Экспрессия

Вы когда-нибудь чувствовали, как начинайте гнить? Вы ощущали, как тело, такое, на первый взгляд, здоровое снаружи, покрывается червоточинами, превращаясь в до тошноты омерзительную кашу из крови и плоти изнутри. Кажется, будто ты–человек, не отличающийся от сотни тысяч других, окружающих тебя людей.Ты спишь, дышишь, поглощаещь и перерабатываешь пищу, однако чувствуешь–чувствуешь где-то на подкорке сознания, что тебя обделили, не предоставив в утробе матери какую-то жизненно необходимую, без чьей помощи существование твоё обречено на феерический провал, деталь.Ты бракован с самого своего рождения. Однако. Спешу вас расстроить–мне плевать на то, что ощущаете именно вы.Люди, заключённые в клетках из наигранных чувств, воображаемых страхов и призрачных страданий, —позор. Вопрос–формальность, ответ–белый шум. **** Я обернулся в сторону ребристой поверхности моря, по которой из стороны в сторону бороздили портовые корабли.Закатное солнце висело огромным полыхающим шаром над тёмной водой, смешивая иссиня-чёрный с золотисто-красным, окрашивая грузовые контейнеры и небольшие обшарпанные постройкие, служащие ограждением для заброшенной свалки, в цвет пламенного разрушения. —Плевать, —под нос чертырыхнулся я. В моих метаниях не было смысла. Когда кривая железная дверь наконец распахнулась, я остолбенел, приростая ногами к полу.Дазай сидел в центре, на листах линолеума, поджав худые несуразные ноги ближе к телу и обратив тягучий коньячный взгляд опустошённых глаз вверх–к потолку.Он пристально разглядывал неприятно трещащую пыльную лампочку, отчего белки, некогда светлые и чистые, покраснели.Капилляры лопнули, оставляя дорожки из стягивающей кожу соли на угловатом лице напротив. —Дазай, что за хуйня?! —крикнул я. Он обернулся, после–оскалился.Фальш и фарс наполнили подобие комнаты до краёв. —А вот и моя личная псина прибежала, —с напускной бодростью проговорил Осаму, —к ноге. Я подлетел к нему со скоростью пули. Подонок.Чёртов подонок. Звонкая пощёчина.Неестественно бледное лицо откинулось назад, открывая обзор на ярко-синие, c фиолетовым отливом, вены, на паучью сеть капиляров и на бинты, обвивающие шею, словно только что принявшиеся за добычу змеи.Толстый слой марли расходился, топорщась из-за подрагивающего от резкого обострения всех существующих чувств кадыка. Из горла Осаму вырвался глухой полухрип-полустон. Место соприкосновения–точка слияния кожи жгла, расползаясь кривыми багровыми пятнами по мраморной щеке Дазая и по моей крепко сжатой в кулак ладони. Красный. Я сморщился от омерзения.Запах пыли, сырости, морской соли и свежей вязкой крови начал пробиваться под кожу, ядовитыми иглами заходя под ногти, петлёй сдавливая трахею, он обволакивал меня с ног до головы. —Какой же ты жалкий. Голова Осаму вернулась в прежнее положение, после чего он по-совиному наклонил её к плечу, удручённо вздохнув и округлив глаза.След от пощёчины потемнел. —Ты пришёл, чтобы это сказать? Я скрестил руки на груди.Дазай не недооценивал меня, он просто был ёбнутым, давно съехавшим с катушек психом, раз из раза в раз шёл на это–на насилие в свою сторону.Осаму вечно твердил о собственной нелюбви к боли, однако без исключений, абсолютно всегда, первым в очереди на отменно поставленый удар под дых, на нескончаемые оплеухи, шлепки по рукам и по, как мне казалось, слишком длинным, для заурядного подростка, ногам. —А ты подумай своим атрофированным мозгом? —ответил вопросом на вопрос я. Дазай приложил указательный палец к подбородку, карикатурно задумавшишь.Плечи его расправились, радужки глаз–засияли. Клоун чёртов. Вся эта напускная заинтересованность выматывала.Осаму, будто жаждущий человеческой крови, вампир впивался в собеседника своими острыми тонкими клыками–высасывал жизнь, оставляя после себя лишь глухую, отдающую горестью и обидой за украденную жидкость пустоту. —Может, —тишина, —я не пришёл на задание? Дазай развёл руками в разные стороны, опустив уголки губ. —Умница! Пять с плюсом! Осаму противоречиво своим прошлым, озарившим его лицо всего-то пару секунд назад эмоциям ухмыльнулся.Резко встал, лишь слегка пошатнувшись, прошёл к тумбочке и достал полупустую потрёпанную пачку сигарет–зажигалку он выудил из просторного кармана брюк.