Мнимое искупление

      По тонким стёклам печально стучат капли дождя, угрожая одной прекрасной секундой выбить их и оставить перед собой полностью беззащитным. Отец Тэхён в полуночном мраке лежит на мятой простыне, прикрыв глаза и погрузившись в размышления о том и о сём.       После трудного дня хотелось поскорее вернуться в постель и заснуть, но настоятель назначил встречу во втором часу. Правильно ли, что нарушение его покоя вызывает убийственное раздражение? Настоятель вырастил его, он ему обязан. Но быть обязанным всю жизнь утомляет. Также, как и натягивать фирменные улыбочки и оставаться вежливым, топча свою гордость каждый раз, когда из уст вылетает согласие, как сегодня. Соглашался ли он хоть раз без маски святого благодетеля, кой готов и глаз не сомкнуть, и прибить по-надёжнее хлюпкую полку, и принимать разное убожество в исповедальне, будто ему не всё равно, будто его не тошнит от их жалкого воя.       Лучше было бы стать дождём и при падении разбиться об мощёную улицу. Звучит так трагично… Что даже смешно.       Тэхён поднимается с постели, медленно ступая босиком по древесине. Ему в кои-то веки удаётся в ней согреться, как её тут же приходится оставить. Всё прекрасное рано умирает — негласный закон природы, да и жизни в целом. Каждый шаг сопровождается попыткой размять плечи, чтобы согнать окутывающую усталость. Пальцы подцепляют с спинки стула подрясник, одним быстрым движением просовывая руку в рукав и полностью надевая. Вот бы со священным одеянием свет попадал в душу. Хотя… в такой, как у Отца, он бы сразу погиб, но испытать это было бы любопытно.       Разгуливать ночью по коридору до странности привычно, непринуждённо. Пусто, холодно, темно. В тишине можно отличить звуки природы за окном, пробегающих крыс под половицами. Безупречное знание храма позволяет свободно двигаться в полной тьме. Злость будто остаётся позади, выветривается на небольшом сквозняк. Что же остаётся внутри? Белый шум. Быть может, лукавый шёпот подсознания.       Время — странная штука. Оно идёт, чувства изменяются, гаснут, а каменные стены — единственное, что не подлежит изменениям. Раньше один только вид настоятеля представлял собой спасителя, готового защитить от любых угроз из вне, окружить заботой, накрывающей с ног до головы тёплым пледом. Сейчас восхищение и трепет поугасли, оставив лишь безоговорочное послушание. Проведённого времени друг с другом становилось всё меньше, пока не свелось к минимуму, само себя исчерпав. Возможно, жажда большего обернуло всё так? Будь Тэ менее жадным всё сложилось бы иначе?... Всему виной неравнодушие настоятеля, подобравшего младенца в корзине посреди ночи на холодной улице, средь редких и безразличных прохожих. Оцепеневший, еле живой, задубевший от холода почувствовал тепло мужских рук своей мессии и был им околдован, желая насытиться им до конца, ничего не оставив другим. Ради такого можно даже в бога поверить.       Неравнодушие значит слишком много для такого дворняги, как Тэхён. Его подобрали и приручили. По началу было непросто, нечто злое рвалось наружу и заставляло рушить всё вокруг: начиная с выдёргивания травы из сада до отношений с служителями. Уж очень нравилось дитю рвать сестринские волосы, платки и трепать за подол платья. Их всегда пугало неоднозначное поведение «подкидыша», они считали его одержимым бесом. Забавно, не правда ли? Но, как и само детство, это осталось далеко в прошлом.       Сейчас Тэ пользуется популярностью: божественно (как бы не дьявольски) красив и обаятелен. Его пугающая сдержанность и лаконичность вынуждают души девиц трепетать от каждого вылетевшего из его уст слова. Теперь они сами рвут себе волосы. Мужчина же вовсе не заинтересован, погрязнув в апатии.       После недолгого стука и невнятного бормотание за дверью Отец Тэхён проходит внутрь комнаты, в которой обычно принимают гостей. На круглом столике с резными ножками горит свеча, от коей проку мало. Больше помогает взору окно, дарующее тусклый свет луны и освещающее одну треть всей комнаты. Старые, пожелтевшие от времени обои с однотипными узорами, мебель — антиквариат, богато украшенный резьбой, что присуще бретонскому стилю.       Когда Тэхен был ребёнком, то частенько проводил здесь время, прочитывая по просьбе монахинь по одной книге в три дня. Написанное на страницах: путешествия по морям или в диких джунглях — не соответствовало тому, что видели глаза вокруг. На душе висла тоска, постепенно раскачиваясь на тонкой нити терпения и задевая внутренние органы.       Удивляет, насколько может быть возвышенная душа у дитя, что в этой же комнате лишил жизни одну из послушниц. То была совсем ещё юная девушка, у неё был прелестный характер, да и красой она была не обделена. Возможно, если бы не её «особенные» отношения с настоятелем, то ребёнок не видел бы смысла проливать кровь?       Старая история и мотивы тоже старые. Нет смысла поднимать то, что и без того еле улеглось. На самом-самом дне.       Трепетное прикосновение до ладоней выбивает из мыслей. Напряжение накрывает, словно Отца резко окатывают из ведра ледяной водой, стекающей вниз и впитывающейся в злосчастные половицы, имея осадок в виде натянутых нерв. Безразличный взгляд липнет к лицу, от года к году всё сильнее скукоженному морщинами, затем на дрожащие руки, мягко державшие его.       