***
19 мая 2025 г., 13:11
— Привет, — Рудольф устало потёр лицо и уставился на своё отражение в старинном зеркале, висевшем в их квартире столько, сколько он себя помнил. Это зеркало, наверное, единственное, что осталось ему на память от родителей. Только его он не позволил бывшей жене выбросить на помойку, когда она затеяла ремонт.
— Ты не понимаешь, Рудик, — вещала тогда Ирина, постукивая по его плечу наманикюренным пальчиком. — Ты молодой, но перспективный хирург. Ты автор научных статей и соавтор нескольких прогрессивных методик. В наш дом будут приходить твои друзья и коллеги. Мы должны соответствовать.
Чему или кому соответствовать, она так и не объяснила. Просто пригласила строительную бригаду, а его самого на время ремонта отселила на дачу. Позволив вернуться, лишь когда почти всё было закончено и рабочие убирали за собой мусор.
Зеркало он заметил, проходя по дорожке от такси к подъезду. Оно стояло у мусорных баков в окружении мешков и коробок.
В этот момент сердце Рудольфа сжалось, а ноги сами понесли к горам строительного мусора.
Это был его первый в жизни скандал. Всегда тихий и сговорчивый, плывущий по течению жизни без единого всплеска Рудольф грудью встал на защиту того единственного, что осталось от раритетной мебели в родительской сталинке.
Согласившись на ремонт, как до этого и на всё остальное, он не подумал, что это будет не только окраска стен и замена стеклопакетов, но и полная смена интерьера и обстановки.
— Рудик, ну что ты вцепился в это старьё? Этот раритет совершенно не вписывается в эту красоту, — Ирина повела рукой, словно экскурсовод, демонстрирующий экспонаты, а Рудольф наконец-то перевёл взгляд от лица встретившей его у порога жены на то, что было за её спиной. Высокие потолки всё ещё были на месте, и окно в гостиной с новым модным стеклопакетом по-прежнему выходило на раскидистую липу во дворе. Но всё остальное словно стёрли и заново нарисовали поверх. Светлые стены, лишённые характерных потёртостей и неровностей, тянулись от пола до потолка без единого пятна. Мягкий, почти стерильный свет встроенных светильников не оставлял теней. Вместо старого дубового шкафа — гладкие глянцевые панели без ручек, словно из какого-то будущего, а не из дома, где он прожил всю жизнь. Кожаный диван, раньше стоявший у стены, исчез, уступив место угловой конструкции цвета молочной пенки, которая казалась холодной и чужой. В кухне не осталось ни одного знакомого предмета. Его любимый обеденный стол с тёплой патиной времени исчез. Вместо него стояла узкая стеклянная плита на металлических ножках, за которой было неудобно даже завтракать. Вытяжка, глянцевая и бесшумная, как над операционным столом, нависала над плитой, придавая всему пространству вид стерильной лаборатории. Он прошёлся босиком по новому полу. Светлому и ровному, без скрипа, без заноз. Всё было гладким, чистым и совершенно чужим. Да, родительская сталинка осталась в высоте потолков, в глубине оконных ниш. Но душа её, как показалось Рудольфу, ушла вместе с резным сервантом, скрипучими стульями и полками, на которых ещё недавно стояли книги с пожелтевшими страницами. Сейчас эти книги были рассортированы по цвету и размеру в два высоких белых шкафа, почти таких же, как у него в кабинете.
— Как и не уходил с работы, — устало проговорил Рудольф, прижимая зеркало ещё крепче. Теперь оно, да ещё книги будут напоминать ему о тех счастливых днях, когда в этом доме была жизнь. Обычная жизнь счастливых людей, собиравшихся под одной крышей после работы и учёбы, чтобы просто любить друг друга. Любить и заботиться. Рудольф вспомнил, как почти каждое воскресенье мама заставляла их с отцом пылесосить и выбивать ковры, пока сама на кухне пекла пирожки. Как они с отцом считали, сколько раз нужно хлопнуть по ковру, чтобы в нём стало меньше пыли. И маленький Рудик гордился, что ударил по ковру намного больше, чем папа. Вспомнил, как тихо ушла мама, однажды просто не проснувшись. Врачи констатировали врождённый порок сердца, которое остановилось в одно мгновение. Вспомнил, как быстро вслед за мамой не стало и отца, пережившего её всего на два месяца. Вспомнил, как он сам, студент-медик, провожал апатичным взглядом машину с красным крестом и вновь завешивал все зеркала в доме чёрной тканью. Все, кроме этого. Это почему-то не смог. Казалось, именно оно позволяет иногда вырваться из того тягучего желе, в которое превратилась его жизнь. — Я не разрешаю его выбрасывать.
С того дня прошло несколько лет. Жена ушла к владельцу строительной фирмы, бросив напоследок, что ремонт — это прощальный подарок человеку, никогда не ценившему её, не замечавшему все её старания и так и не сумевшему сделать её счастливой.
А он замечал. Но апатия, охватившая его ещё пятнадцать лет назад, не пропускала внутрь никакие эмоции и чувства. Он и женился как-то походя на самой активной девчонке их курса, успев только кивнуть на её то ли вопрос, то ли предложение. Словно со стороны смотря и на собственную свадьбу, и на жизнь, последовавшую за ней. Ирина будто толкала его в нужном ей направлении, а он не сопротивлялся.
Нужна научная статья? Хорошо. Едем в отпуск? Ладно. Договорилась о переводе на должность заведующего отделением в другой больнице? Ну что же, пускай. Записаться в спортзал, чтобы соответствовать? Можно. И так изо дня в день, словно по кругу.
Но уже давно никакой движущей силы в его жизни нет, хотя она не закончилась. Всё та же работа, тот же спортзал, словно по инерции.
Единственное, что изменилось, — зеркало. Рудольфу всё больше казалось, что он в нём не один. Чудилось, будто не только его собственное отражение смотрит на него, но и кто-то ещё наблюдает откуда-то из глубины.
Поэтому и стал он разговаривать с ним, как с кем-то живым, настоящим.
Скупые «привет» и «пока» не переросли во что-то большее. Но вот времени отнимали гораздо больше, чем раньше. Рудольф будто ждал, что ему ответят, жадно вглядываясь в зеркальную даль. Представляя, как может выглядеть его незримый молчаливый собеседник.
— У меня сегодня нет времени побыть с тобой. В больницу ординаторы должны прийти, так что мне пора. — Рудольф почти вышел, но вдруг запнулся. Что-то было не так. Сегодня не было того тёплого ощущения, что он не один. Сегодня зеркало было просто зеркалом. И от этого было не по себе. Но, взглянув на часы, он захлопнул дверь и помчался вниз по лестнице, понимая, что если снова зависнет, то обязательно опоздает, а делать этого именно сегодня никак нельзя.
