Фотография

Весна в этом году выдалась теплая и солнечная, и поле на заднем дворе приюта цветет теперь не только желтыми цветками одуванчиков, но и белым, голубым и фиолетовым, если присмотреться. Солнце медленно опускается за горизонт, напоминая Рэю: времени осталось совсем немного. Солнечные лучи цепляются за крону ветвистого дерева, отбрасывая на короткую траву тень, переплетенную как тончайшая нить паутины. Рэй сидит под ним, прижавшись лопатками к грубой коре, и всматривается в напечатанные на страницах буквы, придерживая одной рукой книгу, а второй перебирает пальцами траву, нагревшуюся под ослепительным солнцем, и машинально завязывает узелки. Он боковым зрением видит, как Норман выбирает цветы, чтобы зарисовать их в книге или высушить между страницами книг. Солнечные лучи отражаются от платины волос белым золотом, и Рэю остается только наблюдать. Смотреть на него почти физически больно, но отвести взгляд — еще больнее. Иногда Рэю хочется перестать чувствовать. — Я подумал, это тебе пригодится... когда я уйду. — говорит Норман где-то над головой Рэя, не так близко, чтобы почувствовать дыхание, но достаточно, чтобы почувствовать запах весны. Почему-то от Нормана всегда пахнет весной: чем-то цветочным, свежим и кристально чистым, словно все прекрасное в мире заточено в теле одиннадцатилетнего мальчишки. Рэй не понимает почему, но ему это искренне нравится. В руках Нормана красуется старая тяжелая камера. Он бережно, почти торжественно протягивает ее другу. Рэй не шевелится. Он замирает, словно древнегреческая статуя. Его взгляд падает на камеру, затем перемещается на пальцы Нормана — тонкие, бледные, запятнанные соком одуванчиков. Рэю почему-то очень сильно хочется дотронуться до теплой слегка шершавой кожи. Он долго и пристально смотрит на Нормана, вглядываясь в синеву его глаз, пытаясь отыскать там хоть тень страха или сожаления. Но видит лишь тихую, жертвенную нежность. Рэй молчит. Тишина между ними звенит, натягиваясь, как струна, готовящаяся лопнуть. Он не смеет прикоснуться к камере. — Что это? — наконец спрашивает Рэй, слегка откинув голову назад, чтобы увидеть фарфоровое, пугающее невыносимым спокойствием, лицо друга. — Полароид, — ответ срывается с чужих губ практически беззвучно, словно Рэй сам догадался. — Ты хотел фотографировать. — добавляет Норман спустя секунду. — Оставлять себе моменты. Я подумал, что это... Для тебя важно. Улыбка Нормана мягкая, но в ней все равно читается огромная усталость. Рэй старается не смотреть ему в глаза, словно боясь спугнуть это легкое наваждение, наполненное запахами травы и свежих цветов. Мальчику кажется, что ничего больше в его жизни не имеет смысла. Рэй, наконец, протягивает руку, и его пальцы касаются холодного корпуса полароида. — Ты слишком спокойный. Меня это бесит. — признается мальчик. Он говорит почти равнодушно, но его пальцы предательски сильно сжимают траву, и та жалобно трещит от давления. Ему не хочется смотреть на Нормана, не хочется осознавать, что весна уйдет вместе с ним в кромешную тьму вечности. Норман тихо хмыкает в ответ. Он полностью игнорирует Рэя, опускается рядом с ним на траву и начинает перебирать собранные цветы. Самые красивые он заберет домой в собственных руках аккуратно и бережно, чтобы ни один лепесток, ни один лист и стебель не помялись. Из одуванчиков и цветов, что нравятся ему немного меньше, он сделает венок, и обязательно подарит его Рэю или Эмме. Просто приятная мелочь. Но Рэю все-таки хочется верить, что несколько мелких сухоцветов Норман спрячет между страницами его любимых книг, чтобы Рэй обязательно нашел их, когда придет время. Норман думает и неосознанно мычит себе под нос какую-то мелодию, Рэй вслушивается в это тихое мычание, и почему-то ему ужасно хочется плакать. — Это хорошее место, чтобы жить, — наконец, подает голос Норман, глядя на заходящее солнце. Ветер крепчает, короткие волосы лезут в глаза, и он отворачивает голову от ветра, в сторону Рэя, чтобы они не мешали. Рэй думает: еще немного, и он сделает какую-то глупость, а потом обязательно