Как бы не было печально осознавать… Не прогони его настоятель в тот самый день, не проведи в подвале пару суток, без света, наедине с крысами, не будучи в конце концов использованным и выброшенным, как сломанная игрушка, Техён бы любил его до сих пор. Дело даже не в недельном заточении и царившем с того дня напряжённом молчание между ними. Всё дело в презрение в глазах, которое память чётко зафиксировала. Подобное сложно скрыть. Такие нежные и добрые руки грубо отшвырнули мальчика в тумбочку, вновь поднимая за шиворот и волоча до самой лестницы в подвал. Кровь на руках, на полу, на коленях. Спуск был тоже не сахар. Неужели спасённый юнец перестал казаться сынком? Как жаль. Хорошая была игра.       В храме имелась благоприятная почва для того, чтобы в душе расцвёл цветок… Но скорый мороз его убил.       Трезвый взгляд на когда-то отчаянно романтизированные вещи ужасно жесток и беспощаден. — Вы меня нынче к себе зазываете, чтобы подержаться за руки? — усмехается Отец Тэхён, брезгливо отдёргивая руки и сцепляя пальцы у себя за спиной.       Старик неловко прочищает горло, словно только сейчас осознание падает булыжником ему на голову, кажется, просто раздавливая его эго. Настенные часы звонко отбивают каждую секунду. Уголок губ Тэ приподнимается вверх, видя  ничтожность человека, которого некогда боготворил.       Настоятель уже год пытается вернуть былое. Каждый шаг в сторону сближения становится возможным лишь благодаря тому, что его не отталкивают, наслаждаясь шоу и моментами подыгрывая. Это как помогать играть на пианино новичку, время от времени ставя свои пальцы на клавиши, чтобы исполнить композицию дуэтом и выправить на нужный лад. Но каждая нота, сыгранная настоятелем до немого крика фальшива. — И вправду... Я вообще-то тебя позвал...       Очередную драматичную сцену прерывает звонкий, заливистый смех. Постороннее вмешательство, отнявшее возможность повеселиться. Отец Тэхён дёргает бровью, не ожидав увидеть здесь ещё кого-то. Блёклый свет луны выглядывает за спинкой бархатного кресла. Незнакомец забирается на него вместе с ногами, с громким стуком предварительно скинув грязные башмаки, и хлопает в ладоши ровно три раза, заставляя Тэ поёжиться от гулкого звука, а настоятеля и вовсе задрожать и начать периодически на него озираться.       Уже долгое время Храм тревожит мысль о злой сущности — Антихристе. Отец Тэ не входит в число параноиков, поэтому привык наблюдать за делом, стремительно набирающим обороты, со стороны. Почему-то настоятель решает, что Тэхён рискует получить печать, поэтому особенно часто читает нотации про требуемую смиренность и благочистивость. «Надо уповать на бога, а не на свои силы». — Что тут у нас? — Отец следует неспешно к окну, слыша каждый свой шаг, разносящийся неприятным скрипом по комнате. — Только не рассказывайте вновь про Антихриста, — в горле вязнет «меня это утомляет» и не выносится вслух. Окончание фразы отнимает зевок, заставляющий поёжиться и плотно сомкнуть губы. — А. Дело такое, ты должен... — Настоятель обрывается, начинает кашлять, будто вода попадает в лёгкие, будто он захлёбывается ею.       Читать людей весьма полезное умение. Последний год — отчаянная попытка воплотить свои планы на Тэ, но отношения разорваны и преданы огню. Отсюда следует неловкость. Неужели нервы не позволяют и слова вымолвить? Уже поздно, за окном видно только макушки мёртвых деревьев. Дождь стихает, вызывая сомнительное беспокойство внутри. Мерзкий-примерзкий дождь, мешающий спать, вызывающий тревогу. По его окончании наконец-то удастся заснуть. Пора пошевеливать старика, так разговор может нежелательно затянуться и стать больше удручающем. Хотя... привлечение левых людей уже делает его таковым. — Так... Что нужно от меня? — тон не окрашен эмоциями или ещё чем-либо, позволяющим предугадать ответ наперёд.       Отец внезапно решает обернуться, собираясь пустить шутку из жанра «где мы были и где оказались сейчас», но врезается в кого-то спиной и обмирает, оставаясь в прежнем положении. Горячие руки ползут по его животу, дыхание перемещается на затылок. Тело вибрирует от мурашек.       Все вещи, лица, окружающее — всё серое, жизнь давно потеряла краски, создавая впечатление, словно смотришь до безумия долгий старый мультфильм. Однако красивые чужие руки с длинными пальцами сейчас в чарующем красном... Как лужа рядом с пробитой головой послушницы двадцать лет назад. — Остаться со мной. Просто скажи «прости», гордый ублюдок… — шепчет весёлый голос на ухо, в конце сказанных слов издавая смешок.       Оцепенение. Тэхён слышит, как бьётся его сердце и по телу течёт кровь. Больше ничего. Кровь пачкает подрясник, оставляя незаметные бардовые пятна на чёрной ткани. Кажется, связь с реальностью обрывается, в глазах начинает троить. Он готов упасть, но его поворачивают к себе, чувствуя слабость в удерживаемом теле. — Что это с тобой, святоша? — смеётся незнакомец. И этот смех эхом звучит в голове, словно с Отцом разговаривает дух или что-то давно мёртвое.       