***
— Ребята, вы даже не представляете, как вам повезло! — вещала секретарь главврача, ведя по коридору будущих врачей, направленных к ним в больницу для прохождения ординатуры. — Рудольф Максимович — один из лучших хирургов в нашей больнице. В свои тридцать пять он уже стал заведующим отделением. При этом он совершенно адекватный, спокойный и неконфликтный человек, готовый помочь и подсказать, если у кого-то возникнут сложности. — Ему, наверное, платят хорошо. Вот поэтому он и добренький. — Ванька Полозков в очередной раз решил изобразить из себя клоуна. Хотя по-хорошему ему и изображать ничего не нужно. При его внешности и склочном характере он вполне мог бы в цирке выступать, и даже на грим тратиться не пришлось бы. Апельсиново-рыжая шевелюра, нос картошкой, морда, усыпанная веснушками, и при этом очень выразительные карие глаза, словно от рождения подведённые чёрным карандашом по контуру, делали его заметным в любой толпе, даже при росте метр шестьдесят. К тому же этот воробей никому не позволял глумиться над своей внешностью и первым лез в драку, стоило кому-нибудь только намекнуть на то, что он мелкий. К удивлению многих «самцов», вниманием Ванечка обделён не был и даже разбил несколько женских сердец своим непостоянством. Поэтому такое выступление никого не удивило. А вот то, что за ним последовало, стало громом среди ясного неба. По рыжему затылку вдруг прилетел подзатыльник, а прозвучавшие вслед за этим слова окончательно добили окружающих: — Ещё раз услышу что-то подобное, тебя даже не найдут, — сказал спокойным уверенным голосом высокий черноволосый парень. Он был красив той недосягаемой красотой, какая бывает на отретушированных фотографиях известных моделей. Но у него всё было настоящее, только взгляд такой же холодный. Под этим взглядом рыжий вздрогнул и в непритворном ужасе воззрился на красавца. — Граф, прости. Я же пошутил, — залепетал, нервно теребя полу и так помятого халата. — Всех касается, — не обратив никакого внимания на начинающуюся истерику «воробья», тихо произнёс красавчик и перевёл взгляд на женщину, тоже почему-то смотревшую на него с благоговейным ужасом. — Продолжайте, пожалуйста. — Да, спасибо, м-м-м… — Давид. Давид Медина. — О! Необычная фамилия. — У меня испанские корни, — Давид улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой, и сердце ускорило ход не только у его однокурсниц, но даже у этой довольно взрослой женщины, повидавшей в жизни многое. — Ну что же, идёмте, я вам всё покажу. Она повела их из приёмного покоя, где встретила по распоряжению главврача, в сторону лифтов, чтобы сдать уже наконец-то в хирургию, куда их и направили для прохождения ординатуры. — Дава, а что это сейчас было внизу? Чего ты на Ваньку окрысился? — лучший друг Полозкова, а по совместительству второе после рыжего трепло на потоке, приобнял Давида за плечи, когда они уже шли по коридору хирургии. — Я вроде всё чётко сказал. Что именно ты не понял, Гриня? — Чего вдруг ты за местного заведующего рубашку на груди рвёшь? Он что, родственник твой? Или тебе доплачивает за удержание дисциплины в наших нестройных рядах? — Клал я на вашу дисциплину. А вот за заведующего я не рубашку, я любого порву. А вот зачем и почему, тебе знать совсем не обязательно. Я понятно объясняю? — Дава-а-а, друг! Вот не знал, что ты у нас голубых кровей, — хохотнул Гриня так, чтобы его услышали все присутствующие, но тут же выпучил глаза, схватился за горло, словно пытаясь разомкнуть чьи-то невидимые пальцы, вдруг сжавшие шею. — Ты многого обо мне не знаешь, друг, — тихо, почти беззвучно произнёс стоявший в двух шагах от Грини, хватающего воздух, как рыба, Давид. Его сжатая в кулак ладонь разжалась, а вместе с этим и с чужого горла исчезли удушающие объятия. — Надеюсь, мы поняли друг друга и повторять мне не придётся? Осевший на пол Гриня бешено закивал и стал отползать, полируя белым халатом пол. — Ребята, проходите, рассаживайтесь. Заведующий сейчас подойдёт и всё вам расскажет, — старшая медсестра распахнула дверь, запуская вчерашних студентов в просторное помещение. Они только начали переговариваться вполголоса, осматривая помещение с высокими потолками, пустыми стенами и строгими рядами стульев, когда дверь снова открылась. Разговоры мгновенно стихли. Он вошёл без предупреждения, словно вынырнул из другого мира, тихого, строгого и полного скрытой усталости. И Давид больше не смог отвести от него взгляд. Высокий, в идеально сидящем на широких плечах белом халате, он двигался без лишних жестов, точно и спокойно, будто всё вокруг подчинялось его ритму. На первый взгляд ему было около тридцати пяти. Тёмные волосы коротко подстрижены, но у висков обозначились первые нити седины, придавая облику сдержанную солидность. И даже шаг его был каким-то хирургически точным. Ни приветливости, ни холода, только спокойствие и внимательность, будто он уже знал каждого из них, ещё не задав ни одного вопроса. Глаза холодные, серые, изучающие. Как скальпель: точные, острые, не оставляющие лишнего. Этот взгляд будто оценивал их уже с порога, не из злости, а из привычки видеть суть, не обращая внимания на оболочку. Он просто кивнул, и этого оказалось достаточно, чтобы в комнате повисла тишина. Он не представился. Просто начал говорить низким ровным голосом — без лишних эмоций, но так, что хотелось слушать. Объяснял чётко, без запугиваний, без лишней мягкости. Как будто хотел дать им шанс, но не собирался тратить время на тех, кто его не оправдает. Давид чувствовал, как по комнате разливается лёгкое напряжение, почти благоговение. Не страх, скорее уважение, которое приходит само, без усилий. Этот человек не повышал голоса, не пытался понравиться. Он просто был. Такой, каким становится человек, потерявший опору, но не позволивший себе сломаться. Сильный, сухой, немного пустой внутри, как хорошо отточенный инструмент, который не должен чувствовать, а лишь работать безупречно. Но это всё видел только Давид. Остальные видели взрослого умного человека, на которого хотел бы походить каждый в его возрасте.***