скажет, что цветов достаточно. Он мысленно торгуется с ветром за каждую секунду, за каждое слово, за все, что хоть как-то связано с Норманом. Слишком мало времени, и слишком много слов, которые Рэю очень хочется сказать. Его руки непроизвольно тянутся к полароиду, чтобы запечатлеть это мгновение. Щелчок и вспышка происходят практически мгновенно, выжигая сетчатку, и Норману приходится проморгаться, чтобы перестать видеть мир вокруг пестрыми пятнами. Фотография выползает из аппарата чертовски медленно с тихим жужжанием, и на ней совершенно ничего нет. На секунду Рэю кажется, что он запечатлел не просто момент, а целую вечность. — Нужно немного подождать, — тихо говорит Норман, замечая, как руки Рэя сжимают пустой квадратик фотокарточки, — чтобы снимок проявился. — Я знаю. Я много читал о работе этих штуковин. Все-таки Рэю не достает терпения. Ему подсознательно хочется, чтобы изображение возникло немедленно, чтобы этот момент — Норман в ореоле закатного солнца, запах цветов и холод пластика под пальцами — застыл навечно, не дожидаясь, пока реальность превратит их обоих в пепел. Норман задумчиво вертит меж пальцев одуванчик. Ветер срывает несколько листьев с дерева, и они кружат вокруг мальчишек, словно мотыльки. Рэй неосознанно вспоминает о неприкосновенных крыльях бабочки — едва коснешься, и пыльца осыплется, лишая насекомое возможности летать — будто в эту секунду это воспоминание действительно ему нужно, а потом он думает о Нормане и о том, что, возможно, никогда не сможет рассказать ему. Рэй закрывает глаза и подставляет лицо солнечным лучам, когда его сердце начинает быстро биться. Норман хочет что-то сказать, но слова предательски застревают в горле. Он откладывает одуванчик в сторону, и его взгляд скользит по профилю Рэя, задерживаясь на едва дрожащих веках. — Посмотри на меня, — просит он. Голос Нормана полон печали, словно им настало время прощаться. Всего несколько секунд, и три слова, которые гораздо короче этих секунд, и гораздо короче его собственной жизни, вертятся у Рэя в голове. Он молниеносно переключает внимание, улавливая взглядом каждый неосознанный жест Нормана. В руках у Нормана теперь уже сухоцвет, припрятанный в кармане и полностью проявившийся фотоснимок. Теперь изображение четкое: Лицо Нормана на фоне поля, залитого солнцем, с той самой мягкой, немного усталой улыбкой, что так разрывала Рэю душу. Он протягивает его Рэю, и почему-то его пальцы дрожат. — Я хочу, чтобы ты запомнил меня таким. — говорит Норман, и его взгляд не отрывается от лица Рэя, словно он сам пытается запечатлеть этот момент в своей памяти. — Ты прощаешься? — голос Рэя предательски дрогнул. Он не берет получившуюся фотографию сразу. — Вероятно, это самая банальная вещь, которую ты от меня ожидал, — предполагает Норман с тихим смешком. Рэй всматривается в фотографию и ему становится грустно. Этот Норман на снимке кажется ему почти живым. — Это не менее прекрасное место, чтобы умереть. — говорит Норман тихо, и его слова уносит ветер куда-то далеко через лес за бетонные стены. — Ты не хочешь уходить. — отвечает Рэй. Это не вопрос, а утверждение, вырвавшееся откуда-то из глубины его естества. Их пальцы слегка касаются друг друга, когда Норман отдает ему снимок: его пальцы действительно теплые и слегка шершавые. Прикосновение получилось неловким и теплым, как хорошее воспоминание. — Люди, которые хотят уйти — просто уходят, не говоря ни слова. Люди, которые уходить не хотят — прощаются. Они хотят, чтобы их запомнили. Это яд, который молниеносно парализует сознание мальчика. — Наверное, ты прав. — помедлив, отвечает Норман. — Но мне нестрашно. Он ловит на себе изучающий взгляд Рэя. Мальчишка чувствует в словах друга ложь. Она была неявной, но Рэй слишком хорошо его знает. — Мне страшно, — признается Рэй. Это чистое, обнаженное признание, почти шепот, который ветер тут же пытается унести. Но Норман его услышал. — Что бы ни случилось, не потеряй себя. Он все еще держит в руках фотографию Нормана — единственное, что останется в его воспоминаниях о весне. И о нем самом.