Мертвее, чем настоятель, лежащий на полу в собственной крови. Девушка с расколотым черепом. Старик с перерезанной шеей. Девушка с расколотым черепом. Старик с перерезанной шеей. Девушка с расколотым черепом. Старик с перерезанной шеей. Галлюцинация, как будто наяву. Кадры меняют друг друга. Между ними не так много отличий, ведь суть одна — смерть.       В голове формируется из обрывков слов и беспорядочных мыслей лишь один вопрос: — Вы кто? — Тэ смотрит исподлобья в угольные улыбающиеся глаза. — Твой отец, ангелочек, — хмыкает он.       Техён ощущает себя беззащитным, впервые за всю сознательную жизнь. Зрачки увеличиваются, как бывает от эффекта наркотиков. Смесь испуга, удивления, недоверия заставляет всё сжаться в животе. Неведомое всегда устрашает, с ним сложно бороться, его тяжко предсказать.       Тэ нашли на улице. Про него ничего не известно. Даже имя дали уже в храме. Ничего своего у него нет и, по-видимому, никогда не было. — Вы больной, — вероятно, констатирует факт и отталкивает руки, в которых позволял себе беззаботно нежиться.       Отец Тэ опирается руками о каменный  подоконник, почти ложась на него. Почему так сложно управлять собственным телом? — О. А я думал ты. Тебя ноги не держат, — наступает незнакомец, накрывая ладонями кисти бледных рук и приближаясь до тех пор, пока их носы не соприкасаются. — Скажи: «Папа Чон, забери меня домой. Я больше так не буду».       Ядовитый смех вновь доносится до ушей, тело Тэ встречает его дрожью. Отцу никогда не приходилось встречать такого безумца, не приходилось так кого-то бояться. Он убил человека, как и сам Тэ. Но последний был ребёнком и с тех пор много воды утекло. Столько, что теперь смерть вызывает панический страх, который будучи ребёнком не ощущал. — …За что ты хочешь получить извинения, больной подонок? Ты извращенец? Какой ты мне отец? — моргает пару раз, прежде чем вылить на психа перед собой своё негодование. — Ты даже откликаешься не на данное мной имя.       А если так и выглядит правда? От неё отвыкаешь, если живёшь в иллюзии того, что ты искупаешь грехи, служишь богу, чист душой. Мысли не могут быть невинны, а ошибки не могут простить. Забыть и жить дальше, перестать мучать себя ими, внушить себе оправдание или что поступка не было — это ложь, позволяющая забыть какое в зеркале чудовище.       Происходящее недействительно. Такого попросту не может быть. Человек не имеющий ничего, не может так внезапно и без предоставления чего-то взамен обрести хоть что-то.       Но почему тогда…       Мёртвое растение начинает оживать. Безжизненный бутон еле заметно двигается. В корни просачивается яд. Сухие листья, шелестя, тянутся к тьме, как когда-то тянулись к свету.       Стучащий дождь по стеклу отныне успокаивает. Как и присутствие человека напротив. Больше, разумеется, присутствие. Первого никогда не было без появления второго. Происходит нечто странное, не из мира сего, словно их объединяют невидимые цепи и сейчас, преодолев расстояние и ослабив этим натяжение, боль прекращается, та боль, что терзала душу годами, сжимая сердце в кулак, заставляя отчаянно кровоточить. — Отец Тэхён, — с насмехательством произносит незнакомец, прожигая взглядом, — память вас подводит.       Глаза так называемого отца устремляются в окно с читаемой обидой. Сердце стискивается. Никаких подсказок не будет? Самому никак не вспомнить. Придётся хорошо попросить. Руки не сдвинуть с места, положение оставляет желать лучшего. Между этими двумя существует неземное притяжение, которое не хочется терять. Отец Тэ проводит языком по щеке психа. — Пожалуйста, расскажи всё с самого начала… — молит, щекоча дыханием и шумно вздыхая от нехватки воздуха в лёгких.       Незнакомец хочет даже отстраниться, медленно разворачиваясь, но в моменте решает смириться. Интрига берёт верх. — Так и быть, — сухо и вполне быстро ломается. — Я даже не знаю насколько мал ты был…       Район был необычайно тих для бандитского. В одном из бедных домов, сдаваемых по комнатам, все стены были окрашены в красный. Было бы славно, будь то вонючая краска. Чонгук фыркнул и брезгливо вытер лезвие ножа о шторы. Под конец дня избавить мир от жалкой парочки торчков — та ещё отрада. Пришлось самостоятельно выполнять грязную работу. Чонгук солгал бы, если бы не признал свой интерес в таких делах. То, как лезвие вонзалось в плоть, то, сколько страданий могло принести одному простое действие со стороны другого. Бесполезно было рассчитывать сколько продержится человек: у Чонгука они всегда умирали раньше запланированного. Он не врач, чтобы сказать от чего конкретно… То ли от истечения крови, то ли от задевания жизненно важных органов, то ли болевой шок. Убийства — отдельная наука.       Чонгука прозвали — Учёный из ада.       Как ни глянь, хохма. Чонгуку изначально данное прозвище пришлось не по нраву. Какой из него учёный? У журналистов это являлось отличным заголовком статьи, зазывающим ознакомиться с материалом? И всё же стоит признать: броско.   «Учёный из ада – серийный убийца, приходящий за своими должниками. Многие люди, беря в долг, даже не знают, что через посредников остаются в зоне риска настоящего убийцы. Особенно часто в такой ситуации оказываются наркоманы или пьяницы.       