Рудольф вошёл в комнату и сразу почувствовал то знакомое, что бывает каждый раз, когда новая группа ординаторов переступает порог их больницы: сдержанные голоса, напряжённые взгляды, лёгкое возбуждение и неуверенность, как у школьников перед первой контрольной. Новички. Они всегда одинаковые: кто-то старается выглядеть уверенно, кто-то — не привлекать к себе внимания. Молодые, чистые, не знающие ещё, сколько жизней ускользнёт у них под руками. Он провёл по ним взглядом. Быстро, привычно. Несколько лиц слились в одно общее выражение: ожидание, желание понравиться, лёгкий страх. И вдруг взгляд зацепился за что-то необычное. Парень стоял чуть в стороне. Но не заметить его было невозможно, хотя он и не стремился выделяться. Просто стоял. Высокий, с прямой спиной и безупречно ровной посадкой головы, словно вырос не в шуме общежитий и зачётов, а в доме с колоннами и фамильным гербом над дверью. С волосами цвета мокрого вороньего крыла, чуть волнистыми и аккуратно спускавшимися до плеч. Лицо почти скульптурное, с выразительными скулами и чётким подбородком. Красивый. Даже слишком, чтобы это сразу не бросилось в глаза. Та самая внешность, которую чаще видят на рекламных щитах или в глянце, а не под больничными лампами. В нём не чувствовалось юношеской неуверенности, присущей многим новичкам. Он стоял, как человек, привыкший к вниманию, но не ищущий его. Как тот, кто знает себе цену, но до сих пор не встретил того, кто может её заплатить. Рудольф заметил, что он, наверное, единственный, кто слушает всё, что говорит заведующий. Не делает вид, а именно слушает, всматриваясь, впитывая каждое слово. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Плечи прямые, руки сложены на уровне живота. На мгновенье Рудольфу показалось, что он издалека смотрит на своё собственное отражение в старом зеркале. Это ощущение чуть не выбило почву из-под ног, заставив на секунду замолчать и сглотнуть. Но быстро взяв себя в руки, продолжил с того места, на котором остановился.***
— Рудя-а-а-а, — в кабинет без стука влетел Мишка. Единственный друг, а по совместительству самый страшный зверь их больницы — патологоанатом Потапов Михаил Александрович. Из-за имени и фамилии кличка Медведь прицепилась к нему ещё со школы и, кажется, прочно срослась с характером. Правда, стоило на него взглянуть, и ожидание увидеть огромного мохнатого косолапого буяна разбивалось о средний рост и элегантность с осанкой, при которой даже некоторые высокие рядом с ним выглядели сгорбленными. Густые тёмные волосы с давно поселившейся в них сединой добавляли ему шарма. Аккуратная выверенная небритость смотрелась стильно. Но первое впечатление обманчиво. И желание потискать этого плюшевого очаровашку пропадало, стоило только господину Потапову открыть рот. Михаил не терпел глупости и церемоний. За его честность и нежелание держать своё мнение при себе его боялись почти все в больнице, начиная с санитарок и заканчивая главврачом. Серьга в ухе и татуировка, нагло выглядывающая из-под манжеты халата, дополняли картину. Эта татуировка не просто украшение. Это было что-то личное, не для чужих глаз. И тот, кто по глупости попробовал бы спросить об этом вслух, получил бы взгляд, от которого обычно у людей пересыхало в горле. Медведь? Да. Только не плюшевый. Настоящий. С острыми когтями, быстрыми реакциями и внутренним кодексом, нарушать который он не позволял даже себе. — Ну чего ты орёшь? У меня и без тебя голова раскалывается, — Рудольф Михаила Александровича не боялся. Он, да ещё старшая медсестра его отделения позволяли себе открыто выражать недовольство поведением «косолапого» смутьяна. Только им разрешались подобные вольности. Только их он любил и прощал, как самых родных людей, знакомых с ним с детства. — Чего это она? — Миша обошёл стол заведующего, встал у него за спиной и положил руки ему на голову, осторожно массируя в одних ему понятных точках. Как ни странно, иногда это помогало. — Ко мне сегодня толпу будущих коллег привели. Пришлось наставлять и объяснять. — А они орали и шумели, как всегда? — Ты знаешь, нет. Они прижимались к стенам и перепуганно косились друг на друга. Словно их не в моё отделение привели, а к твоим пациентам прикрепили. — Хм…. Кстати, о птичках. Я же как раз по поводу твоего пополнения и пришёл. Вот зачем тебе так много? Дай одного, а? — Мишка, не юли. Тебе любого или ты за кем-то конкретным пожаловал? — Ничего от тебя не скроешь, да? — Говори уже. — Мелкий рыжик с громким голосом. Иван Полозков. — Надо же. Даже имя узнал? Чем тебе мальчик не угодил, что ты решил его загнать в царство Аида? — Отвлекался от препарирования лягушек и спорил с лектором. — Препарирования лягушек? Это сколько же лет прошло? Миш, что же он такого сказал, что ты до сих пор простить ему не можешь? — Почему не могу? Могу. И простил. Но пацан так сильно похож на меня самого в юности, что очень хочется… — Чего тебе там уже хочется? Или кого? — третий член их школьной банды на удивление неслышно вошла в кабинет Рудольфа. Маринка, Маруся, Марина Ивановна — старшая медсестра в хирургии. Рудольф перетащил её к себе ещё пару лет назад, когда её предшественница выходила на пенсию. Маринка врывалась в любую компанию так же легко, как в ординаторскую на пятиминутке, с ослепительной улыбкой и неизменной шуткой наготове. Среднего роста, ладная и живая, она всегда казалась на несколько лет моложе своих ровесников. В её глазах почти всегда плясали смешинки, и только тот, кто знал Марину достаточно давно, мог заметить в глубине этого веселья твёрдую сталь. Весёлая, острая на язык, она умудрялась троллить даже Потапова и, главное, оставаться при этом живой и невредимой. Михаил ворчал, рычал, косился, но терпел, что само по себе было сродни подвигу. — Потапыч, ты опять кого-то закопал и тебе нужна новая жертва? — весело бросила Марина, подходя к столу Рудольфа с кипой историй болезней в руках. Михаил смерил её тяжёлым взглядом из-под бровей, но промолчал. Марина только хмыкнула и шлёпнула бумаги на стол прямо перед ним. — Для тебя, мрачный принц, свежая партия! Наслаждайся. — Спасибо, солнце, — буркнул Михаил, не поднимая глаз. — Всегда пожалуйста, Мишутка, — с самой невинной улыбкой добавила Марина и, подмигнув Рудику, выскользнула за дверь, оставив за собой лёгкий шлейф мятного парфюма и ощущение полного разгрома. Рудольф лишь покачал головой, едва сдерживая улыбку. С Мариной спорить было бессмысленно. Даже Михаил это понял лет так -дцать назад. — Вот чуть всё настроение не испортила, зараза, — буркнул Мишка. — Так что? Отдашь мне мальчика? — Отдам. Но с условием. — Так и знал, что в глубине души ты корыстный. Ну, говори уже, чего хочешь, мой господин! — Мальчика отдам, если он сам этого захочет. И ровно до тех пор, пока не попросится обратно. А Маринка проследит. Андестенд? — Злой ты. Не любишь ты меня. Ладно. Пойду уговаривать. А то твой Цербер ещё голову откусит за ваши сокровища, — Мишка, подхватив оставленные для него Мариной документы, плотно прикрыл за собой дверь, оставляя Рудольфа наедине с его отчётами и мыслями.***