Похоже, Осаму не менял одежду по меньшей мере несколько дней. Какая же всё-таки мерзость. Я ждал объяснений. —Будешь? —спросил он обернувшись. Настроение Дазая менялось так же стремительно, как молнии бьются о иссохшую голую землю, как волны, устращающие своим могуществом, забирают жизни и как горы с магмой–вулканы, озверевшие по зову природы, поглощают невинные, случайно оказавшиеся в зоне досягаемости души. Многих из низших слоёв Портовой мафии подобная нестабильность Первого исполнителя комитета пугала–обволакивала холодными слизкими щупальцами страха.Только приближенные к Мори Огаю эсперы узревали настоящую натуру Дазая, приоткрывая завесу тайн его прошлого, настоящего и будущего, они приходили к выводу: Осаму брошенный, недолюбленный родителями ребёнок, наделённый сражающим наповал умом, лисьей хитростью, расположенностью к постоянному бесконтрольному анализу и параноидальным, сжирающим его заживо мыслям. Юный мозг, работающий сутками напролёт, попросту не выдерживал столь тяжёлой нагрузки, из-за чего Дазай выпадал из реальности в том понимании, в каком привыкли видеть её мы, –захлёбывался в депрессии или, наоборот, глаза его застила эндофоминовая эйфория, пропитывающая чужой разум до состояния целлюлозной губки.За всё, как бы прискорбно это не звучало из моих уст, нужно платить: даже сверкающая под июльским солнцем монета, которую ты подобрал в далёком, выгоревшем во дворце памяти прошлом, может обернуться всеобъемлющей катастрофой в осознанном настоящем–сметающим всё на своём пути ураганом. Я раздражённо цокнул, прошипев: —На улицу пошли, придурок. Послушно кивнув, Осаму в очередной раз улыбнулся и блёклой тенью прокользнул за мной к выходу из мусорного контейнера, поросшего мхом и ржавчиной. Время от времени я задумывался: не холодно ли Дазаю жить в этом железном вместилище, без должного отопления и проводки, зимой; не жарко ли в грузовом контейнере летом, когда металл нагревается за грани априори возможного и вместе с тем превращает обитель Осаму в раскалённую до предела собственной выдержки печь? Однако вопросы эти, глупые, можно сказать, риторические, долго в голове, набитой всевозможными обязанностями мафиози, не задерживались, ускользая из мыслей, будто туманные, тусклые сны. Только вот. Толко вот сны мне никогда и не снились.Ни к чему это было–кошмар был здесь, был в Йокогаме, был наяву. Скрипнула дверь. Я сощурился.В лицо тут же ударили по-весеннему свежие потоки ветра.Длинные рыжие волосы, что до того покоились на крепких жилистых плечах, встрепетнулись.Послышался неразборчивый, тонущий в шуме движущихся по воде кораблей крик– вопили чайки.Белые, с чёрными узорами, птицы грациозно взмахивали треугольными серыми крыльями, кружили над свалкой, взметались ввысь, исследуя закатное, украшенное акварельными брызгами небо, –доламывали спокойствие. Мои давным-давно прокуренные лёгкие наполнил чистый отрезвляющий воздух. Дазай, стоявший по соседству, тыкнул пальцем в небо и задумчиво, практически мечтательно пропел: —Чайки. Я оторопел.Совсем больной? —Умно, придурок, —саркастично протянул я, —ты думаешь: я настолько тупой? Осаму мотнул головой. —Я им завидую, —продолжил свою нелепую тираду он. Я вздохнул.Чёрт с ним–с этим Дазаем.Осаму никогда не любил говорить о том, что по-настоящему донимало его грешную душу прямо–без притворств.Дазай увиливал от сути диалога и перескакивал с темы на тему с такой скоростью, что окружающие Первого исполнителя люди считали его либо одарённым самим дьяволом гением, либо сбежавшим из местной психбольницы идиотом. Я отобрал у Осаму три сигареты.Фильтр одной плавно лёг на язык.Две другие–я припрятал до лучших времен, отправив закрученный в специальную бумагу табак в карман просторной кожаной куртки. Организм требовал никотина. Щёлкнула зажигалка.Небольшое пламя окутало кончик дазаевской сигареты.Дазай в свою очередь зашуршал. —Почему завидуешь? —поинтересовался я после минутной запинки. —Они свободные, —меланхолично ответил Осаму. Он ногтем поддел край бинта на тонком бледном запястье, начиная отрывать одинокие светлые волокна от общей массы «брани» .Марлевые нити цеплялись за ногтевые пластины.