Прозвище произошло из рассказов очевидцев, видевшие тела. Говорят, каждый раз труп был изувечен по разному, чаще — топором. Некоторые утверждают, якобы убийце нравится познавать стойкость человеческого тела и намеренно наблюдать за смертью при различных обстоятельствах».       Чонгуку пришлось смириться с прозвищем. В народе уж слишком сильно прижилось.       Небо, перекрытое тёмными тучами, разразилось громом, и полил беспощадный дождь. Умиротворение на душе у психа оборвалось, как только тишину в доме разрезал истошный детский плач. «У этих жалких крыс есть ребёнок?» — первая мысль, пронёсшаяся в мозгах. Интересный поворот событий.       Учёный из ада в миг пошёл на звук в соседнюю комнату и поднял из колыбели младенца. Ему хотелось убить малютку, сломав ей позвоночник. До детей руки ещё не доходили. Они всегда в числе «невинных», но из них вырастали монстры, подобные ему. Не дать грешной земле погубить чистую душу не такой уж и грех в понимание Чона.       Малыш замер, шмыгая носом, рассматривая незнакомца. Будь он уверен, что кому-то в квартирке есть до него дело, то заплакал бы горькими слезами в недежде на внимание. Однако же такого никогда не бывало: всем всегда нет до него дела. Какой-то шприц гораздо ценнее никчёмной жизни. Новое лицо вызвало интерес. — Па.. Па.. — настойчиво повторял один и тот же слог, тянясь рукой к губам мужчины. — Хочешь, чтобы я был твоим папочкой? — самодовольно хмыкнул Чонгук, пока в глазах начинают плясать черти.       Он вытянул губы навстречу маленьким пальчикам, оставляя невесомый поцелуй. — Договорились. — Заключил злополучную клятву, на которую не подписался никто, кроме годовалого дитя.       Дождь с особой жестокостью бился о тротуар, заглушая звонкий бег, то, как подошва ударялась об мокрый камень. Плач ребёнка не унимался ни на секунду с тех пор, как они покинули дом. Чонгук встряхнул его и отвёл от себя, крепко удерживая. — Что не так? Не нравится дождь? Какого чёрта он тебе не нравится… — раздражённо повысил голос, но вдруг образовалась небольшая сложность. Чон почесал затылок, уходя в мысли и меняя гнев на задумчивость. — У кого-то нет имени.       Ребёнок был очарователен, лёгкий из-за недоедания, с большими янтарными глазами. В них таилось неопознанное, неизведанное и мрачное. Ничего сильно выделительного помимо в нём не было. Удалось заметить лишь странную ненависть к дождю. Казалось, мальчик его не переносил, оттого так отчаянно орал. — Амэ. Твоё имя — Амэ. — Улыбнулся лукаво Чон, пытаясь высмотреть реакцию обладателя нового имени.       Чем не издевательство? Быть названым в честь своего обидчика, в честь омерзительного тебе явления? Новоиспечённый отец прижал своего сынка к себе, целуя макушку с мягкими тёмными волосами. Он никогда не смог бы предположить, что такое пришлось ему по вкусу. С годами всё сложнее получать новые ощущения, но этот мальчонка заставлял жестокое сердце оживлённо щебетать.       В тьме переулка можно скрыться от лишних глаз. Но плач всё равно выдавал. Не будь плохой погоды, то нашлось бы несколько очевидцев. Учёный из ада, встал спиной к стене, смотря в тоскливое небо и приступая укачивать ребёнка. — А ты у нас плакса, да? — произнёс сдержанно, разрываясь между укоризненным и насмешливым тонами.       Мальчик был так похож на дождь, который ненавидел. Из его красивых глаз текли прозрачные слёзы. Крик был осипшим спустя столько времени, прекрасно дополняясь звуками улицы.       И всё же внезапно забыть про все свои недостатки тяжело. Особенно, когда нервы со скрежетом натянулись. Нужно предпринять попытку угомонить мальца, пока мысль про позвоночник не стала навязчивой. Учёный из ада поднял к лицу младенца и встряхнуть негодника, заставляя остановиться на секунду и встретиться глазами с пугающей темнотой своих. — Слушай, плакса, папочка начинает злиться. Ты же любишь меня? Вот и прекращай, — дал весомые с его точки зрения мотивы втянуть слёзы и сопли обратно.       Без толку. Ярость и угрожающий лепет лишь напугал Амэ, и тот не сумел сдержать позывы вновь расхныкаться. Его нежное и костлявое тельце сильнее сомкнули изящные пальцы убийцы его родителей. — Значит, не любишь меня, Амэ? — чересчур спокойно произнёс. Это не похоже на все предыдущие моменты, когда он смеялся и веселился от происходящего. — Проси прощение.       Понимание не было и близко. Не сказать, что причина обиды близка к норме. Но и сказать, что Чонгук нормальный язык не повернулся бы. — Это значит «нет»? — Учёный нахмурился и с пренебрежением отвернулся.       Теплота растворилась, как весенний снег в лужах, оставляя нечто мутное на душе, вроде слякоти. Одной рукой Чон продолжал удерживать Амэ, второй же взял плетённую корзинку с мёртвыми цветами и поздравительной открытой на дне, которые отправились к остальным ненужным вещам в баке. Потемневшие и сжавшиеся лепестки падали на землю, вместе с твёрдыми стеблями. — Это похоже на ссору. Я редко с кем-либо ссорюсь. Обычно все недопонимание заканчиваются на корне, — вернее, чей-то смертью, и явно не Учёного из ада. — А вот так неприятно мне впервые. Чертовски неприятно, Амэ…       Чонгук побрёл медленными шажками, дабы преодолеть мрачный, нескончаемый переулок в какои-то веки. Слова сами просились наружу. Молчаливый собеседник — та ещё беда. Хрупкая корзинка, ломаясь, как сухой листок в руках, опустилась на каменную дорогу. Вещь слишком выделялась среди окружающей пустоты улицы и голых стен домов, отелей, но создавалось мнение, что она там не лишняя. — Дождь стих, — убийца озвучил изменение в погоде и присел на корточки.       