Эта группа ординаторов была странной. Со слов персонала, они были не лучше и не хуже всех предыдущих. С такими же заскоками, шутками и прочим. Но сам Рудольф, сколько ни старался, видел перед собой странных молодых людей, почему-то боящихся в его присутствии произнести лишнее слово. Это совершенно выбивалось из его привычной до этого жизни и в какой-то степени мешало нормально работать. А как можно нормально работать, если присутствующий с тобой на операции ординатор при любом твоём обращении к нему вздрагивает, роняет инструменты и бледнеет от ужаса? — Марина Ивановна, зайди ко мне, — набрал он после очередного полуобморочного создания в операционной свою правую руку. — Маруся, скажи, пожалуйста, что не так с нашими подопечными? — спросил он, стоило подруге переступить порог. — А что с ними не так? Вроде обычные парни и девчонки. — Тогда что со мной не так? — В смысле? — Почему при виде меня у этих обычных трясутся руки и зашкаливает пульс? — Ух ты! — подруга забралась на диван с ногами и пристроила на коленях вазочку с конфетами. — И давно? — Да вообще-то с первого дня. Поставь конфеты. Ты уже половину затоптала. Слипнется же. — Же не слипнется. Но вкусно до чёртиков. Ты где такие берёшь? — Я думал, ты приносишь, — Рудольф в недоумении переводил взгляд с вазочки на подругу, державшую её. — Рудя, я столько пока не зарабатываю. И мужа-олигарха у меня, к сожалению, нет. Да и не продаются они в наших сетевых магазинах. Это кто же так на тебя запал, что даже о твоей слабости умудрился разузнать? О том, что ты любишь только эти конфеты, по-моему, даже твоя бывшая не в курсе была. И главное, даже не взятка, потому как даритель неизвестен. Неизвестен же? — Неизвестен. Но ты не уходи от темы. Что не так со мной? — Да всё с тобой так. Две руки, две ноги, одна башка. Хвост, если и есть, то его не видно. Честно, Рудь, ну не обращала я внимания на то, как наших подопечных штырит в твоём присутствии. Обещаю исправиться и доложить, — Марина приложила ладонь к голове и подскочила с дивана, отставив конфетницу. — С кем я связался? Взрослая образованная женщина, а ведёшь себя как ученица ПТУ. — Но-но! Женщина сама решает, сколько ей лет и где у неё талия, — она чмокнула Рудольфа в щёку и умчалась, скрываемая белой больничной дверью. А он сидел и просто смотрел ей вслед, пока тихий стук и вновь открывшаяся дверь с молоденькой медсестрой за ней не напомнили, что сегодня у него назначена операция. — Юля, я уже иду, иду, — Рудольф быстрым шагом дошёл до предоперационной и закрыл за собой дверь, тут же натыкаясь взглядом на парня, ополаскивавшего руки под струёй воды. Это был тот самый выбивающийся из общей массы человек, за которого зацепился взгляд Рудольфа при первой встрече с ординаторами. В груди что-то дрогнуло, когда их глаза встретились. Он сглотнул и сказал чуть более резко, чем хотел: — Если вы собираетесь падать в обморок, ронять инструменты и заниматься прочими глупостями, прошу немедленно покинуть это помещение. — Что дало вам повод подозревать, что я склонен к такому поведению? — парень насмешливо выгнул бровь, в два шага подходя к Рудольфу почти вплотную и тут же, словно одумавшись, делая шаг назад. — Рудольф Максимович, давайте обсудим моё поведение по окончании операции, — примирительно сказал парень и первым вошёл в операционную. К удивлению Рудольфа, в этот раз ему не пришлось дёргаться и вздрагивать от звона летящих на пол зажимов и скальпелей. Парень, на которого он время от времени поглядывал, был уверен, собран и достаточно компетентен. Рудольфу почти не приходилось ничего произносить, чтобы получить то, что ему было необходимо именно в это мгновение. В какой-то момент, когда их взгляды в очередной раз встретились и Рудольфу показалось, что его омыло тёплой океанской волной, всё вокруг словно изменилось. Такого спокойствия и уверенности во время операции он не ощущал уже очень давно, а тем более с тех пор, как на операциях присутствовал кто-нибудь из ординаторов. — Всем спасибо, — Рудольф толкнул дверь, выбрасывая перчатки и халат и выходя из операционной. Он чувствовал, как спину прожигает насмешливый взгляд, и старался не сорваться в постыдное бегство. Показалось, что когда он уже достиг своего кабинета, где-то рядом прозвучало тихое: «Я всё равно тебя поймаю». Но коридор был абсолютно пуст. Закрывшись в кабинете и помассировав виски, Рудольф погрузился в заполнение очередных бланков. Когда он засобирался домой, город уже погрузился во тьму. Рудольфу не хотелось видеть людей, и он, подхватив ставший к концу дня вдруг невозможно тяжёлым рюкзак, тихо пошёл вниз по улице. От родной больницы до дома было всего около часа пешком, и он иногда позволял себе никуда не спешить.***
— Привет. — Сняв обувь, Рудольф по привычке взглянул в зеркало. Оно, как все последние дни, было безжизненным и мрачным. — Даже тебе я больше не нужен, да? — горькая улыбка сама расползалась на губах, отдаваясь странным жжением в районе груди. — Нужен. Именно мне нужен, — вдруг прозвучало в темноте коридора, когда Рудольф почти вошёл в санузел, чтобы смыть с себя этот день. — Кто здесь? — спросил настороженно, оглянувшись и никого не увидев. — А с кем ты здороваешься и прощаешься последние годы? — ехидно поинтересовались в ответ. — Я сошёл с ума? — Рудольф устало привалился к косяку, не рискуя посмотреть в зеркало, от которого и шёл этот странный голос. — Неа. — Но зеркала же не разговаривают? — Зеркала? Ах, зеркала. Нет, они точно не разговаривают. — А ты тогда кто? — Уверен, что готов к знакомству? — Нет. Но это, наверное, лучше, чем сойти с ума. — Определённо лучше. Так что? Будем знакомиться? — И что для этого нужно сделать? — Рудольф понимал, что это какой-то сюр. Что так не бывает. Что, возможно, по дороге домой его сбила машина и он валяется в коме. А всё это бред. Но всё же хотел увидеть незримого собеседника, голос которого отчего-то казался знакомым. — Тебе? Тебе ничего не нужно делать. Просто захотеть меня увидеть в своём доме. — Я хочу. Наверное, — неуверенно проговорил Рудольф. — Не могу больше терпеть! Показываюсь! — фразой из старого мультика хохотнуло зеркало, и пространство возле него подёрнулось дымкой. — Добрый вечер, Рудольф Максимович. — Парня, уже через секунду стоявшего напротив него в знакомом до каждой трещинки коридоре, всего несколько часов назад он видел рядом с собой в операционной. И именно это выбивало почву из-под ног гораздо сильнее, чем осознание того, что он появился из зеркала. — Добрый день, э-э-э… — Давид Медина к вашим услугам, — парень отвесил поясной