Голая кожа виднелась лишь на лице и руках. —Люди–не чайки, Дазай, —выпустил очередное облако дыма я, —мы не можем быть свободными, да и вообще, может, всё-таки расскажешь, почему не пришёл на задание? Я хотел поскорее закончить этот подобный на бред сумасшедшего диалог. Меня всегда злило, вводило в бессилие то, как и когда именно Дазай начинал философствовать–задумываться о смысле бытия: о жизни и смерти, о цене и расплате за все те почести, что мы, мафиози, получали от жестокости, от пролитой на грязный старый асфальт заброшенной базы или на вычищенный до блеска роскошный кабинет босса вражеской организации крови. —Не знаю, —пожал плечами Осаму. Раздался звонок.Окурок полетел под ноги. —Здравствуйте, Мори-сан, —я откашлялся, отходя на приличное расстояние от Дазая, и опёрся о фонарный столб, изрисованный различными матерными надписями. Осаму закатил глаза, навострив уши. —Да, я нашёл его… Пять секунд. —Хорошо… Десять. —До свидания… Тридцать. Крышка новенького раскладного телефона хлопнула.Дазай, стоявший всё то время, что я разговаривал с боссом, возле контейнера, носком туфель, пыльных, местами обдёртых, подбрасывал мелкие кремневые камни в воздух.Оседая белёсыми пятнами на костюмных лощёных брюках, вокруг витали клубы песка. Дыма. —Вот же ублюдок, —вынес вердикт я, —тебе повезло, что у Мори-сана ты ходишь в любимчиках. Осаму в мгновение ока материализовался рядом. —Разве? Я сжал телефон, мирно покоящийся на ладони, сильнее. —Тебе бы ценить доброту людей в твою сторону, а то однажды я не выдержу… Сверкнул клинок.Я бесшумно, с выверенной аккуратностью, вытянул холодное оружие из переднего отдела портупеи и переступил с ноги на ногу, перемещаясь за спину «противника», –поднёс недавно заточенное лезвие клинка к горлу, покрытому толстым слоем сползающих к ключицам бинтов. На губах Дазая расцвела улыбка.Безумная, граничущая с нежностью улыбка смердила гнилью–тухлой, полуразложившейся рыбой, но эта пусть омерзительная, отторжающая от себя гниль завораживала намного больше всех тех пластиковых неестественных масок радости и флирта, что примерял Осаму Дазай, когда ублажал женщин в дешёвых подпольных борделях: так, чтобы отвлечься, когда ухмылялся официанткам в небольшом уютном кафе на окраине и когда загребал в постель очередных, повёвшихся на смазливую внешность незнакомок с бухгалтерского крыла Порта.Нет, всё было не то. —И когда-нибудь я убью тебя… Дазай вжался в кромку клинка. —Нет, Чуя, ты никогда, —он сглотнул, —не сможешь убить меня.Я последнее, что у тебя осталось, последнее, что не смог отобрать год назад Поль Верлен и это последнее, меня, ты не выкернешь из своей жизни так просто.Не сможешь. —Ты никогда не оставляешь мне выбора, —прорычал я. —Выбор есть всегда и ты его сделал. —Тебе правда так нравится играть на моей выдержке? —Определённо. Крикнула чайка. —К чёрту ты говорил о свободе, если сейчас противоречишь сам себе? Говоришь о выборе, так сделай его. В какой-то момент мне начало казаться, что надави я чуть сильней на место неравномерно бьющегося от азарта пульса, выпусти я девственно-чистую струю алой жидкости по шее и впоследствии надреж, разорви и убей, то мне удастся–удастся выбраться из этой гнилой, сковывающей душу клетки. Не удастся. Я не смогу. Хватка на рукояти ослабла.Я отшатнулая от Дазая, как от чумного. —Ты поймёшь, Чуя. Осаму нервно втягивал морской воздух через нос, прикрыв глаза. —Снова ты за своё, —выругался я. Пощёчина контрастировала с бледной кожей.Пятна налившейся крови создавали на верхних слоях эпидермиса созвездия. Как глупо. Встрепетнувшись, Дазай коснулся пальцами горла, будто пытаясь воспроизвести в памяти остроту ощущений, исходящих от холодившей нервы стали.Глаза его по-прежнему были закрыты. —Ты просто не хочешь думать шире, —спокойно пояснил Осаму. Яркое закатное небо постепенно сползало вместе с солнцем вниз, передавая свои озарённые светом владения ночи.Вода темнела, становилась, если особо не вглядываться в мутную гладь моря, с каждой пройденной минутой всё черней и черней, напоминая мне бесконечную смольную бездну. «Наверное, там глубоко», —пытался отвлечься я. **** Впервые я встретил Дазая, когда мне было пятнадцать.Откровенно говоря, я ненавидел людей подобных ему больше всего на свете.Слишком самоуверенный, слишком изворотливый и до жути раздражающий–это, кажется, день за днём сводило меня с ума.