Обманчивое чувство привязанности рушилось, оставалась одна тревога. Ребёнок, не понимая ничего вокруг, понимал точно одно: что-то не так. Его положили в неудобную, хлюпенькую по надёжности корзинку. Руки отпустили маленькое тельце совсем. Тёмные и сердитые глаза обвели Амэ какое-то время, стараясь закрепить в памяти. Младший лишь шмыгнул носом, сдерживая солёную воду, текущую из глаз. Уже стараться смысла не было. Сломанное не починить. — Нет, не начинай даже, — поднимает указательный палец. — Я не хотел с тобой ссориться, но ты делаешь мне больно. Единственный делаешь. Понимаешь? Ни черта ты не понимаешь, сопляк жалкий.       Чонгук повертел головой, контролируя боковым зрением отсутствие очевидцев печальной сцены. Ему сложно было объяснять причину стеклянным глазам напротив. Только не когда они так смотрели…       Согнутый палец вытер костяшкой уголок глаза, размазывая подступающие слёзы по щеке. Они заставляли кожу пощипывать на морозе, особенно тонкую. — Ты признаешь ошибку — я поломаюсь, но прощу.       Повисла тишина. Никаких слов не могло быть. Чонгук встал на ноги, разворачиваясь и накидывая на голову капюшон. Надо идти вперёд, борясь с желанием обернуться. Иначе... Какой у парня будет характер? Какой будет характер у Чона из-за этого парня? Прошло от силы тридцать минут, как мозг пронзили странные мысли…       На самом деле просто обида взяла вверх. Когда ты любишь человека гораздо сильнее, чем он тебя — это больно. Гордость — это больно.       Дождь тихо капает по стеклу. Единственное, что удерживает в реальности, кроме властный и сильных рук. Тэхён моргает пару раз, осознавая: его бросили тогда впервые. Перед ним находится мужчина, убивший его родителей, давший надежду на новую семью и снова отнявший. Откуда столько теплоты к давнему знакомому, но всё ещё такому же незнакомца? Мысль обрести близкого обнадёживает, но история не столько радует, сколько разочаровывает. Ложь в ней если и есть, то не очевидна. Напоминает жгучую и обнадёживающую правду. — Поругался с ребёнком, ц… — Тэ срывает с себя парализующие прикосновения, нагло удерживающие его.       В глазах перестаёт двоить, тело перестаёт шатать. Истина ударяет по мыслям и чувствам, путая и обманывая рассудок. — Причём тут слово «ребёнок»? Я поругался с моим Амэ. Мне было плохо, сердцу — больно, — посмеивается Чонгук. — Ну прости! Прости, что так тебе не угодил! А теперь оставь меня в покое, психопат, — касается пальцем колющего виска и отгораживается ладонью, не позволяя подойти ближе. Руку трясёт, выглядит жалко.       На лице объявившегося папаши расплывается улыбка. Тишина зарывается под кожу Тэ. Он не знает, чего ожидать. Когда всё пошло стремительно… Не так? Раньше в стенах храма присутствовала стабильность, предсказуемость, оборвавшаяся вместе с смертью настоятеля. Почему только сейчас появляется мысль о том, что уже не будет как раньше? Беспокойство мучает, как никогда.       Лучше разрушить проклятые мосты между собой и мужчиной из прошлого, тем более с тем, кто не дружит с своей головой.       Учёный из ада притягивает к себе своего мальчика за выдвинутую руку, что жестоко разделяет их, как и обида, как и годы. — Опять хочешь нашего расставания, негодник, — проницательно предполагает Чон, но это не вопрос.       Ситуация вышла из под контроля с самого выхода из спальни. В комнате они были не одни. Был третий человек. Стоило задуматься ещё тогда. Обычная невнимательность стала фатальной ошибкой. Тэ не любит, когда происходящие превращается в нечто необратимое. Всё должно находиться в его руках, под его расслабленным контролем. Однако цепкие и пугающие пальцы перехватывают нити власти из плотно сжатого кулака с необычной ловкостью.       Небо ещё сильнее стягивают угрюмые тучи, не предвещавшие ничего хорошего.       Невидимая сила запрещает сказать слишком грубо, наорать и прогнать насовсем. Цепи так сильно приковывают их сердца друг с другом. Любовь отца напоминает одержимость. Чувства на грани. Пульс учащается вместе с дыханием. Секунда и Тэ потеряет рассудок, может, и сознание. В нём нуждаются. Впервые. Его искали. —… Амэ, — зовёт голос сквозь темноту, застелившую глаза. — Мальчик мой, ты совсем отвык от своего имени. Я опечален. Убил бы гада, который спутал тебя, но вот незадача… Кажется, уже убил.       В глазах проясняется на секунду, позволяя видеть, как Чонгук неловко почёсывает затылок и ухмыляется. Теперь виноват не Амэ. На удивление слова вызывают смутную радость.       Раньше не было никого и ничего. Теперь есть он, отец, и имя. За него готовы хвататься и удерживать силой, как сейчас. Даже наскучь это ему самому, при любой ошибке, выпутаться из паутины, отказаться от чёртовой связи представляется невозможным. Тёмный подвал — ментальная камера, которая до сих пор удерживает Тэхён. Он не осознавал того и отчаялся обрести что-то, кого-то.       