поклон, заставляя Рудольфа покраснеть. — Да, да, Давид. Проходите. Хотите чаю? — засуетился Рудольф, закрывая дверь в ванную и разворачиваясь в сторону кухни. Он уже почти сделал шаг, удивляясь собственной реакции на всю ситуацию в целом и на этого парня в частности, но был остановлен горячими ладонями, опустившимися на плечи. — Не суетись, — тихий голос коснулся уха горячим воздухом, чтобы опуститься вниз и скрутиться в паху тугим узлом. — Что вы делаете? — А чего бы тебе хотелось? И прекращай мне выкать. В кровати это не очень удобно, — снова этот странный шёпот, поднимающий все волоски на теле Рудольфа. — Давид, видимо, вы что-то не так поняли, я… — Рудольф не успел закончить. Его вдруг резко развернули, и губами завладел чужой жаркий рот. И в этот момент он забыл, как дышать. Забыл, кто он. Забыл всё, что было в его жизни до этого момента. Значение имел только этот парень. Его руки, скользившие по телу Рудольфа с необъяснимой нежностью. Его губы, завладевшие ртом. Его глаза, манившие, словно омут. Его дыхание, смешавшееся с собственным. — Пойдём, — его вдруг выпустили из объятий и за руку повлекли вглубь квартиры. Рудольф шёл, впервые не ориентируясь в знакомых с детства стенах. Как он оказался сидящим на коленях Давида, он тоже не понял. Только краем глаза отметил обивку любимого кресла. Он растворился в новом поцелуе, сплетая свой язык с чужим в странном горячем танце, дарившем неизвестные ему раньше ощущения. Растворился в совершенно незнакомом человеке, в один миг ставшем жизненно необходимым. В какой-то момент Рудольф зажмурился, боясь, что это всё-таки сон или бред. Даже когда его губы выпустили из плена, он не посмел открыть глаза. — Посмотри на меня, — чужие слова звучали как просьба, но в голосе была такая сила, что Рудольф вздрогнул, но так и не разомкнул веки. — Пожалуйста! Хочу видеть твои глаза. — Рудольф смог только отрицательно качнуть головой. — Хорошо. Слушай, — его крепко прижали к груди, а чужая рука с нежностью стала гладить его, как маленького, по волосам. — Я не призрак, не бред, не психическое расстройство. Я, как и ты, из плоти и крови. Я, как и ты, испытываю чувство голода, имею потребность во сне, хочу быть любимым. Я не исчезну, если ты откроешь глаза. И даже когда ты проснёшься завтра утром, я тоже не исчезну, а продолжу тебя обнимать. — После этих слов Рудольф распахнул глаза и в неверии посмотрел на парня. — Почему? — Потому что я твой. — Мой? Мой кто? — Сам реши. Я могу быть кем угодно, лишь бы быть рядом. Хочешь, буду другом? Любовником? Мужем? Демоном? Ангелом? Братом? — Братом не нужно, — Рудольф смутился, но взгляд не отвёл. — То есть то, что я могу быть демоном, удивления не вызывает? — Я, конечно, не совсем в теме, но даже я могу сложить два и два и понять, что обычные люди из зеркала в чужой квартире не появляются, — Рудольф от волнения заёрзал, но вновь был прижат к чужому телу. — И тебе не страшно? — этот вопрос заставил задуматься и на какое-то время выпасть из окружающей действительности. — Ты знаешь, почему-то не страшно. Я хочу. Хочу, чтобы ты был моим, — Рудольф осторожно коснулся пальцами чужого лица, не заметив, как сам перешёл на «ты». Он заметил лишь вспышку в глазах напротив — всепоглощающее пламя, рождённое словами. Чужие руки легко подняли и слишком быстро для обычного человека переместили их в спальню. Спина вдавилась в матрас, и из горла вырвался хрип, когда Давид накрыл его собой, не сдерживаясь, обжигая поцелуем, полным жажды и силы. Когда горячие губы скользнули к шее, играя языком с чувствительной кожей, Рудольф застонал, зажмурившись от лавины эмоций, накрывших с головой. Каждый поцелуй, каждое покусывание будто оставляли искры, поджигая его изнутри. Разум терял нити контроля, глаза сжались так плотно, словно он боялся, что стоит их открыть, и всё растворится. Пальцы Давида пробрались под рубашку, и тело Рудольфа затрепетало от ощущений. Он снова вскрикнул, когда чужие ладони добрались до сосков, медленно обвели их по кругу и легонько пощипали, заставив сердце колотиться с безумной силой. Лицо Рудольфа пылало, дыхание стало прерывистым, а в паху натянулось до боли. Он попытался оттолкнуть Давида, положив ладонь на грудь, но тот не сдвинулся ни на сантиметр. Слова застряли где-то в горле, и лишь неловкий стон сорвался с губ, когда Давид, демонически ухмыльнувшись, накрыл сосок губами. Тело Рудольфа изогнулось, бёдра сами собой потянулись вверх в поиске трения. Он чувствовал, какой большой Давид внизу, и это сводило с ума. Вспыхнувший взгляд чёрных глаз, полных желания, прожигал насквозь, и Рудольф сам едва не загорелся в ответ. Всё, что делал Давид, вызывало в его теле дрожь, похожую на предгрозовое напряжение. Когда Давид прижал его запястья к матрасу, запретив прятаться, и прижался возбуждённой плотью к уже набухшему члену Рудольфа, тот беззвучно застонал, изнемогая. Мускулистое бедро втиснулось между ног, колено упёрлось в пах и начало неумолимо тереться, сводя его с ума. — Да-а-а-вид… — голос дрожал, и он не мог произнести больше ни слова, медленно растворяясь в ощущениях. Тело изгибалось в экстазе, бёдра сами поднимались, стремясь к большему. Он задыхался, чувствовал, как низ живота пульсирует от предвкушения и жара. Когда рука Давида скользнула в брюки и коснулась кожи, пальцы на ногах Рудольфа рефлекторно подогнулись. Давид облизал губы и большим пальцем провёл по влажной головке. Эти лёгкие, нарочито ленивые прикосновения сводили с ума, а удовольствие пронизывало каждую клеточку. — Ты такой горячий… — прошептал Давид, нежно прикусив мочку уха. А когда его рука обхватила член и начала двигаться вверх-вниз, ноги Рудольфа задрожали, из груди вырвался стон. Всего одно мгновение, и с искусанных губ слетел протяжный крик, а семя Рудольфа выплеснулось в ладонь Давида. Рудольф ещё долго лежал, уткнувшись лицом в плечо Давида, не в силах пошевелиться. Сердце стучало где-то в горле, дыхание сбивалось, а тело будто плыло в невесомости. Тепло Давида окутывало, как мягкое одеяло, защищая от мыслей и реальности. Давид не спешил отстраняться. Он склонился над ним, нежно поцеловал в висок, поглаживая по спине кончиками пальцев. — Ты в порядке? — прошептал он, голос был удивительно нежным, чуть хриплым от эмоций. Рудольф только кивнул, не открывая глаз. Он ещё со школьных времён ненавидел, когда его имя сокращали до «Рудик», но Давиду готов был позволить даже это. Но вдруг услышал совсем другое. То, что бархатисто прокатилось от макушки до пяток, поднимая в душе жгучую волну благодарности: — Дольф, ты голодный? — Рудольф