Правда-правда

Солнышко улыбалось со всей присущей ему яркостью, но на него было больно смотреть, поэтому никто улыбку почти и не улавливал. Италии было жалко солнышко, он часто пытался смотреть ему в глаза, однако безуспешно. Зачастую слёзы могли появляться на его ресничках после попыток, и он не понимал, то ли это от боли, то ли от несправедливости, то ли от бессилия и злости на самого себя. Может, от всего вместе. Свернувшись калачиком у себя в постели по ночам, он дулся. На самом деле, не только из-за небесного объекта, его самого жизнь любила обижать, поэтому причины недовольничать и грустить были почти что всегда. То господин Австрия наругает, то Венгрия окажется слишком занята и не сможет утешить, то опять еда окажется ужасной и долго неприятный привкус будет оставаться на языке, то споткнётся и больно ударится о коленку. Повторимся, причин масса. Поэтому часто, чтобы отвлечься, он обращался к солнышку. Его вот, в отличии от него, все любят, оно чрезвычайно хорошее, всех греет, всех освещает и никто без него не сможет долго прожить. Но никто не думает о том, бывает ли ему грустно, что творится у него на душе. Вот Италии и хотелось беспокоиться об этом за весь мир. Быть ему другом. Правда... что за друг такой, что даже в глаза не может посмотреть без желания заплакать... Это, должно быть, очень обидно. — Я очень тебя люблю, солнышко, прости, пожалуйста... ты такое яркое... я... Тихие всхлипы и дрожание маленького тела раздирали юную страну в подобные моменты. — Очень... очень люблю... Следовали попытки убрать слёзы с лица. — Правда-правда... Успокоившись после пары минут, он смотрел в окно. Луна укоризненно глядела в ответ. И он стыдливо опускал голову. Она ведь тоже хочет, чтобы её любили. — Луна тоже очень хорошая. И ничуть не хуже. Самая-самая хорошая. Кроткая улыбка, обращённая к светилу. Кивок смущённой Луны. Как бы ему хотелось, чтобы любить можно было всё на свете. ... Сегодня он сбежал к морю, выбросив напрочь все мысли о последующем наказании. Он не знал, какая муха его укусила, кто вселился, но чувство свободы пьянило и радовало. Весело подпрыгивая, он добрался до пляжа и теперь, остановившись, внимательно оглядывал всё вокруг. Так спокойно и хорошо, хочется даже прилечь... Но одежду марать нет желания, поэтому он стоит. Руки сразу же стремятся снять с головы платочек, чтобы подставить уставшую голову спокойному ветерку. А глаза устремляются к небу, к... Неожиданный порыв сильного ветра как жадный вор выхватывает ткань из слабых ладошек и сбивает с ног. Италия может лишь беспомощно наблюдать, как теперь право владения становится не его, а беспечных волн. Даже на слёзы нет сил, остаётся только обречённо смотреть. — А ну стоять! Знакомый чёрный силуэт пулей влетает в волны, наплевав на всякую осторожность. Неужели... — Священный Рим! — Всё хорошо, я быстро! Италия обеспокоенно встаёт и ломает руки, не зная, что и предпринять. Он не задумывается, откуда здесь Священный Рим, как долго он здесь был, хочется лишь, чтобы поскорее выплыл и позднее не простудился. По мере удаления силуэта, он ощущает мокроту в глазах и всё более и более давящий ком в горле. Он не простит себе, если этот мальчик заболеет. Никогда не простит. — Италия, она у меня! — Ладно! Возвращайся скорее! Тряпку можно было купить когда угодно, а вот насчёт жизни торг не мог происходить. Италия бы скорее купил тысячу платков, чем позволил Священному Риму рисковать своей жизнью ради пустяков. — Фух... фух... Подбежав к совершенно мокрой и немного уставшей фигурке, Италия с благодарностью прижимает возвращённую тряпку к груди. Его брови грустно хмурятся. Священному Риму вовсе не стоило... Удивляло, что тот еще находил какой-то смысл при этом тихо улыбаться. — Господин Австрия будет в ярости... Италия грустно бормочет себе под нос, пытаясь сбежать от удивления. — Не волнуйся, я всё ему объясню. — Не стоит, во всём этом моя вина. — Вовсе нет. В моём случае я полез сам. Однако... можешь сказать, зачем ты сюда... Италия рисует сапожком линии на песке, пытаясь бороться с досадой. — Я хочу научиться смотреть на солнышко в открытую, без боли, хочу быть таким другом, чтобы смотреть и не плакать, хочу ему улыбаться и не быть слабаком, хочу показать, что оно мне важно... Чувство любви переполняет кувшин души Священного Рима в милионный раз. По правде говоря, в нём давно закончилось место, всё поступающее окружало его, придавая порой удушающий эффект. Но он никогда бы ни за что это не променял. Италия прелестная, никто в жизни бы не стал задумываться о чувствах какой-то точки в небе, но широкий объём сердца позволял страстно любить, не задумываясь даже о себе. Италия... "Если ты будешь любить весь свет, позволь любить тебя за него" Он не позволяет этому соскользнуть и аккуратно отряхивается, чтобы вода не попала на собеседника. В этот раз удаётся избежать смущающего эффекта из-за холода влаги, но он не уверен, что это надолго. — Я не думаю, что солнышко будет радо, если тебе больно. Ему достаточно, если тебе тепло и хорошо. Неловко выжимая воду из шляпы, он продолжает, пытаясь не допустить гнетущей тишины: — Мне ещё нравится Луна. Возможно, она не такая тёплая и ослепительная, порой кажется зловещей, но... Он смотрит куда-то в сторону, пока устанавливает убор на привычное место, а щёки предают и обретают розоватый оттенок. — Если что, она всегда готова осветить тебе путь и дать надежду. Пожирая взглядом Священного Рима, который не мог, в свою очередь, заставить себя смотреть на него в ответ, Италия хихикает и хватается за чужую ладошку. — Я знаю, Луну я очень сильно люблю. Без неё мне было бы очень одиноко. — П-правда? — Правда-правда.