Сомнения пропадают. Самочувствие значительно улучшается. Ход мыслей выравнивается, работая в одном направлении.       Чувство близости вызвано честным рассказом, создающим ощущение притворной близости.       Мужчина напротив — безумец, который уже захватил каждую клеточку Техёна, не позволяя думать не о ком другом.       Руки Амэ тянутся к силуэту, сливающегося с полутьмой комнаты, в дурацком и устрашающем капюшоне. Они ложатся на затылок в мягком, почти робком жесте. Отец Тэ целует Чона, идя на поводу у своих желаний. Секунды полного забвения. Поцелуй опьяняет, сводит сума, заставляет желать большего. Ему охота полностью слиться с Чонгуком, залезть ему под кожу, быть полностью поглощённым, словно дождь, проникающий влагой в землю, подпитывающий корни растений. — Погоди… — отворачивает голову в сторону Чонгук, который всё время просто стоит, не удосуживаясь ответить или хотя бы закрыть глаза.       Его голова поворачивается в сторону. Техён не намерен отступать, поэтому кладёт руки на щёки отца и спускается поцелуями ниже к шее. Глаза старшего расширены, на губах кривая улыбка, показывающая размышления. Отец Тэ понимает, Чон испытывает к нему омерзение, ведь как-никак считает его сыном. Видимо, ошибочно. Есть ли смысл притворяться найденным сокровищем, когда рано или поздно явится и его проклятие?       Амэ хватают за подрясник и пренебрежительно отталкивают в сторону, заставляя споткнуться о труп настоятеля — его первой, глупой попыткой привязаться к кому-то — и упасть с грохотом на жаккардовый диван. Две пуговицы отрываются и разлетаются по полу, поэтому грудь Отца становится обнажена. Он выглядит вульгарно с широко разведёнными ногами из-за неудобного приземления, оторванных пуговиц, заставляющих облачение сползать с плеч, и упавших на лоб смольных прядок из гладко зализанных назад волос. В его глазах раздражение от резкого толчка, порванную одежду и неоднозначность позиций. — Не смотри так, сынок, я о таком и не думал, — хмыкает Учёный из ада, имея больше преимуществ над Тэ.       Мужчина обходит и подхватывает под руки остывшее тело настоятеля, волоча его до подсобки, за диван. Красная полоса тянется следом, впитываясь в старый ковёр и древесину. Было бы славно, останься пятно навсегда. Оно безупречно и красиво, так же, как сама смерть. Прекрасное напоминание о полученной свободе, об оставленной в прошлом скуке.       Тэ опирается на локоть, приподнимаясь, когда замечает дымящуюся сигарету, оставленную в пепельнице. Самый счастливый день в жизни наступит с восходом солнца. Он и сам бы убил настоятеля, как это сразу не стало ясно..? Сколько упущенного времени. В лёгкие попадает дым, убивая всё святое, что осталось внутри. Главным в храме станет Отец Техён, бесспорно. Это не его желание, но и не то, что тяжко обременяет.       Сейчас не даёт покоя смутное представление, будет ли он одинок. Чонгук способен покинуть его в любой момент, обидевшись — ровно, как в тот день — на этот раз за вожделение. Он так же может остаться в роли наставника.       Важная черта, кою следует учесть: Техён с детства обречён вырасти ублюдком, имеющим вместо представления о морали только понятие и листок с пояснениями. Пока рос, изучил мышление окружающих, хоть и считал их скотом. Он хладнокровен, как рептилия, пугающе бледен и хитёр. — А теперь что думаешь? — интересуется Амэ, потушив сигарету в пепельнице. — Необязательно брать во внимание мои чувства, скажи, что просто будешь играть роль отца, или уйди. Выбор прост, не думаешь?       Шаги приближаются, провоцируя повернуться или томительно ждать. Рука ложится на шею, заставляя запрокинуть голову на наклонившегося через спинку Чона. Его глаза сощурены. Старший находит холод Амэ той ещё забавой. Пальцы сжимают чуть сильнее глотку и тянут выше, заставляя сильнее оторваться от дивана с помощью локтей и потянуться навстречу. — Ты забыл упомянуть кое-что ещё, — смеётся в лицо, исключая возможность забыть про ситуацию ранее.       Отец Тэ вырывается и ложится на бок, спиной к своему личному кошмару. Никто не заставляет так глупо себя вести в своём присутствии, кроме него…       Смех — единственное, что звучит помимо дождя. Чонгук подпирает голову рукой и любуется своим Амэ: его мраморной кожей, чёрными волосами со сбившимися прядками, бледно-розовыми губами. — Ты просил опустить при выборе твои чувства, но, Амэ, какой родитель так поступает? — Учёный из ада расплывается в улыбке, ловя истинное наслаждение от их крайне увлекательной игры.       Во что вляпывается Отец Тэ? Спустя время, после всех своих заслуг в храме теперь оковы спадают, но цена крайне высока. Его ладони пачкаются в чернилах и попытки вытереться усугубляют и без того неприятного положение, в ходе которых все его рукава пачкаются тоже. И посреди всего невинного разочарования и опасения… Знакомое чувство: быть грязным. — Думаешь? — зрачки Амэ увеличиваются, компенсируя ничего не выражающее лицо.       