смог только снова кивнуть, утыкаясь в чужое плечо. — Тогда… — Давид коснулся губами его лба, — иди в ванную. Отдохни. Вода расслабит. А я приготовлю что-нибудь вкусное. — А ты?.. — Лицо Рудольфа залила краска. Он не знал, как спросить, что же будет делать Давид со своим возбуждением, которое ещё несколько минут назад так явно упиралось в Рудольфа. — А я большой мальчик. Я подожду, — Давид улыбнулся и многообещающе поиграл бровями. Рудольф приоткрыл глаза, слабо улыбнулся и протянул руку, сжав пальцы Давида. — Ты останешься? — спросил почти шёпотом, голос дрожал не от сомнений, а от какой-то хрупкой неосознанной надежды. — Конечно, — сказал Давид просто. И в его голосе не было ни тени колебаний. Он встал, потянулся, затем помог Рудольфу сесть и снова легко поцеловал его в лоб. — Иди, я всё найду. Обещаю ничего не поджечь. — Рудольф усмехнулся, чувствуя, как тепло поднимается в груди. Он направился в ванную, оставляя за собой запах кожи, возбуждения и чего-то нового, ещё не озвученного.***
Вода мягко обнимала тело, смывая усталость. Он откинул голову на край ванны, полуприкрыв глаза. Сердце всё ещё отдавало слабой приятной пульсацией, но вместо напряжения в груди расцвела тихая тёплая тишина. Тело покалывало от переполнявших ощущений, и всё вокруг казалось чуть нереальным, как будто он очутился внутри сна, где всё возможно. Рудольф водил по расслабленному телу руками, растирая по коже любимый гель для душа, в то же время словно собирая на пальцы следы прикосновений Давида. Едва заметные, но ощутимые до дрожи. Он провёл пальцами по ключице, как будто хотел сохранить это воспоминание, и слабо улыбнулся. Его впервые так жадно, так жадно и в то же время нежно желали. С закрытыми глазами Рудольф прислушался к звукам из-за двери. Там гремела посуда, что-то шипело на плите, а потом прозвучало громкое «чёрт!» и лёгкий смех. Давид. Такой чужой и незнакомый, но уже до боли родной. Такой резкий, сильный, а сейчас хлопочущий на его кухне, в его доме, будто это самое естественное в мире. Это какое-то помешательство или колдовство. Но ему всё равно. Ему всё нравится. Он хочет, чтобы это никогда не закончилось. И плевать ему, что он не гей. Плевать на то, что скажут люди. Плевать на то, откуда взялся Давид, если рядом с ним он чувствует себя живым. Рудольф выдохнул, погружаясь глубже в воду, будто хотел раствориться в этом тепле. Всё было как-то по-домашнему, по-настоящему. Без спешки, без фальши. Вот он, а там, за дверью, человек, который вошёл в его жизнь с таким огнём, что теперь в груди всё пылало. И не только в груди. Он прижал мокрые ладони к лицу, позволив себе на несколько мгновений слабость и одновременно безмерное счастье. — Дольф, — донёсся голос Давида из-за двери, тёплый, чуть обеспокоенный. — Ты там не утонул случайно? — Только если в тебе, — с нежной усмешкой ответил он и услышал, как за дверью тихо рассмеялись. Это был смех того, кто остаётся. Рудольф быстро вытерся и потянулся к халату, когда в квартире стало подозрительно тихо. Выйдя в коридор, снова прислушался и прошёл на кухню. На плите в кастрюльке что-то ещё булькало, на столе красовались аккуратно порезанные овощи и хлеб. Посуда вымыта и расставлена на свои места. Давида нигде не было. «Как пробьёт двенадцать раз, всё исчезает в тот же час», — Рудольф подошёл к кухонному окну и прислонился лбом к стеклу, вглядываясь в темноту с той стороны. В голове было пусто, на душе тоскливо. — Ты почему босиком? — вдруг раздалось из-за спины. — Полы вообще-то холодные, а ты только после ванной. Заболеть хочешь? — Можно подогрев включить, — на автомате ответил Рудольф, но тут же дёрнулся, разворачиваясь. — Ты! Ты где был? — он с трудом сдерживался, чтобы не закричать на улыбающегося в дверях парня. — Домой заскочил, чтобы вещи взять. Не могу я в одном и том же два дня ходить. А ещё вот, — Давид с какой-то гордостью продемонстрировал Рудольфу руку с зажатым в ней горлышком бутылки. — Это вино прекрасно подойдёт к мясу. Дольф, ну ты чего? Ты что, подумал, что я ушёл? — Рудольф смог только кивнуть, опуская взгляд. — Ну и зря. Я же сказал, что остаюсь. А я не вру. Не тебе, — он потянул Рудольфа за пояс халата и крепко обнял, вжимая в себя. — Я слишком долго тебя ждал, чтобы отпустить, — добавил едва слышно куда-то в макушку. Только теперь Рудольф осознал, что у них колоссальная разница как в росте, так и в габаритах. Он не был низким или хрупким, но на фоне этого человека сам себе казался маленьким и невзрачным. — Почему ты меня ждал? — Потому что сначала я был маленьким, а потом ты был женат. А потом я не мог найти повод показаться тебе на глаза. Поэтому оставалось только подглядывать. Но давай мы поговорим об этом, когда ты поешь. Хорошо? — Рудольф уже по привычке кивнул и был тут же усажен за стол. А ещё через пару минут перед ним стояла тарелка с аппетитными кусками тушёного мяса и бокал вина. Когда с едой было покончено, а глаза Рудольфа начали слипаться и от усталости, и от эмоциональности прошедшего дня, Давид легко подхватил его на руки и понёс в спальню, где, развязав пояс и сняв халат, уложил его в постель и осторожно прикрыл одеялом, укладываясь рядом. — Ты не уйдёшь? — Спи. Утро у Рудольфа началось с улыбки. С той самой улыбки, о существовании которой он даже не подозревал до тех пор, пока не почувствовал, как лба коснулись чужие губы. — М-м-м… — Уже утро, — Давид говорил не отнимая губ от его виска, и это отзывалось странной истомой во всём теле Рудольфа. — Но ты ещё поваляйся, а я пока организую нам завтрак. Знаю же, что потом ты влезешь в свои бумажки и обо всём забудешь, — Давид коснулся губами уголка рта и тут же поднялся, оставляя Рудольфа зарываться в подушку. — Если это сон, то пусть он никогда не заканчивается. — Это не сон, — раздалось из коридора, и щёки Рудольфа покрылись румянцем. — Веду себя как ребёнок, — он накрыл голову подушкой и счастливо рассмеялся. — Дольф, иди завтракать, — раздалось из кухни, когда он уже умылся и надевал рубашку. — И что это у тебя? — Давид заглянул в комнату, чтобы тут же с возмущением воззриться на одевающегося Рудольфа. — А что не так? — А всё не так, — он подошёл и начал расстёгивать то, что только что было застёгнуто. — Вот зачем ты одеваешься как дед? — Почему как дед? — А потому! Все эти твои рубашки и галстуки хороши на симпозиумах, а на работе ты всё равно переоденешься. Так зачем ты над собой издеваешься? — Я не издеваюсь. Я привык. — Мне долго придётся вытаскивать тебя из глупых привычек твоей бывшей, да? — Откуда ты… — Оттуда, — пока они переговаривались, Давид