ему ближе всех. Олег бы тут мигом со всем управился – мелькнула вдруг крамольная мысль. Сидел бы, обсуждая с Фёдором Иванычем ремонт мотоцикла, и уже третий десяток бы слепил. А Серёжа… Мысленно он представил Сергея здесь, на этой кухне. Тот бы наверняка сразу залип у старого стеллажа с книгами, с любопытством трогая корешки советских детективов и сборников стихов, забыв про тесто и фарш. Игорь чуть не усмехнулся. – Как дела-то? – спросил Прокопенко, ловко защипывая край пельменя. – Вчерашнее хоть отоспал? Видок-то у тебя, будто тебя не в отделении, а под катком ночью прокатили. – Нормально. – Игорь сосредоточенно выдавливал кружок из теста. – Отписался. Всё чисто. – Чисто, – фыркнул Прокопенко. – Это у тебя никогда не бывает чисто, Игорёш. Вечно ты в самое пекло лезешь. Я смотрю, тебя и наградить-то не за что – формально командовал Лыков, а не ты. Хотя всем ясно, кто вытащил тех болванов из-под обстрела. – Так сложилось, – пробормотал Игорь, слишком сосредоточенно глядя на тесто. – Сложилось, – повторил Прокопенко с тем же скептическим хмыком. Помолчал, лепя очередной пельмень. – А это что у тебя с губами? – спросил он вдруг, прямо и без обиняков, как на допросе. Игорь вздрогнул, чуть не порвав раскатанный пласт. Кровь ударила в лицо. – Что? – выдавил он, чувствуя, как горит шея у края ворота. – Губы. Распухшие. – Прокопенко наконец поднял на него глаза – маленькие, пронзительные, всё видящие. – Подрался что ли? Или это новые методы допроса у нас в отделении? Игорь потянулся за очередным комком теста, лишь бы сделать вид, что занят. – Да не, – буркнул он, утыкаясь взглядом в стол. – Это я… случайно. Устал просто, не смотрел, куда иду. О косяк… приложился. Прокопенко замер с пельменем в руке. Смотрел на него долго и пристально. Потом медленно, с пониманием, кивнул. – Косяк, – повторил он. В его голосе звучала плохо скрываемая усмешка. – Ну, косяк так косяк. Осторожней надо. А то неровен час, и не только в косяк врежешься. Документ о несчастном случае на ровном месте составлять придётся. Он отложил готовый пельмень, взялся за следующий. Наступило неловкое молчание, нарушаемое только мягким шлепком теста и фарша. Игорь пытался сосредоточиться на кружках теста, на точном количестве фарша, на аккуратном защипе. Но мысли, будто сорвавшиеся с цепи, упрямо ползли назад. В тот лофт. К огромному окну. К бледной коже на внутренней стороне бедра. Почти фарфоровой, нежной, испещрённой сине-фиолетовыми отметинами – отпечатки пальцев, оставленные не им. И движение… медленное, почти ленивое скольжение длинных, тонких пальцев вверх-вниз. Соблазнительное. Интересно, а ест ли Птиц пельмени... Эта нелепая, оторванная от реальности мысль вдруг пронеслась в голове и, не найдя там преград, сорвалась с губ шёпотом. Прокопенко замер с очередным кружком теста в пальцах. – Что? – не понял он. – Птицы... – чуть громче, всё ещё не осознавая, произнес Игорь, глядя в стол. – Говорят, вороны... мясо любят. Может, и пельмени... Он наконец опомнился и резко поднял голову. Прокопенко смотрел на него во все глаза, затем медленно перевёл взгляд на Елену Львовну, которая застыла у плиты с половником в руке. Уголки её губ задрожали. Фёдор Иванович хохотнул – коротко, раскатисто, по-медвежьи. – Игорёш! – воскликнул он. – Да ты совсем в облаках витаешь! Какие, нафиг, птицам пельмени? Хотя... – Он снова многозначительно посмотрел на жену. – Если вороны, то может, и схавают, конечно. Они ж, стервы, всеядные. Леночка, слыхала? У нас орнитолог за столом появился! Елена Львовна сдержанно улыбнулась, покачала головой и вернулась к плите. Игорь сгорал от стыда, мямля что-то невнятное про «подумал вслух» и «усталость». Но мысль, пусть и отодвинутая, осталась где-то на периферии сознания – тихим, навязчивым фоном. А ведь и правда... Интересно... – Ладно, хватит о пернатых. – Прокопенко снова стал серьёзным, начальственным. – Возвращайся в строй, оперативник. Вижу, твои мысли где-то далеко от места проведения операции. Надо исправлять. Игорь кивнул, с облегчением хватая очередной ком теста. Он снова пытался уйти в монотонный ритм: раскатай, положи, защипни. Но теперь к картинке с Сергеем добавилась ещё одна – абсурдная, сюрреалистичная. Птиц, с его янтарными глазами и оскалом, сидящий за этим столом и с презрительным видом разбирающий пельмени на составляющие, изучая фарш с видом гурмана... Он с силой тряхнул головой, пытаясь прогнать бред. – Вот, – сказал он, ставя очередной, на этот раз почти идеальный, пельмень в ряд. – Так лучше? Прокопенко бросил оценивающий взгляд. – Теперь другое дело. Принято. Видно, что этот... косяк... пошёл на пользу. Обучился. Руки работали автоматически, а ум снова и снова возвращался туда, в лофт. К грубым, жёстким прикосновениям. К невероятной, пожирающей нежности. К тому, как пальцы Олега впивались в его кожу, а губы обжигали шею. К тому, как тело Сергея выгибалось под руками, беззащитное и требовательное одновременно. Игорь встряхнулся, отгоняя видение, фыркнул, и они продолжили молча лепить под тихое напевание Елены Львовны и бульканье воды на плите.