Отсутствие родителей мешает понять устройство семьи. Ребёнок, выросший в храме, никогда не познает тепло ласковых рук матери. Со всей лаской, проявленной к неродному сыну, Учёный из ада не может избавиться от привычки представлять его смерть. Не только у одного Тэ есть страх остаться одному, полностью брошенным. Тем более в их ссоре как бы провинился младший, а людям свойственно наступать на одни и те же грабли. — Думаю, я согласен быть для тебя больше, чем терпеливым папочкой, — Чон целует ровный нос Отца Техёна.       Тэхён слегка хмурит тёмные брови и прикрывает веки, смиренно ожидая удара и, как оказывается, ложно.       Псих успевает поразмышлять о произошедшем и вынести вердикт, что никогда не позволит Тэ быть с кем-то другим. К сожалению, его сынок хочет большего, чем просто душевная связь, поэтому приходится перешагнуть через свои принципы. Не так ему представлялось быть отцом… — Я уже потерял надежду, — язвит Тэхён, показывая насколько расслаблен в компании криминального авторитета.       Пару минут назад Чонгук вселял страх, но эффект не продлится вечно. Раздражение заставляет еле слышно прорычать и почти дико впиться в губы сына. Пальцы не ослабляют хват, контролируя сдавливание и не позволяя потерять сознание, несмотря на небольшую не хватку кислорода. Амэ стонет от неожиданности. Немой побуждающий к действию крик в голове. Язык в притворном сопротивлении сплетается с чужим, только содействуя. Рука Тэ хватает за капюшон Чона, пробуя оторвать его, раз сам остановиться не в силах — не выходит, псих даже не чувствует. Однако мысль, что его хотят оттащить за мешковатую одежду, будто вцепляясь не в ткань, а в кожу, заставляет отстраниться и прыснуть со смеху. — И как ты смог отказать в начале? — дивится Отец Тэ, переворачиваясь на спину и кладя голову на подушку, блаженно прикрыв глаза.       Темнота больше не вызывает воспоминания о детстве. Они испарились, словно мираж в пустыне, словно их никогда и не было вовсе.       Диван подозрительно скрипит. Минус закрытых век и временного отсутствия видения — не знаешь чего ожидать, тем более от Учёного из ада. Комфорт в присутствии данного человека — напускное. Руки подхватывают под колени, с силой придёргивая и заставляя сдаться — распахнуть глаза. Чонгук стоит на коленях, склоняясь над своим сыном и соприкасаясь лбами. Тэ зачарован, не в силах оторваться от идеального лица с безумными глазами. Капюшон мешает полному обзору, успокаивая короткой дистанцией, своим запахом с металлической ноткой. — Что ты делаешь? — недоумевает Отец Тэ. — Ты знаешь, более — сам этого желаешь. Имей смелость признаться, — играясь с податливыми конечностями Тэхён, преступник закидывает обе ноги себе на плечо.       С губ младшего слетает усмешка, его лицо внезапно закрывает подушка, падающая на него во время сонного потягивания. — Правда хочешь слышать? — Да, — Чон испытывает любопытство, пытаясь вытянуть порочное признание из уст почти святого для него человека.       Отец Тэ — грешник, убийца с отрицанием обычной морали. Однако Чонгук пропустил годы взросления своего мальчика, не ведая о содеянном с послушницей.       Подушка приподнимается, позволяя выглянуть с озорством, подобно ребёнку. Удивительно, но, не имея полноценного детства, Техён не считает себя морально старше, всегда оставаясь тем брошенным ребёнком в корзинке. — Тогда трахни меня, — пожимает плечами Техён, обескураживая прямотой и сбрасывая маску невинности в глазах отца.       Не теряя ни секунды, Чонгук накрывает своими губами губы Тэ, теряя своё самообладание. Время останавливается, две пропащие души соединяются в единое целое. Поцелуй подразумевает собой перезаключение обещания, данного пару лет назад, с новыми условиями. Тэ охает, отрываясь от манящих губ, когда его ноги опускают, переворачивая тем самым на бок. Чонгук сбрасывает с себя чёрную толстовку, давая возможность разглядеть себя получше, но ночная темнота этому не помогает. Тэхён восторгается им, его красотой, мышлением. Он совмещает в себе убийцу и заботливого папочку. Пока тот снимает джинсы вслед за ремнём, Амэ гладит его грудь, оценяя прекрасную физическую форму. Больше напоминает сон, дотошно сладкую фантазию, исчезающая с восходом солнца. Такого везения не существует, таких, как Учёный из ада — не существует. Он выше всех остальных. Мало слов сказано друг другу, однако они знакомы лишь несколько жалких часов.       Небрежно Чон стаскивает штаны с Тэ, двумя резкими движениями. Младший помогает, вытаскивая ноги. Возможно, стоит смутиться отсутствием белья, но играть святого уже поздно. Чонгук волнующим взглядом осматривает тонкие, стройные бёдра перед тем, как подхватить под ноги Тэ, ухнувшего от нужной позы с опорой на лопатки и поднятым тазом. Мокрый язык касается того места.       Отец Тэ закрывает лицо руками, пребывая в состоянии шока от решительных действий со стороны. Приятные ощущения окутывают его. Щекотно, это заставляет дёргаться и постанывать в подушку, вновь опущенную на лицо в попытке скрыться от смеющихся глаз. Свеча давно погасла, оставив в полной тьме. Дождь медленно отбивает прощальный марш перед тем, как закончиться. — Малыш, убери от лица чёртову подушку, — Чонгук отрывается ненадолго, выказывая желание рассмотреть выражение лица сынка.       Охота оставаться в тени, в темноте — почти, как в подвале, оставленном далеко в прошлом, но мужчина заставляет ожить давно засохшие чувства, тот самый цветок после долгой зимы в сердце.       