умудрился стащить с Рудольфа и рубашку, и брюки. После чего вытащил из недр шкафа чёрные потёртые джинсы и джемпер василькового цвета с V-образным вырезом. — Это не моё, — отшатнулся Рудольф. — Твоё. Уже твоё. Я купил для тебя. — Когда? — Купил давно. А принёс вчера вместе со своими вещами, — Давид разгладил несуществующие складки на груди и подтолкнул к зеркалу. — Я знал, что тебе пойдёт. С твоим пальто будет прекрасно смотреться. — Да, но… — Никаких но. Если ты о туфлях, то кроссовки у тебя теперь тоже есть. А сейчас марш на кухню. Рудольфу было вкусно. Хотя что может быть вкусного в обычной яичнице с колбасой? Рудольф знал. За то выражение, которое он видел в глазах напротив, он готов был есть даже чёрствый хлеб с водой, и ему было бы вкусно. — Мой отец — инкуб, — вдруг произнёс Давид, когда с завтраком было покончено и он мыл посуду, не доверив это благородное дело посудомойке. — Я знаю, что это прозвучит как бред, но очень многое из того, что считают сказками, существует на самом деле. Но он неправильный инкуб. Оказалось, что при всей своей демонической сущности и порочности он инкуб-однолюб. Встретив мою маму, отец не желал больше ни одну женщину. Он любит её по-настоящему, а она любит его. От этой любви родился я и две мои сестры. Девчонки родились обычными. А вот мне не повезло, и я унаследовал демоническую сущность отца. Я не инкуб, но и не человек. — Рудольф слушал, затаив дыхание. И Давид, не поворачиваясь, продолжил: — Я камбион — гибрид, в котором сочетаются человеческая душа и демоническое начало. В теории я не должен сильно отличаться от отца, просто должен быть чуть слабее. Но проверить это у меня не было никакой возможности. Оказалось, что не только в теории, но и на практике я от отца не отличаюсь, потому что я тоже однолюб. Я влюбился, когда мне было всего десять. Влюбился в молодого доктора с добрыми глазами, который вёз меня на скорой после того, как я сломал ногу, упав с велосипеда. А потом приходил навещать меня в больнице и угощал конфетами. Меня можно было не лечить, всё зажило бы само собой. Но, встретившись взглядом с серыми добрыми глазами, я умолял отца разрешить мне поехать в больницу. Отец заплатил кому-то, чтобы нам дали твой домашний адрес. А может, и не платил, а просто пустил в ход свою силу. Но уже вскоре после выписки из больницы я мог смотреть на тебя через это зеркало. Сначала ты меня не замечал. Но потом мне стало казаться, что ты тоже меня чувствуешь, — Давид замолчал, выключив воду, но так и не решился повернуться, когда почувствовал, как его обвивают чужие руки. — И чего ты боишься, демон? — прозвучало тихо, но насмешливо. Рудольф сам удивлялся, что может вот так с кем-то разговаривать, но всё-таки это был он. — Ты же не подумал, что я могу от тебя отказаться только потому, что у тебя, возможно, есть рога и хвост? — Нет, но… Какие рога? Какой хвост? — от возмущения Давид забыл все свои страхи и резко развернулся, чуть не уронив Рудольфа. — Не знаю. Какие-нибудь. А что, нету? Жаль, конечно, но я постараюсь это пережить. — Издеваешься? Смеёшься? — в глазах Давида зажглось пламя. — Дэв, мы на работу опоздаем, а мне нельзя. Ещё такси вызвать нужно. — Не нужно тебе никакое такси. Я сам тебя отвезу. Подожди, как ты меня назвал? — А скажи, ты всегда так притормаживаешь или только рядом со мной? — Рудольф почти никогда и ни с кем так не разговаривал, только с Маринкой и Мишкой, которых он знал уже страшно вспомнить сколько лет. Но близость этого парня открывала в нём какие-то скрытые раньше особенности личности. — Мы продолжим этот разговор вечером, — Давид притянул к себе мужчину, нежно касаясь губ, чтобы тут же отпустить, боясь собственных желаний.***
— Рудя-а-а-а, я знаю, что не так с нашими ординаторами, — в конце рабочего дня Маринка вихрем пронеслась по кабинету и снова залезла на диван с ногами, подтянув конфетницу поближе. — Оказывается, твоих будущих коллег просто запугали. Некто по кличке Граф, а по имени Давид угрожал им зверской расправой, если они будут тебя огорчать. Этот благородный молодой человек показал что-то такое, что они боятся глаза на тебя поднять, страшась демонических — прошу заметить, это не мои слова — сил, которыми он способен убивать на расстоянии. — Даже так? — Рудольф насмешливо посмотрел на подругу, разворачивающую уже третий фантик. — Представляешь, какой бардак творится сейчас в умах молодёжи. Демона они видели, пф-ф-ф. Ты, кстати, с этим Давидом встречался? Что скажешь? Демон? — Насчёт демона ничего сказать не могу, а вот работать с ним вполне комфортно. Он как раз вчера мне ассистировал. Поэтому впредь прошу других ординаторов ко мне не ставить. — Да-а-а? Ну ладно, придумаем что-нибудь. Как думаешь, конфеты тоже он? — Думаю, да. — И что делать будешь? — Ну… — Рудольф замялся, не зная, стоит ли посвящать подругу в подробности новых особенностей своей личной жизни. Но Маринке, похоже, этого и не требовалось. Она сама всё поняла, а чего не поняла, о том догадалась. — Ой, ладно! Совет да любовь, как говорится. Но ты уж будь с мальчиком помягче. А то знаю я тебя. От такой буки даже демон сбежит. — Я не сбегу, — вдруг раздалось от двери. — Ух ты! — Маринка подпрыгнула и непроизвольно закрылась вазочкой с конфетами от неслышно вошедшего посетителя. Правда, испуг её длился недолго. — Так ты, стало быть, тот самый Давид и есть? Ну что же, Давид, передаю моего найлепшего друга в твои сильные уверенные руки. Но сразу хочу предупредить, что если что… — и она потрясла своим маленьким кулачком перед носом Давида. — Никаких «если что» не будет. — Вот и хорошо. Но это, конфеты можешь продолжать таскать. Уж очень они у вас замечательные. — Ну и зачем ты их пугал? — когда за подругой закрылась дверь, спросил Рудольф, подперев лицо ладонями и нежно глядя на такого красивого парня в белом халате. — Ну, припугнул разок, чтобы нервы тебе своей тупостью не трепали, — Давид присел с другой стороны стола и с теплотой посмотрел на него. — Пойдём домой, а? Оказывается, это так приятно — приходить домой с кем-то. С кем-то, кого не хочется выпускать из поля зрения ни на секунду. С кем-то, кто за один день стал дороже всех на свете. С кем-то, мысли о ком заставляют щёки заливаться краской. С кем-то, с кем хочется познать неизведанное и попробовать обычное. — Что-то случилось? — Рудольф обвил талию Давида, с отсутствующим видом смотревшего в окно. Час назад его вновь довели до оргазма руками и губами и отправили отмокать в ванну. Лёжа в тёплой воде, Рудольф пришёл к выводу, что ласки Давида, безусловно, приятны и