Мотылёк

— Ты мне солгал! Двенадцать часов истекли, Чэн Сяоши выкинуло из фотографии, но привычная реальность не могла унять эмоций, испытанных там, где он побывал. Чувства бурлили в нём, грозясь перелиться через край, а в памяти вновь и вновь проносились чужие лица. Его с этими людьми ничего не связывало — в реальности они давно погибли, — лишь один кадр и двенадцать часов наедине были хрупким связующим звеном. Но этого оказалось достаточно, чтобы сердце сжалось в грудной клетке так, что больно вдохнуть. Лу Гуан знал обо всём с самого начала, знал и ничего ему не сказал. Если бы Сяоши был в курсе о землетрясении, если бы задолго до полдевятого вечера они предупредили всю деревню, столько людей могло бы спастись. Времени бы хватило и на то, чтобы успокоить панику жителей, и на то, чтобы оказаться далеко от той деревушки. Двенадцать часов возможностей! Неужели спасти столько людей действительно так плохо для настоящего? Этот несчастный посёлок со стариками существует обособленно от остального мира, кому станет хуже, если они проживут немногим дольше? Зачем нужны способности, если они могут только раз за разом наблюдать смерть? Просто чтобы передать сожаления, с которыми кто-то не в силах жить? Как можно довольствоваться малым, когда можно помочь по-настоящему? Чэн Сяоши поднял взгляд на Лу Гуана, но не увидел ни единой эмоции, ни намёка на сомнения на его лице. Лу Гуан был способен видеть то же, что и Сяоши — и даже больше. Так почему сохранял хладнокровие? Как можно знать о случившемся и совершенно не выдать себя? Ни паузами, ни дрожью в голосе, ни задумчивостью — ничем. Лу Гуан говорил обо всём так буднично, будто бы разрушенные судьбы людей не имели для него никакого веса, не вызывали эмоционального отклика. — Пусть ты не можешь изменить прошлое, но ты в силах избавить от сожалений тех, кто выжил. Лу Гуан едва успел договорить, как его настиг мощный удар в челюсть. Дезориентировавшись в пространстве и от силы удара, юноша пошатнулся, в глазах потемнело, место удара отозвалось тупой пульсирующей болью. И он, сделав пару шагов назад, тяжело осел на диван и прикрыл глаза, глубоко выдохнув, пытаясь сквозь боль и лёгкий приступ головокружения вернуть себе ощущение пространства. Ярость Чэн Сяоши вспыхнула подобно спичке и угасла в тот же момент, он опустился на колени и закрыл ладонями лицо. А Лу Гуан, придя в себя, окинул взглядом его опущенные голову и плечи. Внутри него не мелькнуло ни намёка на злость, обиду или раздражение, словно даже если бы Чэн Сяоши избил его так, что не осталось живого места, он бы просто принял каждый удар без сопротивления. Лу Гуану куда больнее видеть, как Чэн Сяоши дрожит, а уголки его глаз краснеют, как ресницы слипаются от подступивших слёз, как срывается голос. Прошлое не изменить — неважно, сколько усилий они приложат, чтобы спасти обречённых людей, станет ли им легче, когда они увидят новостные сводки и поймут, что вместо них умерли другие? Есть ли смысл горевать в настоящем о том, кто умер много лет назад, оставшись запечатлённым на фото воспоминанием? Лу Гуан не посмел бы сказать, что обесценивает жизненную трагедию, чувства или боль тех, кого они встречают. Но все эти люди были всего лишь незнакомцами, на планете миллионы — миллиарды — людей, у каждого есть сожаления, боль утраты, упущенные возможности, не сказанные вовремя вещи. Нельзя спасти всех, невозможно исправить всё, да и кто бы решился на это, зная цену таких изменений? Спасать одних, губить других — разве они боги, чтобы бездумно распоряжаться чужими жизнями? Но Чэн Сяоши, спасая других, готов был потерять себя самого. Разрушить до основания, омыться горечью и болью, стиснуть пальцы на собственном горле так, чтобы не осталось возможности вдохнуть. И Лу Гуан задыхался от этой картины сам. Он бы соврал, если бы заявил, что не за это ценит Чэн Сяоши. Этот вздорный мальчишка, нарушающий обещание беспрекословно слушать его инструкции, был неповторим в своих стремлениях и сочувствии. Лу Гуан никогда не видел никого, кто остался бы таким же самоотверженным после всего, через что удалось пройти. Родители Чэн Сяоши исчезли, из-за его статуса «сироты» и замкнутости, пришедшей с утратой, мальчишка долго не мог завести друзей. Цяо Лин говорила, что кроме неё никто за столько лет не стал другом Чэн Сяоши, не считая его, и Лу Гуан сильно сомневался, что сам Сяоши был тем, кто отвергал дружеские намерения других. Он рос один и мог закрыться, мог поставить свою боль выше остальных, она же, в свою очередь, за столько лет могла обратиться обидой. Той самой, когда вместо того, чтобы сопереживать другим, думаешь: «твое несчастье не сравнится с моим» или «теперь не мне одному больно». Но Чэн Сяоши никогда не желал никому ни страданий, ни боли, ни зла, ни той же судьбы, что настигла его. Наоборот, едва он видел, что кто-то может оказаться в той же ситуации или переживает те же трудности, мгновенно переносил это на себя — и эмоции в нём вспыхивали, выплёскиваясь наружу. Такие яркие, искренние, неподдельные. Чем больнее было Сяоши, тем меньше он хотел, чтобы кто-нибудь испытывал то же самое. Пока люди заботились о себе и своих бедах, пока повторяли «я» и «у меня», пока искали в общении выгоду — Чэн Сяоши готов был костьми лечь, не попросив ничего взамен. В их работе это становилось огромной проблемой, рискующей нарушить естественный ход вещей, но Лу Гуан понимал, что не способен всерьёз разозлиться на этого неугомонного мальчишку. Он готов сколько угодно разгребать последствия, придумывать выходы из ситуации, пока Чэн Сяоши в порядке. И терпеливо повторять одно и то же: прошлое — неизменно, будущее — неподвластно. В надежде, что когда-нибудь Сяоши поймёт, что цена за спасение погибших в прошлом высока, что взамен сохранённой жизни появится утраченная, как ты не крутись, как не плачь, не кричи, не протестуй и не размахивай кулаками. Жизнь не меняется от того, что у тебя есть необыкновенная сила — ты всё ещё маленький человек в огромной неконтролируемой Вселенной. И чем больше ты ей противишься, тем больнее она будет тебя бить о землю лицом. Но если Чэн Сяоши пока не готов принять это, если хочет пытаться бороться — Лу Гуан будет рядом. И когда реальность окончательно поглотит Чэн Сяоши, он не позволит свету внутри этого отчаянного человека погаснуть. Тому свету, к которому Лу Гуан тянется, как ослеплённый им мотылёк. Люди, окружающие его, говорили, что он невероятно сдержан и мыслит не по годам. Хвалили его самообладание и умение принимать тяжёлые решения, которые принять не каждому бы духу хватило. Никто не знал, что если бы на одной из чаш весов оказался Чэн Сяоши, а на другом — то, как «надо» и «правильно» поступать, это хвалёное самообладание разлетелось бы в щепки. Лу Гуан вопреки всему выбрал бы Чэн Сяоши. Прошлое, настоящее, будущее — пусть идут, как им угодно, складываются как хотят. Но если эта реальность решит забрать у него Сяоши, он самолично растопчет понятие порядка.