Кончик языка пробирается внутрь. Тэ мычит, всё же слушаясь и убирая подушка себе за голову. Просьба звучит, как скрытая, не договорённая до конца угроза. Так оно и было. Пальцы цепляются за чёрные волосы и сквозь потусторонние, срывавшиеся звуки с уст звучит: — Хочу почувствовать тебя, отец, в себе.. — закусывает губу в попытке не шуметь.       Рука Тэхёна свисает с дивана и нащупывает с пятого раза смазку. Почём знать для чего она здесь хранится, но в один солнечный день, пытаясь отделаться от Алана Милна и прочих серых, томительных страниц, ребёнку удалось её обнаружить.       Чонгук хмыкает, находя прямоту Тэ очаровательным. Никто не смеет командовать учёным из ада, но его мальчику, в любовных делах — можно и разрешить, пусть в кои-то веки побудет избалованным. Палец поддевает резинку трусов, стаскивая. Он наклоняется и проводит несколько манипуляций с тюбиком.       Ожидание захватывает. Тэхён позволяет себе мелком спуститься вниз глазами по сильному, загорелому телу старшего, опасаясь нарваться на очередную насмешку за любопытство и голодные взгляды. Как только Чонгук поднимается и входит двумя пальцами в Амэ, не глядя, то стало очевидно — он не заметил. Отец Тэхён содрогается, ожидая большего, но его лишь смазывают изнутри и выходят. Терпение пересекает к границу. — Позволь мне, — он приподнимается, дотрагиваясь до руки, когда старший собирается позаботиться о себе. — Так не терпится, Амэ? — ухмыляется Чонгук, давая понять, что нет ничего, чтобы может остаться без его внимания.       Плавным движением по стволу, смазывая его лубрикантом, вызывает тихий стон. Когда их глаза встречаются друг с другом, становится ясно — хоть отец и не хочет сделать своему мальчику больно, но оттягивать не стоит. В то время Тэ готов был порваться на части, чем ждать хотя бы ещё секунду.       Они сталкиваются друг с другом в мягком поцелуе. Амэ податливо перекладывается на бок, позволяя управлять собой, как только душе угодно. Со звонким чмоком Чон отрывается от ласкового партнёра и медленно входит в него. Тэхён не успевает собраться и приглушить реакцию, хватаясь за подлокотник дивана, чтобы не ударяться головой об него. Чонгук ускоряется, сжимая в своих руках бёдра младшего. Такому человеку не свойственно стеснение, поэтому его стоны отдаются где-то в голове, бьются о её стенки.       Дождя больше нет. Он ушёл, как и одиночество. Амэ никогда бы не подумал, что будет скучать по плохой погоде, ассоциирующейся с разрушением. Стоит признать, было в ней что-то прелестное.       Властные руки сдавливают бедро, подбираются под подрясник, лаская. Чонгук окружает собой всё пространство возле своего сыночка. Его голос — единственное, что чётко воспринимает Тэ. — Веришь в бога? Честно? Тебе так обязательно вставать на колени перед каким-то дядькой и просить снисхождение? В таком случае… Я перед тобой. И, кажется, готов сломать тебе шею от мысли, что делю тебя с кем-то.       Тэхён теряется, громко стонет на каждое движение бёдрами. Член входит необычайно глубоко. Из-за молчания в ответ на вопрос, толчки усиливаются, не позволяя себя игнорировать. — Хорошо… — сквозь крики произносит Тэхён. — Но теперь в храме назначат главным меня… — Намекаешь, что я буду вторым? — уточняет Учёный, улавливая подтекст про службы.       Внутри Тэ всё горит, Чонгук давит по всем нужным точкам. У младшего почти приходит разряда, но на возбуждённую плоть ложится рука, надавливая большим пальцем на головку и не позволяя отделаться раньше. Ритм всё ускоряется. — Нет… Я готов жить ради тебя. Ты всегда будешь на первом месте. Других попросту не существует, — шепчет Амэ, выгибаясь в пояснице и плотно зажмуривая глаза, не сильно многое теряя в мраке. Едва ли он врёт.       Звучит довольная усмешка. Пару толчков, палец убирают. Тэхён хватается рукой за локоть старшего, молча прося закончить внутрь. Они кончают одновременно. Тёмное небо, начинает светлеть, а из-за горизонта показываться солнце.       У Амэ нет сил, его дыхание тяжело, словно после марафона. Учёный из ада, наоборот, полон сил. Он ложится сверху и убирает волосы, прилипшие ко лбу, Отца Тэхёна, любуясь обретённым. На его душе неспокойно. Ничего не происходит, но присутствует желание лишить жизни всех в храме. Делиться — не сильная его сторона. — Пойдёшь со мной? Вот только учти… Ты умрёшь,— с ноткой печали задаёт коронный вопрос и выжидающе смотрит. Оставленное без боязни спугнуть предупреждение придаёт мрачный контекст.       Их сердца бьются в унисон, в лёгкие поступает один и тот же воздух. Тэ ощущает частичку Чона в себе. Других попросту нет… — Пойду.       Учёный из ада мягко улыбается. Впервые за всю свою жизнь. Рука ложится на затылок, притягивая, чтобы на лбу Тэ остался невесомый поцелуй.       Амэ — мнимое искупление Учёного из ада. Жестокость младшего ему незнакома и, наверное, никогда не будет. Не из-за того, что она не откроется, а из-за того, что попросту угаснет в сравнении. Разве для Чона это жестокость? В его глазах этот юноша невинный, чистый, а также напористый и разбившийся тысячу раз о холодные камни улицы, как ненавистный ему дождь.       Однако… Чонгук с ума сходит по дождю, по своему мальчику.