ему всё нравится, но этого мало. Он хочет не только получать удовольствие, но и дарить его Давиду. Хочет увидеть, как взгляд этого демона затуманится от страсти. Как приближающийся оргазм выгнет его. Хочет подарить всю нерастраченную нежность, которая, как оказалось, скопилась за годы в его душе. — Ты можешь мне всё рассказать. Я постараюсь понять, обещаю. — Ты о чём? — Давид освободился из его захвата и попытался отвести взгляд. Но Рудольф не дал ему такой возможности, перехватывая за подбородок. — Тебя что-то мучает. Я вижу. Не отрицай. При этом не позволяешь мне даже прикасаться к тебе так же, как ты трогаешь меня, — Рудольф испытующе заглянул в глаза Давиду, словно пытаясь в них прочитать ответ на все вопросы, роящиеся в голове. — Я чувствую твоё возбуждение. Ощущаю твой жар. Но ты не позволяешь мне познать всю силу твоей страсти. Почему? Что не так? Скажи мне. — До-о-ольф, — Давид в отчаянье застонал, зарываясь руками в волосы. — Я демон. Понимаешь? Самый настоящий демон. Я не знаю, как могу повести себя и какую боль тебе причинить, если отпущу себя. Не знаю, смогу ли остановиться, если позволю себе страсть. Я не хочу сделать тебе больно. Не хочу тебе навредить. Понимаешь? — Послушай, — Рудольф обхватил лицо Давида ладонями, притягивая к себе. — Ты же сказал, что твой отец тоже демон. Демон ещё более сильный, чем ты, правильно? — Дождавшись, когда Давид кивнёт, Рудольф продолжил: — При этом он совершенно не причинил вреда твоей маме, если в итоге на свет появился ты и твои сёстры. Так чего ты боишься? В крайнем случае, ты же врач. Сам сломаешь, сам и отремонтируешь, — Рудольф перехватил ладонь Давида, которой тот гладил его по волосам, и несильно прикусил указательный палец, тут же вбирая его в рот и обводя фалангу языком. Чтобы наблюдать, как стремительно расползается темнота зрачка напротив, закрывая собой почти всю радужку и превращаясь в бездну. Его личную бездну. — Ты сам во всём виноват, — услышал Рудольф низкий гортанный голос за секунду до того, как его смело ураганом по имени Давид. Подхватив Рудольфа на руки, чтобы тут же уложить его на кровать, Давид опустился рядом, проводя пальцами по коже, виднеющейся в вырезе халата, и распуская его пояс. Чтобы тут же гулко сглотнуть, уставившись на гладкий шелковистый член Рудольфа. Демон нагнулся и припал к губам Рудольфа. Этот поцелуй был страстным и всепоглощающим. Он сносил все границы и барьеры. Рудольф, словно очнувшись, сам начал изучать чужое тело, касаясь пальцами везде, куда мог дотянуться, попутно освобождая Давида от мешающей одежды. И когда его рука дошла до того места, где под плавками ощущалось чужое возбуждение, в душе шевельнулось беспокойство. — Я был в душе. Сходил к себе, пока тебя не было, — неверно истолковав его замешательство, шепнул Давид куда-то в район ключицы, заскользив губами по обнажённой коже. Рудольф в ответ лишь едва заметно улыбнулся, продолжая касаться парня везде. Член Давида был намного больше, чем у самого Рудольфа, но почему-то он был уверен, что если ему и будет больно, то это всё равно его не остановит. Извернувшись, Рудольф уронил Давида спиной на подушки, чтобы тут же сесть ему на бёдра. Он вглядывался в черноту глаз, медленно склоняясь к шее демона и осторожно касаясь её языком. — Не шевелись! — приказал Рудольф попытавшемуся вновь перехватить инициативу Давиду. — Руки за голову! — Он ловил неизвестный раньше кайф, наблюдая за тем, как явно более сильный мужчина беспрекословно подчиняется, цепляясь пальцами за резное изголовье. Давид млел от прикосновений, но когда почувствовал горячий язык на своей плоти, удивление заставило резко вскинуть голову, чтобы задохнуться от похоти, плескавшейся в чужом жадном взгляде. Совершенно демонической похоти в глазах человека. Он заворожённо наблюдал, как язык Рудольфа обводит головку и как та скрывается в глубине горячего рта. Рудольф лизал и посасывал, а Давид стонал всё громче. Жар опалил его тело, дикий огонь бушевал в паху, и Давид зажмурился. Но распахнул глаза в изумлении, почувствовав, как его члена, выпущенного из плена влажных губ, коснулись длинные пальцы, распределяя по нему чуть прохладную смазку. Долго раздумывать Рудольф ему не позволил. Приподнявшись, он медленно стал насаживаться на подрагивающий от нетерпения крупный орган, перевитый тёмным узором вен. — Ты что творишь? — Давид попытался поддержать и остановить Рудольфа, жмурившегося от боли. Но тут же получил по рукам. — Лежать, я сказал! Опыта у меня, может быть, и нет, но с теорией я как врач знаком. Я готовился. Просто не ожидал такого богатства, — на этих словах Рудольф рвано выдохнул, опускаясь до конца и упираясь лбом в плечо замершего под ним Давида. Пальцы демона прошли вдоль позвоночника, вызывая дрожь в теле Рудольфа. А потом рука Давида, чуть приподняв его за плечи, дотянулась до совершенно не опавшего от боли члена и нежно провела вверх-вниз. Стон блаженства был музыкой для ушей Давида. Рудольф прогнулся в пояснице, откидываясь назад и опираясь ладонями о матрас, а Давид, не останавливаясь, продолжил поддрачивать нежную плоть. От такого вида Рудольфа Давид утратил контроль. Его клыки удлинились, чернота до конца заполнила радужку, на руках появились когти, и он, коротко рыкнув, подмял Рудольфа, впиваясь зубами куда-то в район сонной артерии, а когтями вспарывая кожу на бёдрах. Последним, что сорвало самоконтроль Давида, стал протяжный стон удовольствия. Тихий, но такой отчётливый. Когда он пришёл в себя, сознавая, что натворил, всё уже было кончено. Сперма Рудольфа забрызгала его почти до самого подбородка, а собственный член ещё содрогался в последнем оргазменном движении. — Ты, ты… — это всё, что смог выдавить из себя Давид, разглядывая совершенно счастливое лицо Рудольфа и быстро затягивающиеся следы собственных когтей на его теле. — Я же говорил, что если сломаешь, сам и починишь. Не знаю, как это работает, но, видимо, вместе со своей любовью ты подарил мне часть каких-то способностей. И теперь на мне всё заживает как на собаке. Нужно будет проверить, это действует на все виды травм или только на незначительные. — Ты что несёшь? Я тебе проверю! Только попробуй! — рыкнул Давид, боясь, что исследовательская натура Рудольфа действительно устремится экспериментировать. — Ну вот! Теперь нормально. А то два слова связать не мог, — рассмеялся Рудольф, оплетая Давида руками и ногами и вжимая в себя со всей силой. — Отнесёшь меня в душ, любовь моя? — соблазняя, как истинный демон-искуситель, зашептал в самое ухо. — А то кажется, что стоять я пока не смогу…