«Только не он».

Если их действия приведут к тому, что угроза коснётся Сяоши, Лу Гуану будет все равно. Порядок уже будет нарушен, какие правила им дальше соблюдать? Но пока всё хорошо, Чэн Сяоши может считать его бездушной сволочью, может осуждать за то, что у Лу Гуана не разбивается сердце от несчастных людских судеб, может бить его по лицу и кричать. Лу Гуан поднялся с дивана, сделал пару шагов по направлению к Сяоши, опустился на одно колено, обнимая юношу за плечи. Тот вздрогнул, склонил голову ещё ниже, сжал в пальцах ткань его рубашки и в конце концов уткнулся в плечо. Сяоши дрожал так сильно, словно за окном была суровая зима, однако ни слезинки не проронил — вероятно, он выплакал всё, пока был в фотографии, осознавая утрату за утратой. — Какой вообще смысл в этой силе, если мы… никого не можем спасти? — тихо, с неприкрытым отчаянием прошептал Сяоши. И горечь его эмоций ударила Лу Гуана под дых, он прикрыл глаза, силясь нащупать хрупкий баланс, притянул Сяоши ближе, будто в объятиях хотел спрятать от всего, что ему пришлось пережить. Будь его воля — он бы сам проникал в фотографии, сам исполнял задания, на себе нёс тяжесть каждого выбора. Только стало бы Чэн Сяоши легче? Даже будучи сторонним наблюдателем, он бы точно так же утопал в эмоциях, плакал от жгучей несправедливости, твердил о возможности другого исхода. Лу Гуан не мог ответить на его вопрос, он перевёл ладонь с плеча на спину, успокаивающе погладив, и глухо спросил: — Почему ты не вышел из фотографии, когда всё понял? Он ведь предлагал ему уйти, предлагал сбежать, если не может вынести происходящее. Послания были переданы, ничего сделать уже было нельзя, так зачем было оставаться и терзать себя сильнее? Ради чего? Чэн Сяоши неожиданно отстранился, он поднял голову, во взгляде его отразилась искренняя растерянность. — Ты правда не понимаешь? Лу Гуан, неужели тебе наплевать на жизни всех этих людей? Даже если считаешь, что не можешь спасти, тебе не больно? — юноша ткнул пальцем ему в грудь, будто пытался выбить эмоции силой. — Что бы не происходило, ты всегда себя так ведёшь, почему? Растерянность сменилась непринятием, Сяоши вглядывался в его лицо столь внимательно, словно не хотел отказываться от попыток найти эмоциональный отклик на свои слова. Лу Гуан не смел отвести взгляд, только вот долгожданных эмоций или осознаний Сяоши было не суждено увидеть.

«Потому что я должен оставаться сильным, чтобы защитить тебя.

Мне нельзя ломаться от каждой трагической судьбы».

«Что будет с тобой, если я засомневаюсь хоть на секунду?»